Текст книги "Забвение"

Мы проходим внутрь друг за другом.

Делаю очередной вдох и запах сырости меняется на запах старого машинного масла, пыли и чего-то ещё… слабого, но неприятного, как прелая ткань.

Пространство просто огромное в сравнении с туннелями. И, судя по высокому потолку и рядам металлических конструкций, это когда-то было частью подземной электроподстанции. Здесь есть освещение, хоть и тусклое, а ещё старые трансформаторы, наверное, именно поэтому здесь сохранилось частично электричество. Их могли починить.

Не успеваем мы сделать и трёх шагов, как из-за этих конструкций выходят люди. Человек десять, может чуть больше. Разного возраста. Один из мужчин с густой бородой, когда другой годится нам в ровесники, возможно, это брат Хлои, так как их сходство на лицо. Несколько женщин, одна из них с седой косой, другие же помоложе, но все они старше Хлои. Ещё пара детей выглядывают из-за чьих-то колен. Они все одеты так же многослойно и потрёпанно, как Хлоя, но глаза у них… настороженные, почти звериные.

Они поднимают оружие. Кто-то держит нож, топор, огнетушитель… или вилы. Самые настоящие и обычные вилы. Откуда они их взяли только? Огнестрельного оружия никакого не вижу.

– Всё в порядке, – Хлоя делает шаг вперед и кивком головы указывает на нас. – Это я их привела. Они… не причинят нам вреда.

Я цепляюсь за данную фразу, настораживаясь и понимая, что не все люди могут быть настроены дружелюбны в отличии от Хлои.

Спина покрывается холодным потом, не от страха, а от того, что все эти взгляды, как острые иглы, направлены прямо на нас.

Джеймс стоит чуть впереди меня, глаза сузились, подбородок поднят. Парень словно готов броситься в драку в любую секунду. Но на его лице, в отличие от Ника, нет ярости, только выверенное, холодное ожидание.

Ник, напротив, чуть напрягает плечи, но держит руки свободными, возле бедра, где находится нож. Его взгляд цепляется за каждого из них по очереди, оценивая, кто опаснее, кто просто испуган.

А я стою между ними, и у меня возникает странное чувство: будто мы переступили порог не чужого укрытия, а чьей-то раны, в которую нас сейчас пустили… только чтобы понять, стоит ли её зашивать или вырезать заражённое.

Как только они опускают оружие, то обстановка становится менее напряженной.

Видимо, своим приходом мы их всех разбудили.

В центр выходит мужчина, самый старый, лет шестидесяти.

– Кто вы?

– Они из города или из бункера, дедушка. Не мародеры, – отвечает Хлоя.

– Зачем они здесь?

– Я предложила им пойти со мной. Они… пришли зачистить Веллингтон. Переночуют здесь, а утром уйдут. У нас будет три дня, чтобы уйти.

Посмотрев на двух мальчиков, которым лет по девять, думаю о том, куда и как они пойдут? Но если верить словам Хлои, то они уже собирались давно покинуть Веллингтон, значит, план должен быть.

В разговор вступает Джеймс.

– Мы не причиним вам вреда. У нас есть свои запасы. Еду вашу мы брать не будем. Можем даже поделиться, если понадобится. Мы просто хотим переночевать, а утром уйдём. Хлоя сказала, что проведёт нас до других нужных мест.

Взгляд дедушки переместился на неё, и она кивнула, пожав плечами. После этого его взгляд скользит от Джеймса к Нику, затем на меня… словно он ищет что-то в наших лицах или пытается понять, кто из нас лидер.

– Адам, – наконец говорит он, чуть выпрямляясь. – Я за старшего здесь.

Адам обводит нас взглядом ещё раз, задерживаясь на руках каждого, проверяя, какое и где у нас находится оружие.

– Ладно. Проходите.

Только теперь я начинаю по-настоящему разглядывать помещение, замечая и другие предметы интерьера.

В дальнем углу стоят два старых, но ещё крепких дивана, обтянутых выцветшей тканью. Рядом находится низкий стол, на котором аккуратно сложены какие-то книги, карты, несколько банок консервов. Вдоль стены вижу пару самодельных кроватей с матрасами, явно когда-то вытащенными из разных домов. На полу раскиданы детские одеяла, а у стены стоит ящик, наполненный потрёпанными игрушками.

