Читать книгу "Бывшие. Опять ты!"

Глава 4.

– Или можем где-нибудь с тобой посидеть, – говорит Сафонов, сунув руки в карманы. – Поговорить.

– Я не…

– По работе, – перебивает он. – У меня есть ряд вопросов.

Черт, точно.

Нам же теперь есть что обсудить, кроме оценок Лизы и ее здоровья.

С тех пор как эти темы перестали быть актуальными, наше общение встало на паузу. А о чем было говорить?

Лиза теперь цветущая молодая девушка, живет отдельно, чувствует себя отлично, учится сама для себя, в порочащих связях не замечена (может, они, конечно, и есть, но мне она как нормальный ребенок ни о чем таком не рассказывает, и правильно делает!)

– Завтра, – со вздохом говорю я. – Давай встретимся завтра. Сегодня я уже не в состоянии нормально думать.

«И общаться с тобой», – мысленно добавляю я.

– Договорились, – кивает Сафонов. – Проводить тебя?

– До номера?

– Ну да.

– Нет, спасибо.

Я нажимаю кнопку.

Пока мы разговаривали, лифт уже уехал на верхние этажи. Придется подождать.

Сафонов никуда не уходит, стоит тут, рядом со мной. И непонятно, то ли он сейчас тоже поедет к себе в номер, то ли просто из вежливости ждет, пока я сяду в лифт, а сам потом куда-нибудь пойдет.

На технопати, например.

Или кататься с гор.

Стоп, а Сафонов вообще умеет кататься? Насколько я помню, слова «лыжи» и «сноуборд» от него никогда не звучали.

А я как бы его знаю с первого курса универа! Полжизни практически.

– Слушай, а что ты вообще тут делаешь? – спрашиваю я, не справившись с любопытством. – Ты же вроде никогда горами не интересовался.

– Интересовался. Я всегда хотел научиться кататься на горных лыжах, у нас на работе многие ездили. Каждую зиму, а некоторые и по два раза за зиму. Меня тоже звали.

– Звали, – повторяю я, и почему-то это звучит так, как будто я его обвиняю. – Но ты не ездил. А почему?

– А куда бы я поехал, Кать? – вопросом на вопрос отвечает Сафонов. – Одному ехать – как-то эгоистично, ты бы первая меня прокляла, если бы я так сделал. А тащить на горы всех вас: Лизку с ее астмой, и тебя, которая в гробу все это видала – тоже полный бред. Да и опять же это деньги. Логичнее было их потратить на что-то, нужное всем.

Я растерянно хмурюсь.

Мне всегда казалось, что из нас двоих обычно я была тем, кто отказывался от того, что хочется, ради семьи. Отказывался от образования, карьеры, ночного сна, свободного времени…

Мысль, что и Сафонов не жил прям той жизнью, о которой мечтал, кажется непривычной.

– И что, как только мы развелись, ты сразу поехал на лыжах кататься? – ехидно спрашиваю я.

– Не сразу, – пожимает он плечами, игнорируя мой сарказм. – Через год примерно. Купил себе экипировку, взял хорошего инструктора, ну и все. Научился. Сейчас каждый январь катаюсь.

Каждый январь, значит.

И почему Сафонов был против развода? Вот как хорошо ему сразу стало. Хочешь – на лыжах катайся, хочешь – с молодыми девочками заигрывай. Никто и слова не скажет.

Веселая жизнь свободного мужчины.

– Мог бы и Лизу с собой взять, – из вредности сообщаю я. – Может, ей бы тоже понравилось.

– Я звал, она не захотела.

Звал?! А мне она ничего не говорила.

– А ты сама как? – спрашивает Сафонов. – Катаешься или просто за компанию со своими приехала?

Лифт открывается на первом этаже, и я с радостью хватаюсь за этот шанс не отвечать на вопрос.

– Ой все, я поехала.

– Завтра, – напоминает он.

– Да, завтра.

– Хорошего вечера, Катя.

– И тебе, – говорю я, следя за тем, как закрываются двери, отрезая меня от бывшего мужа.

Наконец-то можно выдохнуть.

