Читать книгу "На глиняных ногах"

Недоверчиво открыв диалог с ним, Ева прочла сообщение, которое ей прислали около часа назад:

«Здравствуй, это Давид. Ты не дала свой номер, и мне пришлось искать тебя здесь».

И ниже еще одно:

«Как насчет того, чтобы увидеться снова?»

Ева наотмашь отложила телефон и уставилась в потолок. Ее сердце взволнованно ускорилось.

«Ну, конечно, – думала она. – Не писал четыре дня, а тут вдруг здравствуйте».

Эта внезапная интервенция в спокойный вечер с подругой выбила ее из колеи. Выбила и снова – да, снова, черт возьми – напомнила о Глебе. С момента их самой первой встречи в московском баре он только и делал, что исчезал, а потом возвращался и находил тысячи объяснений своего отсутствия. Работа, заботы, дела, друзья, проспал, замотался, застрял в пробке, забыл. Опять и опять, по кругу. Месяц за месяцем.

Давид не имел к этому никакого отношения. Он был совершенно другим человеком, у которого, вероятно, и правда могли быть логичные причины, почему он не писал последние четверо суток. Но Евдокия – и она сама это понимала – травмированная прошлыми отношениями, больше никогда-никогда-никогда не хотела даже близко испытывать ничего подобного.

Поэтому первой реакцией мозга было просто проигнорировать Давида.

Но отмалчиваться никогда не было в Евиных правилах. Она имела привычку отвечать даже назойливым туркам, которые периодически писали ей в Инстаграме и ВКонтакте. Всем им она отправляла вежливое сообщение: «Спасибо, мне это неинтересно», – и только потом блокировала. Давид заслуживал как минимум похожего отношения. Так что она взяла телефон обратно в руки и без лишних слов напечатала одиннадцать цифр своего номера.

После этого заказала такси и осторожно разбудила Яшу.

– Я поеду домой, – сказала Ева.

– Оставайся у меня, – еле моргая ответила Ярослава.

– Я не планировала и ничего с собой не взяла. Да и на утро есть планы.

– Тогда сходим в клуб на следующей неделе?

– Давай.

– Круто, – безэмоционально протянула Яша и потащилась следом за Евдокией к входной двери. Там они обнялись, и Ева вышла в подъезд. Чувствовала себя она одновременно и отдохнувшей, и встревоженной.

Когда лифт почти привез ее к первому этажу, телефон в сумочке завибрировал.

«Это Яша, – упрямо сказала она себе. – Наверняка я что-то забыла в квартире».

Но на темном экране высветился незнакомый номер.

Евдокия сделала глубокий вдох, свайпнула вправо и поднесла телефон к уху.

– Алло.

– Привет, – голос Давида на том конце провода звучал иначе, чем в жизни. Как будто ниже обычного. Как будто слегка пленительно.

– Привет.

– Что сейчас делаешь?

– Собираюсь сесть в такси.

– Где именно?

– На Толстом мысу.

– Я сейчас на объездной. Готов подъехать и забрать тебя, если ты можешь подождать меня минут десять. Только скажи точный адрес.

Ева вышла из лифта и встала в холле. Мимоходом кивнула консьержке. Сквозь стеклянные парадные двери она видела шлагбаум и понимала, что такси еще не приехало. Ее дыхание участилось, она не знала, как поступить. Какая-то часть ее сознания – и часть весьма внушительная – просилась на эту встречу. Просилась отменить такси и дождаться Давида. Но вторая часть – не столь внушительная, но знающая себе цену – требовала ему немедленно отказать.

– Ева? – уточнил Давид, не дождавшийся ответа.

Она села на небольшой двухместный диванчик у дверей и взвесила то, что собиралась произнести: оценила, готова ли к последствиям своего решения.

– Давид, – наконец произнесла Евдокия и задумчиво прикусила нижнюю губу, посмотрела в пол. – Послушай.

– Слушаю.

– Почему ты написал мне только сегодня?

– Эм… – Давид явно не ожидал этого вопроса. – Я был очень занят. И вот сегодня утром наконец освободился и полез искать твои соцсети.