А ещё я замечаю две двери с разных сторон, таких же массивных, как и та, откуда мы пришли.

Мы присаживаемся на один из диванов, пружины в нём тихо скрипят под весом, а ткань пахнет пылью и чем-то терпким, вроде старой кожи.

– Воды? – спрашивает молодая женщина, вынося жестяную кружку, из которой поднимается лёгкий пар, значит, уже когда-то и подогреть успели.

– Нет, спасибо, – отвечает Ник, даже не глядя на кружку. – У нас есть своя.

Взгляд Адама чуть меняется, в нём появляется осторожность, как будто отказ Ника не просто вежливость, а определенный сигнал.

Пожилой мужчина смотрит на него долго, с лёгким прищуром, словно пытается понять, что именно скрыто за этой замкнутостью.

Хлоя начинает свистеть себе под нос, когда другие члены ее большой семьи расходятся, за исключением дедушки. Дети начинают играть между собой.

– Это всё твоя семья, Хлоя? – задаю я вопрос, чтобы как-то разрядить обстановку. Всё-таки эти люди приняли нас в свой дом.

– Да.

– Большая.

– Была больше, но после дня, когда мир пал, нас осталось меньше. Но мы продолжаем держаться вместе, ведь семья это святое.

Девушка улыбается и смотрит на Адама, и в этом её взгляде столько почтения и уважения, что я даже удивляюсь.

Хлоя представляет нас своему дедушки и уходит в сторону, скрываясь за металлическим шкафом.

Детские голоса звучат рядом, и я смотрю на тех самых мальчиков. Они тоже живут под землей, как и я когда-то в бункере. Только условия всё равно колоссально отличаются. Здесь ты чувствуешь себя в постоянной опасности, здесь нет еды, её нужно доставать самостоятельно и много ещё чего.

Дети громко смеются, но этот смех не до конца беззаботный, в нём есть привычка быть настороже, как у всех, кто вырос в мире, где опасность может появиться в любую минуту.

– Так откуда вы? Из города? Бункера? – спрашивает Адам, беря один из стаканов с водой, которую нам предлагала выпить женщина.

– Отовсюду, – отвечает уклончиво Ник.

Взгляд Адама так и сосредотачивается на Николасе. Наверное, дедушка Хлои решил, что именно он и главный. А, может быть, он ему больше всех не понравился, поэтому так и будет следить.

– И из бункера, и из города, – произношу я, стараясь сгладить такой ответ Ника.

Дедушка Хлои кивает чуть более расслабленно в сравнении если бы он это сделал для Ника.

– Не надоедай им своей болтовней, де, – обращается к Адаму Хлоя, что вернулась. – Они устали, и я обещала им, что несколько часов смогут здесь отдохнуть. Утром они уже уйдут. Я провожу и расскажу всё.

Они молча переглядываются, словно за эту короткую минуту ведут диалог.

Адам отходит в сторону и открывает одну из дверей, и я вижу несколько пустых кроватей.

– Тогда пусть проходят сюда. Здесь тише и им не помешают.

Кожей чувствую, как Нику это не нравится, но он встает вслед за мной. Джеймс тоже идет сзади.

– А как же остальные? Кроватей здесь больше, чем нас. Другие спать не будут? – это спрашивает Джеймс.

– Мы разместимся эту ночь на диванах, – доносится ответ Хлои.

Когда мы останавливаемся рядом со входом, то замечаю, как взгляд Ника падает на дверь, а именно на замок.

– Замок есть только внутри, снаружи – нет, – видимо, это вижу не только я, так как тут же звучит голос Адама. И правда, с той стороны только дверная ручка. – Если не доверяете или боитесь, то можете закрыться изнутри.

– Дело не в том, что мы вам не доверяем или боимся, – вдруг говорит Ник, – а в том, что любой замок всего лишь иллюзия. Если кто-то захочет достать, то он достанет. И никакой замок ему не будет помехой.

Адам смотрит на него внимательно, чуть поджав губы.

– Знаешь, Ник, – произносит с дерзкой усмешкой на губах Хлоя, что останавливается рядом с Адамом, – иногда иллюзия важнее правды. Особенно для детей.

– Спасибо за место. Несколько часов сна нам действительно не помешают, – благодарю я.

Адам кивает, его глаза становятся мягче, и он чуть склоняет голову, словно ставит точку в споре.