У себя в номере я падаю на кровать, беру телефон в руки и вижу пропущенный от Лизы. Наверное, звонила, когда я в лифте была – там почему-то связь плохо ловит.

Перезваниваю и невольно улыбаюсь, когда слышу ее звонкое «Привет, мам!»

Мне кажется, нет таких слов, чтобы описать, как я люблю мою дочь. И с каждым годом все сильнее и сильнее. В ее малышковые годы эта была любовь-удивление, любовь-умиление. Дошкольные и школьные годы прошли под знаком яростной любви, замешанной на страхе потерять нашу девочку. Именно тогда были первые, самые сильные приступы астмы. Первые вызовы скорой. Первые ночевки в больнице после особенно страшных приступов.

Когда Лиза была подростком, надо было любить ее вопреки. Вопреки истерикам и выкрутасам, вопреки угрозам бросить школу, вопреки жуткому кризису, которым она отреагировала на наш развод.

И вот сейчас, хотя моя дочь взрослая и я ее люблю как интересного классного человека, в этом чувстве все равно спрятаны – как в матрешке – и все те любови, которыми я любила ее в разные периоды ее жизни.

– Привет, зайка, – говорю я.

– Как ты долетела? Нормально устроились?

– Да, все хорошо. Я тут… – колеблюсь, но все же признаюсь: – Я тут папу твоего встретила.

– Да ты что? – весело удивляется дочь. – Ничего себе. С Мариной?

– С какой еще Мариной? – напрягаюсь я.

– Марина – это папина… – Лиза задумывается. – Ну девушка, наверное.

Девушка? То есть, она молодая? Они с Сафоновым вместе? И давно? Они живут вдвоем или просто встречаются?

Моя голова буквально взрывается вопросами.

Но я сама себя останавливаю и напоминаю: мне нет дела до личной жизни моего бывшего мужа. Мы давно уже чужие друг другу люди.

– Я не видела никакой Марины, – говорю я максимально отстраненным тоном.

– Ну тогда забей, – легкомысленно отмахивается Лиза. – Он, наверное, один поехал.

Один.

Или она его ждала в номере.

Или рассекала в это время снег на склоне – красивая и изящная.

Марина…

Неприятное имя какое-то.

Не мог кого-то поприличнее найти?

– Лиз, а почему ты не говорила, что папа тебя тоже звал кататься? – спрашиваю я.

– А зачем? – удивляется дочь. – Я же все равно не поехала. Это он тебе сказал, да? Вы что, наконец-то начали разговаривать друг с другом?

– Так. Перекинулись парой фраз.

Я почему-то не хочу говорить Лизе, что нам с Сафоновым теперь придется работать вместе. Непонятно, как она это воспримет.

Когда мы разводились, Лиза переживала это очень тяжело, но никогда не говорила обычных для ребенка в такой ситуации фраз: «хочу, чтобы вы с папой снова были вместе», «хочу, чтобы мы опять были одной семьей».

Наоборот, в самую первую неделю, когда Сафонов съехал наконец на другую квартиру, Лиза пришла меня обнять перед сном и тихо сказала:

– Так лучше.

– Что лучше? – спросила я бессмысленно.

– Лучше, чем когда вы с папой все время ругались.

Я чудом не разревелась. Обняла ее крепко и так же тихо сказала:

– Да, зайка. Так и правда лучше.

Ревела я уже потом, когда Лиза уснула. И в этот день, и на следующий день, и еще месяц точно.

Наверное, дочка это замечала. Может, поэтому первый год она с Сафоновым общалась очень неохотно.

Но потом и я успокоилась, и ее подростковый кризис прошел – в общем, все стало легче. Сафонов тоже не сидел без дела: он активно интересовался ее школьными делами, ее увлечениями, и дочка оттаяла. Они стали ближе, стали чаще созваниваться. С папой Лиза проводила выходные, часто уезжала к нему на каникулы, он возил ее в Турцию и в Испанию, а на окончание школы подарил маленькую квартиру-студию.

Сафонов – хороший отец. Это факт.

Но еще один факт, что таким хорошим он стал только после развода. До этого дочь была исключительно на мне, а его делом было зарабатывать деньги и подниматься по карьерной лестнице.

Еще одна причина, почему у нас все поломалось.