Какое ожидаемое объяснение.

– Понятно, – сама себе кивнула Ева. Ей было неловко говорить то, что она собиралась сказать, потому что их с Давидом уровень отношений не предполагал тех требований, которые она к нему выдвигала. Но не выдвигать не могла. Если он должен исчезнуть из ее жизни, то пускай сделает это прямо сейчас, пока еще не успел наследить.

– Я уже сталкивалась с парнями, у которых постоянно были какие-то дела. И я понимаю, что у меня нет никаких прав предъявлять тебе подобные претензии, но молчать не могу, – взвешивая каждое слово, сказала Ева.

– Ты ждала, что я позвоню раньше? – перебив, без обиняков спросил Давид. По Евиной груди от этих резких, ненужно откровенных слов прошлась волна стыдливого жара. Да как можно вот так прямо?.. Да как можно?! Она зажмурилась и сжала кулаки. Но когда заговорила, ее голос не дрогнул:

– Да. У тебя не было моего номера, но я знаю, что тебе не составило бы труда со мной связаться, – и Ева добавила: – Если бы ты по-настоящему этого хотел. Но ты не связался. Я ждала этого во вторник. Ждала в среду. В четверг перестала. Сегодня вообще о тебе не вспоминала, да поделом. Потому что мне не нравится это подвешенное состояние, когда мужчина обнимает меня так, как обнимал ты, и говорит, что хочет увидеться снова, а потом пропадает. Понимаю, что мои ожидания – мои проблемы. Но я не готова к дальнейшему общению, если есть хоть намек на то, что оно продолжит быть вот таким.

На линии стояла тишина. Евдокия слышала лишь, как в сером кожаном салоне включаются и выключаются поворотники.

– Понял, – в итоге сказал Давид. – Наверное, ты права. Я действительно мог найти свободную минуту, чтобы написать тебе раньше.

– Об этом я и говорю.

– Но я правда был занят: сразу после нашей встречи я получил сообщение от партнера и в девять утра поехал в Сочи, чтобы улететь в Москву. Это произошло слишком стремительно, мне нужно было решить кое-какие проблемы на работе.

– Я тебе верю, – просто согласила Ева.

– Но чтобы я приехал, все равно не хочешь?

– Не то чтобы не хочу. Но у меня тоже есть дела. И они не менее безотлагательные, чем твои. И сейчас я еду ими заниматься.

– Я тебя понял.

– Ладно.

– Я напишу завтра.

– Если видишь в этом смысл – хорошо.

– Вижу.

Черт возьми, почему снова так ненужно откровенно?

– Мне пора, – коротко произнесла Ева и, не дожидаясь ответа, сразу закончила звонок.

•••

Когда она села в такси, ее душа все еще была взволнована, но Евдокия цыкнула на это волнение и спешно прогнала мысли о Давиде. Ей нужно было подумать о чем-то другом, чтобы не возвращаться к вот этому его «Ты ждала, что я позвоню раньше?» Пресвятые угодники, какой кошмар. Да его оштрафовать за такую фразу нужно. Или десять суток дать.

Ева выдохнула и прислонилась затылком к потрепанному подголовнику потрепанного Фольцвагена Поло. В салоне приторно пахло ароматизированной елочкой, которая раздражающе болталась у лобового стекла. При одном взгляде на нее Еву начинало тошнить. Поэтому она смотрела не прямо, а вбок, на мелькавшие автомобили, светящиеся фонари, людей и сосны.

Таксист лихачил, без конца перестраиваясь из одного ряда в другой и под нос матеря других водителей. При иных обстоятельствах Евдокия попросила бы его ехать потише, сославшись на плохое самочувствие или что-то такое, но сейчас ей было все равно. Пускай хоть лоб в лоб с кем-нибудь столкнется – может, хоть поумнеет.

«Вряд ли бы ты стала годами страдать и хранить верность одному единственному мужчине, с которым вам тупо не суждено быть вместе», – вдруг прозвучали в голове слова Ярославы. И следом за ними перед мысленным взором предстал незнакомый, но столь дорогой сердцу образ.

Прабабушка Варвара.