– Тогда отдыхайте. Утро всегда приходит быстрее, чем этого ожидаешь.

Он уходит, а дверь за ним мягко прикрывается.

Я оглядываю комнату, замечая пять железных кроватей с тонкими, но с чистыми на вид матрасами и тусклым освещением. Больше тут ничего нет. Лишь вытяжка у самого потолка, чтобы воздух хоть как-то циркулировал.

Тут стало значительно тише.

Ник садится первым, но его взгляд по-прежнему цепляется за замок, будто он ведёт с ним невидимый спор.

Я чувствую, как у него внутри всё сжимается, поэтому подхожу и сажусь рядом:

– Всё нормально. Не доверять, это нормально… Но эти люди не кажутся плохими. Да, Джеймс? – тут перевожу взгляд на парня, который увидел что-то на стене и подошел, чтобы изучить её.

– Они странные. Не знаю, плохие или нет, но определенно странные.

– Сейчас все странные, потому что в мире происходит хаос. Нам ещё повезло, что они не попытались нас убить. Рейдеры, в отличие от них, уже рискнули бы.

Он коснулся стены и провел по ней рукой, когда я нахмурилась.

– Что там? – спросил Ник и встал.

– Не знаю… выглядит… – Джеймс замолчал, а Ник подошел к нему. – Видишь?

Ник касается того же места, что и Джеймс две секунды назад, проводит рукой, пальцами.

– Что там такое? – спрашиваю, скрещивая руки на груди и подходя к ним.

Дурное предчувствие поселяется внутри.

– След будто от руки, – сообщает Джеймс. – Словно… кто-то пытался специально исцарапать стену, Шоу.

В этот самый момент, когда Джеймс озвучивает свою догадку, то мы слышим глухой звук за дверью.

Джеймс первым направляется туда и дергает ручку двери, которая… не поддается.

Ник в ту же секунду, без единого слова, достаёт пистолет. В тусклом свете его движения кажутся обострёнными, резкими. А я замечаю ещё кое-что… Вытяжка, единственный выход для воздуха, теперь становится его врагом, ведь из неё сочится сероватый туман, всё гуще, всё тяжелее. Нет… Это не дым. Газ!

Джеймс дёргает дверь ещё раз, яростно, с силой и… бесполезно. Замок не поддаётся.

– Чёрт, – шипит он, упираясь плечом, словно может выбить её.

Как?! Ведь с той стороны не было замка? Если только её чем-то подперли.

– Джеймс, отойди! – рявкает Ник, вставая рядом с дверью и направляя пистолет. Он оценивает угол, чуть наклоняет ствол, чтобы выстрелить в замок без риска отрикошетить в нас.

Зажимаю рот и нос рукой, пытаясь что-то придумать. Масок с собой мы не брали.

Паника подступает, и я чувствую, как сердце стучит так, будто пытается пробить рёбра. Запах резкий, металлический, а лёгкие будто заполняются ватой.

Ник выстреливает первый раз, проверяет, куда попадет пуля, а следом – ещё несколько. И ещё. Пока не выпускает всю обойму. Бесполезно! На двери, как и на замке, почти нет царапин. Только ручку удалось повредить.

Я едва соображаю, голова кружится от первых вдохов газа. Лёгкие протестуют, кашель выворачивает меня наизнанку.

Ник не останавливается. Берет другое оружие и снова стреляет, после бьет рукой в дверь с такой силой и яростью, что звук оглушает не хуже, чем от выстрелов.

Вместе с Джеймсом они пытаются выбить дверь.

В голове крутятся лишь одни вопросы, никаких мыслей, как выбраться отсюда, не приходит.

Кто? Кто это? Хлоя…? Адам…? Или… вся их семья?

Оседаю на пол, как и Джеймс, который встречается со мной взглядом. А ноздри парня раздуваются от злости и бессилия.

Ник ещё держится, продолжает отчаянно и с яростью бить в дверь так, что на ней остаются кровавые отпечатки.

Мир начинает плыть.

Состояние все больше напоминает то, когда мы с Акселем попали в один из очагов.

Я пытаюсь удержаться за реальность, но силы утекают так же быстро, как воздух из лёгких.

– Шоу! – голос Ника гремит, но тут же гаснет, будто проваливается в тишину.