– Мам?

– Да, прости, – спохватываюсь я. – Что ты сказала?

– Неважно, – обиженно бурчит Лиза. – Ты меня все равно не слушаешь.

– Я просто устала, зайка. После перелета всегда такое чувство, что ты как вареный.

– У меня нет такого чувства, – возражает Лиза. – Мы когда в Испанию летали, я в этот же день на море пошла и купалась.

– Ну значит, дело просто в возрасте, – усмехаюсь я.

– То есть, когда ты была как я, тебе тоже было легко летать? – с сомнением спрашивает дочь.

Я едва не фыркаю в голос.

«Милая! – хочется мне сказать. – Когда я была, как ты, мне было не до полетов. Я обнаружила на своем тесте две полоски, и нам, вместе с твоим папой, пришлось немало потрудиться, чтобы эти две полоски потом могли летать в Испанию, Турцию, к черту на кулички и вообще жить свою лучшую жизнь».

– Зайка, – говорю я вместо ответа, – я уже не очень помню. Ты лучше скажи, как ты. Тебе там не грустно одной?

– Мам, ну я же не одна.

– А с кем?

– С подружкой, – быстро говорит Лиза. Подозрительно быстро. – Из группы.

– Ладно, – с некоторым сомнением соглашаюсь я, а сама думаю, что надо бы посмотреть на эту «подружку».

А то у меня когда-то тоже была такая «подружка из группы» – а потом пришлось свадьбу играть и уходить в академ. Такого своей дочке я точно не пожелаю.

Мы прощаемся с Лизой, и я пишу Андрею, что у меня разболелась голова и что пойду пораньше спать.

Он мне ничего не отвечает, но уже через несколько минут стучится в мой номер.

– Что? – недовольно спрашиваю я, открыв дверь.

– Если мы хотим с утра кататься, надо сейчас в прокат успеть, – говорит Андрей бодро. – Он с восьми работает, а в восемь мы хотели уже на горе быть.

Мыхотели?!

– Это слишком рано, – твердо сообщаю я.

Андрей тяжело вздыхает.

– В восемь тридцать, – говорит он с таким видом, как будто идет на гигантские уступки. – Но не позже. А то знаешь, какие очереди будут на подъемник?

Я не знаю и знать не хочу, но почему-то думаю о том, что Сафонов же что-то нашел в этих катаниях с горок. Вдруг и мне понравится?

– Ладно, – неохотно соглашаюсь я. – Пошли в прокат.

В прокате молодой улыбчивый пацан лет двадцати спрашивает:

– Лыжи или сноуборд?

Смотрит он при этом на Андрея.

– У меня есть своя доска, – небрежно поясняет Андрей. – Нам бы для… дамы что-то подобрать.

Слово «дама» меня раздражает.

Оно тут вообще не к месту.

Пацан нахально мерит меня взглядом и заявляет:

– Ну, те, кто в возрасте, у нас обычно лыжи берут.

В возрасте?!

Ах ты мелкий засранец.

Да я в первенстве университета по спортивному ориентированию участвовала! Ну да, не победила, и да, это было бог знает когда, но участвовала же!

– Мне сноуборд, – цежу я сквозь зубы.

– О, Катя! – бурно радуется Андрей. – Ты решила встать на доску! Кайф.

Решила, ага.

И помоги мне Господь как-то пережить теперь это решение.

Глава 5.

– Вот! – бодро говорит Андрей, пристегивая последнее крепление и выпрямляясь. – Смотри, и совсем несложно, правда?

Теперь мои ботинки накрепко прицеплены к цветной доске. И я вместе с ними.

– Кажется, так когда-то в древности людей казнили, – задумчиво сообщаю я. – Привязывали им к ногам камень и сбрасывали в воду.

– При чем тут это? – не понимает он.

– Не при чем. Забей, – вздыхаю я.

– Самое главное, – важно рассказывает он, – не стоять прямо. Колени должны быть мягкие, как будто ты чуть-чуть присела. Под ноги не смотри, смотри вниз по склону. Хочешь остановиться, давишь на пятки. Хочешь поехать – переносишь вес вперед.

Я пытаюсь и тут же бесславно падаю в снег.