Ее строгий профиль с единственного сохранившегося в семье портрета всплыл в Евиной памяти. Голубые – на снимке этого не было видно, но дедушка говорил, что так, – глаза с поволокой, тонкие брови, поджатые узкие губы. Бабушка даже в свои почти шестьдесят была красивой, но казалась суровой и холодной. Казалась не знающей любви.

Дедушка ее побаивался. Сам признавался. Говорил, однажды, лишь однажды она так его выпорола, что он еще неделю сидеть не мог. А причиной стали украденные в огороде у соседа два кочана капусты.

– Я тогда притащил их домой. Радостный, глаза горят. Гордо так положил на стол, а мать как увидела… – Дедушка театрально хватался за лоб при этом рассказе. – Говорит: откуда? Голос – убить им можно. Я говорю: от соседа. Она: украл? Я: позаимствовал. Говорит: неси ремень. Ох и наградила она меня тогда за те кочаны, Дунечка!

– А что потом? – спрашивала Ева.

– Выпорола, сказала, что ворам под этой крышей делать нечего. Откуда, мол, у тебя эти большевистские замашки? Отец узнал бы, да в братской могиле бы повернулся. И выставила меня за дверь вместе с капустой. Пришлось обратно к соседу идти, прощения просить. Как вспомню, до сих пор стыд берет!

– А зачем ты вообще эти кочаны воровал-то?

Дедушка менялся в лице, оживление сменялось печалью, и Ева жалела, что спросила об этом.

– Есть нам было нечего, Дуняш. Есть было нечего. Я таким худым, как тогда, даже через пятнадцать лет в войну не был. Ребра – как постирочная доска.

Варвара мало рассказывала сыну и дочери о себе и тем более об их отце. Оно и понятно: не выдержат, сболтнут лишнего – и здравствуй расстрел, ГУЛАГ. А если не то и не другое (что вряд ли), то им просто жизни не дадут.

Дети долгое время даже не знали ее девичей фамилии – Ефресеева. Не знали, где стояло их разорившееся родовое гнездо. Мать выдала им лишь небольшую порцию правды незадолго до войны. Неясно, что подтолкнуло ее наконец поделиться семейными тайнами.

Дедушка передал Евдокии все крупицы этих драгоценных данных.

В семье Варвары было шестеро дочерей, она одна из старших. Получила образование в Александровском институте. Говорила на немецком и французском. Когда дела ее медленно разоряющейся дворянской семьи стали совсем плохи, устроилась гувернанткой. Как позже оказалось, девочки, которых она обучала, были младшими сестрами молодого и ох какого красивого капитана. Второго сына четы Распадских – двадцативосьмилетнего Константина.

– Сказала, как увидела его – три ночи кряду спать не могла, – заговорщицким тоном делился Евин дедушка. И Еве больше всего на свете хотелось, чтобы он рассказал об этом подробнее. Но у него самого не было больше никаких сведений – только эта единственная фраза, видимо, произнесенная Варварой больше полувека назад. Евдокия представляла, насколько сухо эти слова должны был прозвучать из уст ее прабабушки: вряд ли бы та дала себе волю расчувствоваться при детях.

Граф Распадский был недоволен выбором сына, но свое благословление на брак все-таки дал. Женились. Переехали в усадьбу в Гатчине. В перерывах между командировками родили первого сына – Пашу. Слабенького здоровьем, но очень смышленого и прехорошенького. А через четыре года в Сараево застрелили Франца Фердинанда – и понеслась. Варвара как раз была беременна вторым ребенком – дочерью Ириной.

Революцию супруги встретили порознь. Варя – в Гатчине, Константин – на полях сражений во Франции. Оттуда он слал ей письма, умоляя хотя бы на время уехать из России. Варвара никуда не поехала, проявив небывалую для своего хрупкого телосложения и молодого возраста непоколебимость. Ей было почти столько же, сколько Еве сейчас; на руках – двое детей и третий на подходе. Но единственное место, куда она согласилась отправиться, была Ялта.