Последнее, что вижу, как Ник разворачивается и делает лишь два шага по направлению ко мне, когда костяшки его пальцев полностью в крови. Секунда… и Ник начинает оседать, сопротивляясь до конца.

Глава 5

Я приоткрыла глаза и тут же поморщилась из-за головной боли, параллельно почувствовав, что мои руки связаны за спиной, а ноги привязаны к ножкам стула, на котором я сижу.

Напротив меня – Джеймс и Ник, которые пока ещё в отключке. Они также связаны.

Чёрт.

Я огляделась, чтобы понять, где мы. В той же комнате? Уже нет.

Тут практически ничего нет. Кругом лишь металл и бетон, только на стенах какие-то крючки.

Холод бьёт в кожу, будто сама комната вырезана из куска льда. Воздух тяжёлый, влажный.

Когда мой взгляд продолжает скользить по обстановке, то в углу замечаю темные пятна. Точно не грязь, а значит… только одно. Кровь.

Стук сердца гулко отдаётся в ушах. Внутри зарождается паника, но я заставляю себя вдыхать медленно, ровно, хотя верёвки врезаются в запястья, словно нож.

Они нас усыпили и притащили сюда. Связали. Для чего? Когда думаю над ответом, то ни одна хорошая мысль не приходит в голову.

Ник был прав.

А я его не послушала. И Джеймс им особо не доверял.

Если бы я не настояла, то… мы могли бы быть в безопасности. А сейчас?! Чёрт!!!

Мы застряли здесь.

Что эти люди собираются с нами делать?

Попыталась немного ослабить веревку, но вышло только хуже. С веревками на ногах тоже ничего не вышло. Я лишь пододвинулась на стуле в сторону.

Прикрыла глаза и прокляла всё на свете, в том числе и себя за то, что поверила Хлои. Она… специально заманила нас сюда. Это догадка вдруг резко пришла в голову. Только для чего именно?

Если бы они и правда были рейдерами, то просто убили бы нас и забрали всё оружие. Кстати, наших рюкзаков нет. Вероятно, они всё-таки забрали оружие и все припасы. Но по неизвестной причине ещё сохранили нам жизни.

Джеймс пошевелился первым. Его ресницы дрогнули, он тихо застонал и попробовал повернуть голову. Взгляд сфокусировался на мне, и я заметила, как в нём вспыхнуло узнавание и тревога.

– Шоу…? – голос слегка хрипловат.

Я кивнула ему, а Джеймс дёрнулся, пробуя разорвать верёвки. Напрасно. Тугие, словно их специально смочили водой перед тем, как затянуть, чтобы ссохлись.

– Где мы?

– Не знаю. Но точно в другой комнате, – кивком головы указываю на стены. – Я пришла в себя несколько минут назад.

Замечаю, как его челюсть сжимается, видимо, парень тоже понимает, что мы попали в дерьмовую ситуацию.

– Кто-нибудь заходил?

– Ещё нет. Они забрали все наши вещи. Но не убили.

– Не убили, – эхом звучит его голос.

– Почему? – задавая этот вопрос, я надеюсь, что у Джеймса есть какие-нибудь предположения, но в течение следующих десяти минут он так ничего и не говорит.

Только выражение его лица постепенно меняется: глаза темнеют, голубизны в них практически не остается, всё затягивает серой пеленой, брови сходятся на переносице, а на шее даже вздуваются вены.

– Джеймс…?

– Все мысли, которые мне приходят в голову, Шоу, ни одна из них тебе не понравится.

Нервно сглатываю и просто продолжаю смотреть на него, не решаясь спросить. Не по тому, что боюсь, а по тому, что скоро и так узнаю сама. Они вернутся.

Ник приходит в себя рывком. Тело его едва дергается, а глаза распахиваются.

Он напрягается, проверяет руки, ноги, цепляется взглядом за стены. И я сразу вижу, как в его глазах появляется тень ярости… тяжёлая, мрачная, будто он готов вгрызться в металл зубами, лишь бы выбраться.

– Где мы? – его же голос глухой, опасный.

– Всё там же, – отвечает Джеймс.

Ник поднимает глаза и тоже замечает крючки на стенах. На секунду его взгляд замирает, словно он додумался до чего-то плохого.

– Шоу, ты как? – это спрашивает, когда отводит глаза в сторону.