– Вот ты кстати правильно упала! – радостно говорит Андрей, помогая мне подняться. – На бок! А на копчик не надо падать, а то перелом может быть.

Перелом?!

Черт.

На такое я не подписывалась.

Кажется, все-таки стоило взять лыжи. На них я хотя бы в школе каталась.

Я встаю, пробую еще разок и снова падаю.

– Катя, соберись. Это несложно, – уже более раздраженно говорит Андрей. – Наклонись вперед – и все. Доска сама поедет.

– Не торопи меня, – огрызаюсь я.

Медленно переношу вес с пяток на носки и обратно. Кажется, принцип понятен.

Начинаю ехать вниз по склону – о-о-очень медленно и аккуратно. Как семидесятилетняя бабуля за рулем.

– Наконец-то! – радуется Андрей.

Какое-то время он едет рядом со мной, а потом показывает рукой вниз и кричит:

– Встретимся там.

– Почему?

– Я не могу так медленно ехать. Скучно!

И не успеваю я ничего ответить, как Андрей прибавляет скорость и какими-то лихими виражами начинает спускаться вниз.

Кажется, это называется «менять кант».

А может, я что-то путаю.

Вскоре я уже вижу только ярко-голубое пятно андреевской куртки, а мы со сноубордом продолжаем медленно и печально катиться вниз.

В целом это даже неплохо. Склон довольно пологий, снежок пушистый и красивый, а солнце бесстыдно яркое, как весной.

Я увлекаюсь, начинаю ехать быстрее, и мне тут же становится страшно.

Переломанный копчик уже видится мне в моих страшных кошмарах.

Резко затормаживаю, переводя вес на пятки – и останавливаюсь. Совсем.

Пытаюсь опять поехать, но не получается. Впереди маленькая горка, и я затормозила как раз перед ней. А должна была, наверное, заехать в нее на скорости.

А теперь уже никак.

Ни вперед, ни назад.

Упс.

Я растерянно оглядываюсь.

Мимо меня проносятся люди. На сноубордах, на лыжах, есть совсем дети, есть постарше, один даже с длинной седой бородой.

Никто не останавливается, один даже задевает меня плечом так, что я чуть не падаю.

– Мешаешь! – кричит он.

– А я что сделаю? – ору я ему в спину.

Ну реально, что я сделаю?!

Были бы лыжи, можно было хоть палками оттолкнуться. А тут палок нет, обе ноги прикованы, стоишь как дура, еще и других людей бесишь.

Можно, наверное, попробовать отстегнуть ботинки, но я ведь потом их даже обратно не смогу застегнуть!

Боже, как ужасно.

«Зачем я вообще сюда поперлась? – в панике думаю я. – Ну вот зачем? Что я и кому хотела доказать? Еще и этот Андрей гребаный. Затащил меня сюда и свалил. Скучно ему, видите ли, стало!»

– Женщина, в сторону отойдите, если не едете! – опять кричит мне кто-то за спиной.

– Да не могу я! – тоже срываюсь на крик я.

Девушка в алом лыжном костюме презрительно меня объезжает, кинув мне еще пару неприятных слов, и в тот момент, когда я уже готова сорвать с ног эту хрень и топать вниз пешком, потому что хуже уже быть не может, я слышу сзади еще один голос.

Знакомый, как собственное отражение в зеркале.

– Катя?

Твою ж налево.

Последний, перед кем я бы хотела опозориться, это Сафонов. И именно его судьба мне и прислала.

За что?! Где я так провинилась?

– Не я это, – бормочу я раздраженно себе под нос.

Но бывший муж все-таки тормозит рядом со мной, весь такой на лыжах, в шикарной черно-бирюзовой куртке, и приподнимает зеркальные очки.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

– Я застряла, – неохотно объясняю я.

Сафонов оглядывает меня.

– В каком смысле? – уточняет он.

– В таком, что я не могу дальше ехать. Видишь – там горка. А я уже остановилась.

Он задумывается, машинально выставляет вперед руку, не позволяя проезжающему мимо лыжнику меня задеть, и я вдруг вопреки всему – вопреки стыду, злости, беспомощности – чувствую облегчение.