В последний раз с мужем они встретились то ли в 1918, то ли в 1919, она и сама не помнила. Много месяцев спустя она узнала, что его расстреляли вместе с другими белыми офицерами. Узнала из газеты. И то – как узнала: догадалась. Имен тогда никто не называл.

– Как же ей тяжело было, деда! – горько вздыхала Ева, и у нее начинала трястись нижняя губа. Дедушка трепал ее за коленку.

– Тяжело. Но кому тогда было просто? Понимаешь, золотце, когда все живут мирно и счастливо, есть время, чтобы раскиснуть и пожаловаться на судьбу. А когда вокруг война, революция, страх и голод – там же уже не поплачешь. Надо всеми силами спасаться и… просто жить.

Денег быстро не стало. Светить драгоценностями было опасно. Что могла, Варвара продала, что-то спрятала, от чего-то избавилась. Все книги и почти все вещи, какие были, постепенно променяла на картошку и хлеб. Когда серьезно заболел старший сын (чем заболел, дедушка не помнил; сказал, что начал жутко кашлять), решила все-таки эвакуироваться в Польшу, но лазеек для этого уже не осталось.

Павел Константинович, в честь которого его брат позже назовет своего сына, умер в возрасте одиннадцати лет. Из трех детей он был единственным, кто был рожден в мирное время. Дедушка Евы даже под старость лет не забывал выпивать стопку водки в день его рождения и день смерти, хотя признавался, что давно не помнит Пашиного лица. А сыну однажды в сердцах сказал, что тот не заслужил носить его имя.

Когда Евдокия думала о двоюродном деде, ее грудь наполнялась такой печалью, что хотелось плакать. И чем старше она становилась, тем горше. Потому что медленно, в соответствии со своим растущим возрастом, она осознавала, в каком отчаянии была Варвара, когда у нее на руках угасал первенец. Первенец, у которого, несмотря на слабое здоровье, были шансы прожить долгую жизнь, если бы та не пришлась на беспощадное начало двадцатого века.

Винила ли Варвара себя за то, что не последовала совету мужа уехать из разваливающейся России? Ох, конечно, конечно, она винила, – думала Ева. Как в таком можно не раскаиваться?

– Почему она не увезла всех вас? – спрашивала Евдокия. – Побоялась?

– Я думаю, Дунечка, она очень сильно любила моего папу, – говорил дедушка. К моменту этих разговоров ему уже было девяносто. Он лежал на диванчике, накрыв колени вязаным пледом, и голос его звучал тихо, скрипуче, старо. Оттого слово «папа» звучало по-особенному мягко. Как будто бы неуместно, но с такой нежностью. В тот момент юная Ева впервые осознала, что жизнь ее дедушки не ограничивалась тем, что он был ее дедушкой. Где-то там, за горизонтом ее рождения, Александр Распадский был молодым мужчиной, юношей, мальчиком, младенцем. И, несомненно, горевал по отцу, которого не успел узнать.

– Любила и думала, что он к ней вернется?

– До самого конца. А когда его не стало, то уже было поздно.

– Но что ее родители?

– Понятия не имею.

– А родители дедушки Кости?

– Как будто бы уехали в первую волну эмиграции, а вот куда – тоже не знаю.

Еве тогда не было знакомо слово «эмиграция», но уточнять она не стала.

Прабабушка Варвара готова была ждать мужа до самого конца.

Уедь они тогда, может быть, и Паша был бы жив? Может быть, и такой нищеты не было бы? Может быть, и капусту воровать не прошлось?

Бабушка – Ева была в этом совершенно уверена – сумела бы прокормить семью где угодно, в любом закутке мира. Даже в уничтоженной Империи ей это удалось, даже в ненавистном Советском Союзе. Уж в Польше или Турции она бы точно справилась, но вот решила иначе.

Хватило бы Евдокии смелости для такого отчаянного поступка? Или она поступила бы гораздо благоразумнее, схватила бы в охапку детей и потащила бы их в безопасное место, подальше от надвигающегося красного террора, голода и нищеты?

Да, Варвара как следует воспитала оставшихся у нее сына и дочь. Да, превозмогая гордость, стала трактористкой и могла кое-как зарабатывать семье на пропитание. Да, обоих отучила, а сына даже смогла отправить в институт. Но какой ценой?