– Нормально… – сглатываю и облизываю пересохшие губы. – Ты был прав, Ник… Не нужно было…

Не договариваю, потому что не могу. Но Ник и так всё понимает.

– В следующий раз слушаем меня. – Я на его высказывание могу лишь кивнуть. Главное, чтобы этот "следующий раз" наступил. – Ладно. Значит, ищем выход.

Джеймс хмыкает, но без тени улыбки. Его глаза тёмные, спокойные только с виду.

– Из этих верёвок не выбраться. И стены… – кивок на серый бетон и металл, гладкий и лишённый хоть какой-то щели. – Всё рассчитано. Не первый раз они тут кого-то держат.

Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух слишком сухой, отдаёт металлической пылью. Голова всё ещё гудит после газа, а запястья горят. Я чувствую, как в горле поднимается ком.

Тишина давит, в ней слышно даже, как по потолку где-то далеко бежит вода.

И именно в этой тишине, когда напряжение становится почти невыносимым, за дверью раздаётся скрип металла и шаги. Медленные, чёткие.

Ник мгновенно выпрямляется, взгляд его становится острым, как нож. Джеймс же наклоняет голову чуть вперёд, поджидая.

А я лишь смотрю вперед, на дверь, которая вот-вот откроется.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Ровно четыре чужих шага, чтобы в следующее мгновение металлическая дверь со скрипом открылась.

В проёме появляется Хлоя.

Её лицо… не то чтобы злое. Оно слишком спокойное, слишком ровное.

– Наконец-то очнулись, – её голос ровный, без насмешки, но и без сочувствия. – Хорошо. Сейчас вернусь.

Она тут же уходит, но возвращается в течение следующих пяти минут в компании Адама, неизвестной женщины и ребенка, одного из мальчиков, которых я видела.

За ними закрывается дверь, и Адам с Хлоей останавливаются ближе всех к нам.

– Наверное, вы задаетесь вопросами, – произносит мужчина и обводит рукой пространство вокруг. В его движениях нет суеты.

Женщина, лет сорока, с тонким лицом и запавшими глазами, держит мальчика за плечо, слегка сжимая его пальцами, будто не даёт вырваться. Ребёнок смотрит прямо на нас, и его взгляд… жутко пуст.

– Хлоя молодец. Изначально я был против всяких этих приборов, но она убедила меня в том, какую пользу они могут принести для нас. Вы странники, пришли, чтобы захватить наш город. Думаете, мы позволим? Знаете, сколько было до вас таких? – никто из нас не отвечает, а Адам усмехается. – Много. Одних только мародёров… несколько групп. Их всё посылали и посылали, пока не поняли, что это бесполезно. Каждый, кто приходил, сам выбирал свой путь. Хорошо, что и вы пришли. Значит, место выбрало вас.

Слова падают в тишину, а у меня по спине бегут мурашки. Я слышу, как Ник резко втягивает воздух сквозь зубы, готовый сорваться, но его стул лишь скрипит от напряжения верёвок. Джеймс же смотрит прямо в лицо старику, как будто пытается понять, шутит он или нет.

– Что вы имеете в виду? – мой голос срывается, но я не могу промолчать.

– Мы храним этот город, – отвечает за Адама женщина. Её взгляд тяжёлый, почти фанатичный. – И чтобы зло не поглотило нас, оно должно быть накормлено. Кровь должна быть пролита. Это порядок. Это закон.

Она склоняет голову, и в этот момент мальчик делает шаг ближе. Я замечаю на его тонком запястье следы старых шрамов, будто кожа там разрезана не один раз. Что это такое?

– Мы жертвуем чужими, – продолжает Адам, не отводя взгляда. – Чтобы наши дети жили. Чтобы Веллингтон не пал окончательно.

Меня передёргивает. Всё внутри сжимается в комок, и я едва не рву верёвки на руках, хотя понимаю, что это бесполезно.

Ник хрипло усмехается, но в этой усмешке столько ярости, что даже Адам замолкает на миг.

– Значит, вы оправдываете убийство тем, что «город требует крови»? – его голос звучит, как угроза. – Да вы такие же безумные, как и те, от кого прячетесь. Такие же, как и мародёры, хотя… нет. У тех хотя бы есть цель.

Адама выводят слова Ника из себя, и он подлетает к нему, хватая за одежду и наклоняясь слишком близко.