Мой бывший муж очень тяжелый человек. С невыносимым характером.

Но я на миллион процентов уверена, что он меня тут не бросит.

– Так, – говорит Сафонов решительно. – Я понял. Берись за мою палку, я тебя дотащу.

– Мне нельзя хвататься за твою палку, мы вообще-то разведены, – мрачно шучу я.

Андрей бы на такой уровень юмора только закатил глаза, а Сафонов откровенно ржет.

– Ну тогда давай за руку, – отсмеявшись, говорит он и сам берет меня за запястье, чуть выше перчатки. – За руку точно можно.

– Можно, – эхом повторяю я.

Бывший муж тянет меня за руку, и я наконец трогаюсь с места.

Забираюсь на ту самую горочку и ору ему:

– Дальше не надо!

Сафонов отпускает меня, и вниз я съезжаю сама.

Быстро съезжаю! Не то что до этого!

Не потому что мне не страшно – мне очень, блин, страшно! – но ведь Сафонов смотрит.

Я и так уже застряла посреди горы, как дурочка, надо хоть сейчас показать ему, что я вообще-то еще ого-го!

Рассекаю на сноуборде, живу свою лучшую жизнь и… да твою же мать!

Я не удерживаю баланс и лечу в снег. Вовсе не боком, как учил меня Андрей, а спиной. А если еще точнее, то задницей.

Но копчик вроде жив. Вот и плюсы пышной попы – страхует при падении.

Лежа в снегу, я верчу головой.

Есть ли шансы, что бывший муж уже свалил с горы и не видел моего позора?

– Помочь?

Ноль шансов.

– Ты следишь за мной что ли? – со вздохом спрашиваю я.

– Нет, просто сзади ехал. Давай руку, помогу встать.

– Я не беспомощная!

– Я в курсе. Давай руку.

Я презрительно фыркаю и ожесточенно дергаюсь, пытаясь подняться сама. Когда на ногах доска, это тот еще вызов.

Но я готова к вызовам! Я можно сказать, создана для них!

– Жук упал и встать не может, – задумчиво говорит Сафонов, с интересом глядя сверху вниз на мои бесплодные попытки. – Ждет он, кто ему поможет. Помнишь, Лиза такой стишок придумала, когда маленькая была?

– Это не Лиза придумала, это Маршак написал, – бурчу я.

– Да? – искренне удивляется он и протягивает мне руку, за которую я машинально хватаюсь. – А я всю жизнь думал, что это она сама.

– Ну ты у нас отец года, тут никто не сомневается, – ядовито сообщаю я, вставая на ноги, и только тут соображаю, что Сафонов специально меня отвлек.

И поднял.

Вот же зараза.

– Спасибо, – буркаю я и снова еду.

Здесь уже нормальный уклон, можно самой стартовать – без его помощи.

Но он все равно держится немного позади меня и кричит «Умница», когда я решительно преодолеваю следующую горку, заезжая на нее, как надо.

Я ничего не отвечаю, но в груди расцветает гордость.

Есть еще порох в пороховницах! Рано меня отправлять на свалку истории!

Так и скажу пацану в прокате, когда буду сдавать этот блядский сноуборд.

У подножия горы мы оказываемся вместе с Сафоновым.

Я качусь на доске, он рядом неторопливо скользит на лыжах.

– Еще разок? – спрашивает он.

– Ни за что. – Я ищу глазами голубую куртку Андрея, чтобы придушить его и закопать прямо у подножия горы, но он куда-то предусмотрительно смылся.

– Испугалась? – Сафонов поднимает очки на лоб и прищуривает свои темные глаза. – Это нормально. Горы они вообще-то не для всех.

– А для кого? Для избранных что ли? – вскипаю я.

Он молча и насмешливо улыбается.

Невыносимо.

– Поехали, – угрюмо говорю я.

Кто-то меня слишком хорошо знает.

Сафонов самоуверенно лыбится и машет в сторону подъемника:

– Вперед!

– Ой нет. – Я вдруг останавливаюсь и машу рукой. – Слушай, я передумала. Это нужно же будет ботинки отстегивать, а я не умею.

– Я помогу. Это должно быть несложно.