Помимо прочего – ценой мертвого молчания. Никому и никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о своих корнях. Закусить удила, забыть, как сладкий сон, испаряющийся поутру, – и никогда не вспоминать.

Своим детям Александр Распадский рассказал о дворянском прошлом семьи лишь 26 декабря 1991 года, когда в новостях сообщили, что Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию о прекращении существования Советского Союза.

Дождался.

Ему тогда было семьдесят четыре года. Тете Кате – чуть больше тридцати, Евиной маме – двадцать. Они восприняли рассказ спокойно. Тетя Катя говорила – поплакали в обнимку, съездили на могилу к бабушке Варе да и продолжили жить как раньше.

От Евдокии правду уже никто не скрывал. Она не знала даже, в какой момент ей рассказали о дворянском прошлом. Просто сообщили как факт: так и так. Сделать тебе с этим все равно ничего не получится. Но быть в курсе – обязана.

И вот Ева оставалась в курсе. Несла на себе этот крест и не осмеливалась кому-либо его показать. Точно так же, как это десятилетиями делали ее дедушка и его мать.

Из воспоминаний Евдокия плавно вынырнула в свою комфортную, теплую реальность, когда такси подвезло ее к дому. Такие внезапные флешбеки были для нее не редкостью, и она всякий раз потом с недоумением смотрела по сторонам, осознавая, в насколько сытом периоде истории ей довелось родиться. Она никогда не знала голода и безденежья. Ей ни от кого не нужно было бежать и прятаться. Не нужно было провожать мужа на Первую мировую и Гражданскую войну, а сына – на Великую Отечественную. По сравнению с жизнью Варвары Распадской ее жизнь была сказкой.

«Я бы хотела хоть раз поговорить с тобой, бабушка. Показать, как у меня все хорошо», – думала Ева, и мысли о былых временах вымещали в ней все недовольство работой и отношениями. Безответственные клиенты переставали злить, безответственные мужчины – выводить из себя. На душе устанавливался покой. Пережитая в прошлом депрессия, которая нет-нет, да давала о себе знать в настоящем, казалась сущим пустяком.

Евдокия зашла в дом, заперла дверь, вымылась, переоделась и, не включая света в гостиной и кухне, чтобы не выдать свое присутствие Давиду, который мог проехать мимо дома, сразу пошла в спальню. Она хотела немного почитать, но почти литр выпитого сидра быстро опрокинул ее в подушки и уложил спать.

В ту ночь ей не приснилось ни одного сна.

Глава 6. Танго

«Доброе утро».

Евдокия увидело это сообщение утром, как только открыла Телеграм. Оно пришло с незнакомого номера, который мессенджер сразу предложил добавить в контакты. Ева никого в контакты добавлять не стала, как и открывать диалоговое окно.

На дворе стояла суббота – единственный выходной день на этой неделе. И у Евдокии на него были планы. Никакие хорошенькие мужчины со светло-карими глазами и в оверсайз-футболках не могли этих планов нарушить.

Она оперативно привела себя в порядок, закинулась несладкой хурмой и, прихватив спортивную сумку, залезла в машину.

Спустя полчаса, стоя в трикотажном красном платье у станка перед зеркалом, она с большим удовольствием разминала закостеневшую спину. Ох, знала бы тетя Катя, без устали водившая ее на тренировки, что однажды племянница не сможет ни на шпагат сесть, ни танцевать больше часа подряд: сил не хватало, а сердце заходилось от перегруза.

– Тебя давно не было.

Ева посмотрела в отражение зеркала и увидела вошедшего в зал Рому. Он был ее тренером и образцово-показательным ловеласом.

На нем были черные широкие брюки и белая майка, отдающая чем-то итальянским. Выглядел Рома соблазнительно и часто этим пользовался: не сосчитать, сколько своих учениц – особенно тех, что были постарше, – он уложил в постель.

– Работала, – улыбнулась Ева и, закинув ногу на станок, улеглась на нее грудью. Под коленками заныли связки.