– Мы не безумны. Мы поколениями жили в Веллингтоне, пока сам Бог не решил нас всех покарать! Он решил, что мы не достойны больше жизни, что люди…

– Вы больны, – произносит спокойным голосом Ник, не давая ему договорить, на что Адам плюет ему прямо в лицо и отходит.

Ник прикрывает глаза, когда уголок его губы дергается.

– Мы, как раз полностью здоровы. Благодаря тому, что помогаем очищать город. Жертвоприношения помогают. Они защищают нас от безумных и от самого дьявола.

– Дьявола? – подаю голос я, привлекая к себе внимание.

– Конечно, – с серьезным видом кивает Адам. – Бог покарал нас, а Дьявол проник в мир, когда он ослаб. Тот, кто всё это устроил, тот, с кого наступила вся эта болезнь, заражение, как вы говорите. Именно так и явился к нам Дьявол.

Он говорит это с таким серьезным лицом и спокойным голосом, что я понимаю, что он, они все, действительно верят в это.

Перевожу взгляд на Ника и Джеймса, и если с последним мы встречается глазами, думая об одном и том же, то Ник смотрит лишь на Адама. Тем самым взглядом, которым в детстве он глядел на Тэйта. Тем, в котором слишком много всего. Всего, за исключением страха.

Адам будто ловит этот взгляд Ника, как вызов. Его губы дрожат, но не от слабости, от сдерживаемой злобы. Дед Хлои резко разворачивается к женщине и мальчику, берет последнего за руку и подводит к нам, чтобы дальше приподнять его футболку.

Я не успеваю даже подумать, зачем он это делает, когда моему взору открывается ужасающая картина.

Его живот… Там кровь и открытая рана, которая будто гниет изнутри. Правда, кожа по сторонам словно иссохла, как было у Дункана. Приглядываюсь и замечаю гниль, серо-зелёные прожилки, от которых поднимается запах сырости и чего-то разлагающегося. Я вижу, как ткань словно дышит, едва подрагивает, будто в ране живёт что-то чужое.

Теперь я понимаю. Его мертвенно-бледное лицо, сероватый оттенок губ, темные круги под глазами. Он живёт на грани смерти каждую секунду.

– Это случилось после того, как мы были вынуждены уйти, – объясняет Адам, и его голос на мгновение дрожит. – После очистки. Люди хотели вмешаться, помешать Божьему делу. Мы ушли в лес. Но там были очаги, заражение. И моему сыну… не повезло. – Адам сжимает плечо мальчика. – Его плоть умирает. Она гниёт изнутри. Но жертвоприношения удерживают его. Они дают жизнь. Бог берёт кровь и даёт взамен дыхание.

Насколько нужно тронуться головой, чтобы думать о таком?

Я почти не слышу конца его слов, только лишь продолжаю смотреть на ребёнка и не понимаю, как он вообще стоит на ногах. Любой другой умер бы через пару часов от такой раны, но он жив. Жив, хотя это уже похоже на чудо… или на проклятие. Да, скорее последнее. Боли должны быть адские при такой ране, но он не произносит ни звука. Почему? Терпит или уже смирился? Да он недавно только играл с другим мальчиком!

Я знаю, что это бред, безумие старика, который выдумал себе оправдание. Раны не лечат жертвами. Такого не бывает. Однако, ему удалось убедить в этом и всех остальных членов семьи.

Как только думаю о семье, то резко перевожу взгляд с мальчика на Адама и обратно. Он сказал… «сын». Хлоя его внучка, а этот мальчик… сын? Этот мальчик ему годится во внуки, даже, возможно, в правнуки.

– Сын? – переспрашиваю я, и голос срывается. – Ты сказал… сын?

Адам оборачивается ко мне. Его глаза блестят странным, нечеловеческим светом. Вместо ответа он подходит к Хлое и кладёт тяжёлую ладонь ей на плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Это наш ребёнок, – спокойно произносит Адам. – Мой и Хлои.

Меня мутит.

– Ваш… – повторяю я, – но она же твоя внучка.

– И что? Моя жена уже не может рожать здоровых детей. Мы уже пытались множество раз. Моя дочь и моя внучка пока справляются с этим гораздо лучше.

– Больной ты ублюдок, – ругается Джеймс, – они же твои… родственники! Ты их совратил и говоришь ещё про какого-то Бога?