– И ехать просто так неинтересно, нужно тогда наперегонки, – вслух размышляю я.

– Давай наперегонки, – кивает он.

– С тобой? – Я фыркаю. – Очень честное соревнование получится! Ты тут уже много раз катался, с инструктором учился и все такое, а я не такая продвинутая.

– Я дам тебе фору, – обещает Сафонов.

– Сколько?

– Тридцать секунд.

– Пфф! Я пошла в номер.

– Минуту.

– Пойдет.

Я сдержанно киваю, но на самом деле с трудом сдерживаю улыбку.

Сафонов ненавидит, когда вдруг срывается то, на что он уже рассчитывал. В таком состоянии с ним проще всего вести переговоры, можно на многое его прогнуть.

Интересно, он сам о себе это знает?

Мы снова поднимаемся наверх.

Сафонов честно встает передо мной на колени и помогает мне пристегнуть ботинки.

– Считай до шестидесяти, – говорю я, надвигаю на лицо очки и стартую.

И, конечно, я еду не быстро. Я же не самоубийца.

И, конечно, Сафонов, повернутый на соревнованиях так же, как и все мужики в мире, вскоре проносится мимо меня.

– Поднажми! – кричит он.

– Да щас, – бормочу я, внимательно следя за тем, чтобы снова не застрять у горки.

Когда я наконец спускаюсь вниз, Сафонов там уже замучился меня ждать.

– Не помогла тебе фора, – хмыкает он с очень победоносным видом.

– Поздравляю, – небрежно говорю я. – Тебе же, как всегда, нужно почувствовать себя героем. А на моем фоне это, как всегда, сделать проще всего. Рада была помочь подлечить самооценку.

С его лица мгновенно слетает веселье.

Я тоже его хорошо знаю. Слишком хорошо.

И знаю, куда и как бить, чтобы было больно.

– Забавно, что тебе никогда в жизни не приходило в голову поддаться мне, – задумчиво говорю я. – Мне даже стало интересно: а вдруг ты стал мудрее и дашь мне сейчас выиграть? Собственно, я ради этого и полезла второй раз на гору. Провела эксперимент. Но, как мы только что выяснили, некоторые вещи не меняются.

– Такие, как твой ядовитый язык? – хмуро спрашивает он. – Ткнула меня носом в лужу и легче стало?

Я пожимаю плечами.

Мне тоже уже невесело. И я даже немного жалею, что ляпнула это. Забыла, что не могу его просто заблокировать – нам же, блин, еще работать вместе.

– Конечно, легче, – с вызовом говорю я, отстегиваю ботинки, беру доску под мышку и отправляюсь к прокату.

Если повезет, встречу по дороге Андрея и дам ему сноубордом по башке.

Чтобы думал в следующий раз, куда меня звать на романтическую прогулку.

Глава 6.

– Катя, прости! Ну прости! Я правда не подумал, что ты обидишься! – растерянно повторяет Андрей, которому я все от души высказала.

– В смысле не знал?! Ты бросил меня на горе!

– Почему бросил-то? – искренне не понимает он. – Я просто поехал вперед. И у тебя же все прекрасно получалось, я сам видел!

– Какая разница, как у меня получалось? Ты все равно должен был остаться со мной.

– Должен был. Прости, пожалуйста, – быстро соглашается он. А потом осторожно спрашивает: – А зачем?

– Чтобы помогать мне, – мрачно говорю я. – Если бы я там застряла.

Андрей улыбается, как будто я сказала что-то смешное.

– Катя, на учебной трассе нереально застрять. И травмироваться тоже.

Да конечно!

Будет он мне еще рассказывать!

В моем возрасте травмироваться можно где угодно. Я как-то в супермаркете слишком резко наклонилась к нижним полкам за упаковкой курицы, и у меня заклинило поясницу.

Еле разогнулась, между прочим.

Если уж «Пятерочка» может быть такой опасной, то что говорить про горы?

– Представь, что я затормозила и не смогла поехать дальше, – обвиняюще спрашиваю я. – Тогда что?

– Тогда ты бы просто отстегнула одну ногу и толкнулась вперед. В чем проблема?