– Выглядишь восхитительно, – Рома своим фирменным нарочито-бесстыдным взглядом окатил Еву с ног до головы. Она была к этому привычная, но все-таки на всякий случай проверила лиф платья: убедиться, что ничто ниоткуда не торчит.

– Ты всегда это говоришь.

– Ты всегда восхитительно выглядишь.

– Я знаю.

Конечно, Ева знала. Походы на танцы были сейчас такими редкими, что она готовилась к ним загодя: подбирала наряд, укладывала волосы и даже красилась чуть ярче обычного. Спортивное прошлое до сих пор давало о себе знать и не позволяло приходить на занятия абы в чем.

– Сегодня хочешь помедленнее или побыстрее?

– Ушатай меня так, чтобы в голове вообще ни одной лишней мысли не осталось.

– Оу, – протянул Рома и заговорщицки посмотрел на Евдокию, пока подключал телефон к портативной колонке. – Дорогая, это звучит очень двусмысленно.

– Нет, дорогой, – Ева улыбнулась и убрала ногу со станка, – я просто хочу хорошенько потанцевать.

– Ты ни разу меня не просила об этом в таком ключе. Мне кажется или… ой, у Евдокии Николаевны появился мужчина?

Тренер так насмешливо протянул последнее слово, что Ева не удержалась и показала ему фигу. Ответить ей было нечего: этому пройдохе только дай повод почесать языком. Но Роме и не нужно было никакое словесное подтверждение своих догадок.

– Точно говорю: мужчина! – радуясь воскликнул он. – И судя по тому, что ушатать тебя ты просишь меня, а не его, нам есть о чем поболтать?

– Рома, пожалуйста, – Ева подняла перед его лицом раскрытую ладонь. – Я пришла сюда, чтобы отвлечься, а не чтобы сплетничать.

– Все, понял-понял, – с лица тренера тут же сошли привычные улыбочки, и он сделал то, что делал перед каждым – неважно, индивидуальным или групповым, – занятием и чем вызывал волну ропота среди клиенток. Демонстративным движением расстегнул ремень и резко выдернул его из петлиц. Потом скрутил на кулаке и отшвырнул в угол. Выглядело все это как эпизод из женского романчика, где на обложке красуются мускулистый полуобнаженный мачо и пышногрудая бестия, слившиеся в страстных объятиях. Ева не удержалась и снова показала ему фигу.

Во всем, что делал Рома в присутствии женщин, было столько гротескного сексуального подтекста, что это выглядело даже трогательно. При этом рядом с ним Ева чувствовала себя безопасно: Рома никогда не позволял себе лишнего. Даже на сантиметр не сдвигал руку с ее талии во время танца и никогда не пытался подкатывать. Ему просто нравилось дразниться и этим поднимать самооценку приходивших к нему на занятия дам. Но несмотря на то, что Ева не ждала от Ромы никакого подвоха, все же она понимала: стоит дать ему хоть один намек – и за продолжением дело не постоит. Этот мужчина никогда не упускал своего. И на удивление умел поддерживать дружеские отношения со всеми своими любовницами. Но Ева не планировала становиться одной из них.

Заиграла музыка. Рома расправил плечи, вздернул подбородок и элегантным жестом поманил Евдокию в свои объятия. Она скользнула в них с охотою и намерением оттанцевать всю ненужную суету, которая недавно наведалась в ее жизнь.

После получения звания мастера спорта Ева не занималась больше никакими танцами. Все эти платья, туфельки и зализанные прически так ей осточертели, что она больше не хотела никоим образом их касаться. Но, вернувшись в Геленджик после окончания университета и смерти тети, Евдокия искала любые способы вытащить себя из депрессии. Обратиться к психотерапевту она не догадалась, но догадалась найти студию танцев, где трижды в неделю была как штык. И как штык танцевала один танец, который ее не бесил.

Танго.

Рома – этот сердцеед – оказался единственным человеком в Геленджике и, соответственно, во всей России, который тогда помог Еве не полезть в петлю. Яша была далеко, в Ирландии. Она очень часто звонила и писала, иногда даже посылала к Еве своих родителей с гостинцами, но рядом все-таки быть не могла. И не могла видеть, как Ева горит. А вот Рома мог.