Адам отпускает Хлою и подлетает к Джеймсу, которого бьет в лицо со всей силы так, что у Джеймса начинает вытекать кровь из носа.

– Не смей! Даже не вздумай ругаться в присутствии детей и оскорблять меня и Бога!

Джеймс мотает головой, кровь капает с его губ и подбородка на рубашку, а глаза… всё такие же дерзкие, даже сквозь боль.

Я же чувствую, как внутри всё выворачивается от того, что услышала. Грудь сжимает тошнота, голова гудит.

Его внучка. Его дочь. Их дети…

Хлоя не говорит ни слова. Только стоит неподалеку от этого монстра и не двигается.

Ник смотрит на всё это так, будто его душат изнутри. Его глаза почти чёрные, в них не осталось зеленого оттенка, полны мрака, губы плотно сжаты, на скулах играют желваки. Он не издаёт ни слова, но если бы Ник сейчас был свободен, то я уверена, что разорвал бы Адама голыми руками.

Адам выпрямляется, тяжело дыша, и поворачивается ко мне. В его взгляде нет раскаяния, нет стыда. Там только уверенность и какая-то фанатичная гордость.

– Мы продолжаем род. Мы даём жизнь, когда мир сам по себе умирает, – произносит он так, будто объясняет прописную истину глупым детям. – А жертвы защищают нас от гнили. Вы должны понять, что мы не злодеи. Мы избранные.

Джеймс усмехается и сплевывает кровь, после чего говорит:

– Избранные… Да ты просто старый больной ублюдок.

Я бросаю взгляд на Джеймса, не понимая, для чего он нарывается? Нам нужно думать, как выбраться отсюда, а не как вывести ещё больше из себя Адама.

– Приготовьте всё, – он предпочитает в этот раз проигнорировать Джеймса, давая поручение женщине, которая тут же уводит мальчика, скрываясь за дверью. – Возможно, на грани жизни и смерти вы тоже уверуете в Бога и в его миссию.

– А если Бог требует вас, Адам? Вы жертвуете чужими, чтобы сохранить свои шкуры. Может, настоящий грех именно в этом? – это спрашивает Ник.

– Сомнения – это грех. А ты говоришь устами Дьявола.

Я качаю головой, понимая, что он сам себе противоречит. Бог, Дьявол, наказание… Даже понимать его логику не хочу.

Адам тоже уходит, а вслед за ним Хлоя.

Мы остаемся одни.

В воздухе повисает тишина, прерываемая лишь нашим дыханием и сердцебиением.

Взгляд Ника скользит по обстановке, и я вижу, как он обдумывает разные варианты, ищет хотя бы один, тот самый, который поможет нам выбраться.

Джеймс первым нарушает тишину, фыркая и вытирая кровь с губ о плечо:

– Ну вот мы и познакомились не с рейдерами, с чокнутой семейкой. С инцестом, религией и газовой камерой в одном комплекте.

– Джеймс, – произношу я, – сейчас не время для этого.

– А когда, Шоу? Когда нас привяжут к крюкам, как свиные туши? – он усмехается, но в его голосе слышится дрожь, злость и отчаяние. – Лучше я сдохну со словом «ублюдки» на губах, чем в тишине.

Ник поднимает голову. Его глаза всё такие же тёмные, и Джеймс тут же замолкает, но из-за ситуации в целом, а не из-за того, что Ник попросил, скорее приказал.

– Заткнись, – произносит Ник глухо. – Я думаю.

– Думаешь, как выбраться? – спрашиваю тише, чем хотелось.

– Да. Должен быть способ, – отвечает Ник. – Он всегда есть. Вопрос только в том, как.

– Есть идеи, Николас? Не стесняйся, поделись с нами.

Ник снова сталкивается со взглядом Джеймса, и воздух между ними натягивается, как струна. Я же чувствую, как в груди нарастает холод.

К нам возвращаются достаточно быстро. Только Хлоя и Адам вместе с чемоданом и… несколькими чашами. Зачем им чаши? Дверь они оставляют полностью открытой, и так я понимаю, что мы в той комнате, куда вела ещё одна дверь.

Мужчина ставит чемодан на пол и открывает его.