Андрей говорит это абсолютно спокойно. В его голосе звучит полная убежденность, что именно так я бы и поступила.

Он ведь не врет. Он реально так думает.

И шквал моих эмоций резко утихает, как будто кто-то убрал с огня кипящую кастрюлю, и вся пена разом осела.

«Андрей ведь вообще не видит во мне нежную девочку, которой надо помогать и которую надо защищать, – вдруг доходит до меня. – Я старше его на десять лет, я выше его по должности, и он меня воспринимает исключительно как взрослую бабу, уверенную в себе на сто процентов. Он не видел, как я реву от беспомощности, он не знает, что я ужасно рассеянная, он не думает, что мне может быть страшно, что я могу чувствовать себя слабой или глупой».

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Нет никакой проблемы, – говорю я ровно. – Просто мы поехали вместе, а ты меня бросил. Это было обидно.

Андрей порывисто обнимает меня и шепчет на ухо:

– Прости, прости, прости. Я не знал, что я тебе так нужен. Теперь буду всегда кататься только рядом с тобой. Хорошо?

– Я больше вообще не буду кататься, – бурчу я.

– Буду надеяться, что ты передумаешь, и завтра мы вместе пойдем на синюю трассу, – мягко говорит он. – Обещаю: не отойду от тебя ни на шаг. Прости меня, идиота, ладно?

– Посмотрим, – неопределенно говорю я.

Но из его рук не вырываюсь.

Я люблю обниматься, а Андрей это делает неплохо. Немного вяло, но зато руки у него теплые. И пахнет он цитрусовым гелем для душа, вполне приятно.

– Ты у меня такая красивая, – выдыхает Андрей и ласково касается губами моих волос. Потом целует лоб, кончик носа и щеку.

Но меня его нежность никак не возбуждает. Даже обидно.

Что это за роман такой, от которого в животе не порхают бабочки?

С другой стороны, влюбиться без памяти легко в восемнадцать, а что делать в сорок? Когда ты уже взрослая и на опыте?

Вроде и стараешься быть романтично настроенной, но то в спину вступит, то про оплату коммуналки вспомнишь. К тому же, слишком хорошо знаешь мужчин и видишь все их недостатки.

«Эй, притормози, Катя, – одергиваю себя я. – С таким подходом реально останешься одна. Снизь планку. Ты же не замуж второй раз собираешься, а просто приятно проводишь время. Развлекаешься».

Может, Андрей и не идеал мужика, но как минимум он умеет открыть рот и извиниться. Даже если не понимает, за что.

А вот от Сафонова извинений как раз было не дождаться.

Он мог притащить мне огромный букет тюльпанов, если чувствовал себя виноватым, мог перевести мне денег на карту, мог заказать на ужин мои любимые суши, но чтобы прям словами выговорить «прости, я был неправ» – нет. Никогда! Для такого его речевой аппарат не приспособлен.

Какие-то врожденные логопедические проблемы, видимо.

И тут я вспоминаю, что Сафонов совсем недавно извинился передо мной. В лифте.

Сказал, что был неправ, когда считал меня непригодной для карьеры в айти.

Что ж, даже если он и соврал, это все равно было приятно.

Может, если бы в тот ужасный вечер он сказал мне «Извини», а не «Сама виновата», еще можно было бы что-то склеить…

– Катя!

– Да? – вздрагиваю я.

– Ты со мной? – недовольно спрашивает Андрей.

Я вдруг понимаю, что он пока он меня активно соблазнял (ну, в понимании Андрея активно), я уплыла мыслями к бывшему мужу.

Браво, Катя!

Пять баллов.

– Все нормально, просто я есть хочу, – неловко говорю я и отодвигаю Андрея от себя.

– А. Ну… окей? – соглашается он. Но по лицу видно, что не очень доволен. – Пойдем тогда на обед?

– Пойдем. Я только накрашусь и переоденусь.

– Я тогда там тебя буду ждать.

– Договорились.

Андрей уходит из моего номера, куда я его вызвала гневным звонком, а я закрываю дверь и смотрю на себя в зеркало.

После сноуборда лицо все еще разрумяненное, свежее, но это не делает его юным. И дело даже не в коже, хотя и она уже подводит. Дело во взгляде – он слишком… слишком взрослый, что ли.