Я сжимаю челюсть, видя, что там. Ножи разных размеров. Ещё нечто напоминающее… колы, только более тонкие, острые и железные. Я бы сказала, что это скорее большие гвозди. И три шприца, каждый наполнен мутной, бледно-жёлтой жидкостью.

Адам берёт один в руки, осматривает на тусклом свету, словно оценивает вино, и с лёгким удовлетворением кивает. Передаёт его Хлое, даже не глядя на неё, а девушка принимает его с дрожащими пальцами, словно это нечто святое.

Мужчина выпрямляется и обводит нас внимательным взглядом.

Останавливается на мне.

– Начнём с самой падшей, – его голос звучит торжественно, будто он объявляет начало молитвы. – Женщина всегда несёт в себе первородный грех. И искупление должно пройти сначала через неё.

– Нет. – Резко роняет Ник, будто выстреливает. Его глаза становятся тёмными, как ночь. – Даже не смейте к ней приближаться. Если кто-то из вас всё-таки подойдет к ней…

– То что? – Адам позволяет себе усмешку, такую… я бы сказала – почти отцовскую. – Ты связан и беспомощен. Бог смотрит, мальчик. Не угрожай, ты смешон.

– Вы реально все больны, – вступает в разговор Джеймс.

Я сжимаю зубы так сильно, что в ушах звенит. Хлоя подходит ближе. В её глазах нет ни ярости, ни жалости. Она просто выполняет приказ. Я пытаюсь отодвинуться, но ничего не выходит.

– Думаете, вас ждет Рай после всего, что вы сделали? – они не услышат от меня мольбы. Не дождутся. – Нет. Вы будете гореть в Аду.

Хлоя спокойно берёт меня за руку, поворачивает её и без единого лишнего движения вонзает иглу в вену.

Острая боль обжигает, и сразу после в тело проникает холодная жидкость.

– Это не больно, – голос Адама звучит мягко, почти ласково. – Это только средство. Лёгкий наркотик. Он сделает тебя покорной. Твои страхи и сомнения растворятся, и ты примешь истину Бога. Ты будешь всё видеть и слышать, даже чувствовать. Но ничего не сможешь сделать.

– Я… убью тебя… – рык Ника напоминает звериный. – Если Шоу пострадает, я убью вас всех. Тебя, Адам, а после твою жалкую семейку. Я нахрен перебью здесь каждого, в том числе и твоих сыновей!

Адам смотрит на него с едва заметной усмешкой, будто эти угрозы его только веселят.

А я уже чувствую, как в голове мутнеет. Сердце бьётся неровно, мысли расплываются. Звуки становятся вязкими, будто слышу их через толщу воды. И самое страшное, вместе со страхом, от которого не получилось отстраниться, приходит странное чувство покоя.

– … Шоу, держись, – голос Джеймса.

Я выдаю кивок, на это сил ещё хватает, но когда хочу посмотреть на него, то сталкиваюсь со взглядом с Ником.

Он напоминает сейчас тот самый, что у него был в детстве.

Там столько ненависти… и голодной тьмы, черноты, которая будто впитывает в себя каждый отблеск света в комнате. Он смотрит на Адама так, словно уже держит его горло в руках. Это не просто ненависть, это больше напоминает обещание. Обещание боли, обещание смерти.

Уголки губ Ника дергаются, словно он сдерживает звериный оскал, и на миг мне кажется, что он больше не человек. Что-то дикое, жестокое в нём всегда было, но сейчас оно выползло наружу почти полностью.

Адам будто чувствует этот взгляд, но не отворачивается. Только хмыкает тихо, едва заметно, будто смотрит на дикого зверя, заключённого в клетку.

– Развяжи ей ноги, – спокойно произносит он.

Хлоя подчиняется без единого вопроса. Она нагибается, и верёвки спадают, освобождая мои ступни.

Пытаюсь заставить свое тело тут же что-то сделать, например, врезать этой твари, что притворялась нормальной, но ничего не выходит.

Она поднимает меня, ведёт к стене, помогая перебирать ногами.

Когда смотрю на крючки, то они кажутся не просто железом. Толстые, ржавые, они торчат из бетона, словно вырваны из кошмарного сна. Настоящие крюки, черт возьми, как в одном фильме ужасов, что я смотрела несколько лет назад с Мэди. Мы никогда с ней не были трусливыми, но тогда визжали так, что моему отцу приходилось несколько раз проверять нас. Всё ли у нас нормально.