У Лизы в ее девятнадцать глаза сияют счастьем и предвкушением, а в моих глазах – усталость. Ноль наивности, ноль иллюзий, ноль ожиданий.

Плюс темные круги – последствия вчерашнего перелета.

Хорошо хоть с ними можно легко справиться.

Достаю косметичку и начинаю краситься. Основательно так: с тональным кремом, румянами и подводкой. Обычно я просто крашу ресницы, наношу прозрачный блеск на губы, и хватит с меня, но тут вдруг почему-то захотелось.

«Ага, – хмыкаю я, разглядывая свое отражение. – Захотелось ей, ну. И с Сафоновым это никак не связано, правда?»

Неправда.

Конечно же, связано.

Я уже дважды встречалась с бывшим мужем не в самом приглядном виде, и логично, что в третий раз мне хочется быть во всеоружии.

Есть ведь шанс, что мы увидимся с ним на обеде?

Распускаю волосы и старательно их расчесываю.

Перетряхиваю свой небольшой чемодан, собранный на скорую руку, и достаю голубой свитер с красивым вырезом. К нему вместо джинсов надеваю плотную обтягивающую юбку и ботильоны на каблуке, брошенные в чемодан буквально в последний момент.

Вдруг пригодятся.

Ну вот и пригодились.

Критическим взглядом оглядываю себя, поворачиваюсь перед зеркалом. На самом деле неплохо: свитер подчеркивает грудь, юбка красиво обрисовывает бедра, и фигура сразу выглядит женственно.А голубой цвет идеально подходит к моим глазам.

Выхожу из номера довольная.

Гордой походкой направляюсь к лифту, захожу туда, здороваюсь с парой примерно моих лет и ловлю на себе их недоумевающие взгляды. И он, и она одеты по спортивному, и я на их фоне выгляжу слишком нарядно.

«А вдруг тут все так на обед одеваются? – закрадывается мне в голову неприятная мысль. – И одна я как дура нарядилась?»

Я специально не еду на минус первый этаж, где располагается ресторан, а выхожу на втором. Спускаюсь по лестнице несколько пролетов так, чтобы было видно столы и обедающих за ними людей, пару секунд их разглядываю и… да, тут все в спортивном.

Смотрю на стол, за которым сидят наши ребята: из них половина вообще в лыжных штанах, включая нашего начальника Виталю. Сразу со склона пришли поесть, наверное.

И я среди них на каблуках и с декольте.

Да уж… Перестаралась.

Может, мне пойти переодеться, чтобы не выпадать из общей массы? Или фиг с ними?

– Кого ищешь? – спрашивает Сафонов, становясь рядом со мной.

Я вздрагиваю и резко поворачиваю на него голову.

– Уж точно не тебя. Ты и так постоянно около меня появляешься. Реально что ли следишь?

Он хмыкает, а я отмечаю, что он тоже не в спортивном. На нем голубые джинсы и белый свитер, который мне совершенно незнаком.

Так странно – раньше каждую его вещь я знала в лицо. Некоторые из них даже сама покупала. А теперь не только Сафонов стал мне чужим, но и его гардероб.

– Красивая юбка, – говорит мой бывший муж, окинув меня оценивающим взглядом. Почему-то мне кажется, что он думает о том же, о чем и я. – Тебе идет. Новая?

– Ей лет десять, – со вздохом сообщаю я.

– А я ее почему-то не помню.

– Неудивительно. Мы же с тобой никуда не ходили, ты меня помнишь только в домашних штанах и футболках, – огрызаюсь я и запоздало понимаю, что прозвучало это слишком резко. – Прости. Это неважно.

– Но мы и правда никуда не ходили, – задумчиво говорит Сафонов и тоже, как и я, облокачивается на перила. – Думаешь, надо было?

– Нам бы это не помогло, – мрачно говорю я.

Секунду мы оба молчим.

– Твои там, да? – Он указывает рукой в сторону стола, где расположился наш стартап.

– Да.

Сафонов внимательно разглядывает моих коллег, а потом с ухмылкой поворачивает ко мне голову.

– И с кем из этих бедолаг у тебя роман?