В тот, самый первый раз, Ева зашла к нему в студию со словами: «Мне нужна помощь». «Вижу», – ответил Рома. Евдокия хотела добавить: «Помогите мне вспомнить танго», – но не стала. Потому что поняла, что Рома действительно видит, и эта обманка ему ни к чему.

Первый год Ева занималась стабильно. Для нее это были освободительные минуты, лишенные ужаса и отчаяния. Потом жизнь стала потихоньку возвращаться в нормальное русло: завелось несколько легких знакомств с парнями, пошли заказы на копирайтинге, Ярослава вернулась из путешествия. Ева много гуляла, много спала, много ела, занималась йогой, делала ремонт. Депрессия начала отступать, а вместе с этим сократился и абонемент на посещение студии танцев.

В конце концов занятий в месяц осталось всего четыре: индивидуальные по субботам. Но и те Евдокия периодически саботировала, чему Рома, откровенно говоря, был только рад. В такие моменты он знал, что у его ученицы на душе царит мир и благодать.

Они двигались без остановки, танец за танцем. Ноги Евы то скользили по паркету, то летали над ним так, как могут это делать лишь ноги когда-то профессиональной спортсменки. Все ее движения были кошачьими, заигрывающими, томными. Она не сразу ловила это настроение, но когда проваливалась в него, то начинала чувствовать себя женщиной по-настоящему. Да и Рома весьма этому способствовал: его прикосновения, взгляды – все это говорило: «Продолжай. Ты хороша. Ты очень хороша». И Ева ему верила. И с радостью подчинялась любому движению.

– Каждому мужчине нужно хотя бы немного позаниматься танго, чтобы он научился правильно обнимать свою женщину, – тяжело дыша сказала Ева, когда тренировка закончилась, и Рома впервые за этот час выпустил ее руку. Его грудь покраснела и блестела от пота, шея Евдокии тоже.

– Приводи своего: научим, – подмигнул Рома. – И заставим немного поревновать, разумеется.

– Никого я приводить не буду, – отмахнулась Ева. – Много чести.

– Божечки, да ну что ж он такое натворил? Тебя не было две недели, а уже какой-то гад разбил твое сердце.

– Не разбивал он. Просто повел себя… неправильно, словом.

– Как же это?

Евдокия то ли недовольно, то ли задумчиво потерла подбородок и посмотрела в окно, расположенное под потолком. Рома сидел на полу и пил воду, наблюдая за Евиным лицом. Немного поразмыслив над ответом, она будто на что-то решилась, повернулась к тренеру и требовательно сказала:

– Давай так. Ты встретил девушку, сходил с ней на свидание, все было здорово. Ты предлагаешь ей увидеться вновь и потом от тебя четыре дня ни слуху, ни духу.

– Исключено.

– То есть это красный флаг, правильно?

– Нет. Это исключено конкретно в моем случае: если я иду с девушкой на свидание, это значит, я хочу ее настолько, что сейчас ширинка лопнет.

– Фу, Рома!

– Говорю как есть, – Рома даже не улыбался. Он лишь развел руками, демонстрируя всю серьезность собственных слов.

– Просто для меня это странно. Я бы даже сказала, недопустимо. Сидеть и ждать, соизволит он написать или нет.

– То есть ты его отшила?

– Ну… – Ева припомнила вчерашний телефонный разговор. – Как будто бы да.

– Значит, не отшила, – констатировал Рома.

– Наверное, нет.

– Хм.

Рома поднялся на ноги, взял со столика переносную колонку и засунул в карман штанов. Подпоясался.

– Будь это такая же ситуация, как с тем парнишей два года назад, я бы посоветовал тебе просто с ним переспать, – сказал Рома. – Но раз ты так остро реагируешь даже на его безобидные оплошности, то лучше будь осторожна. По моему богатому опыту общения с женщинами могу сказать, что вы, конечно, абсолютно потрясающие создания, от которых я дурею, но если у вас начинается вот эта истерия вокруг мужика, то лучше сразу ретироваться.

Лицо Евы сделалось недовольным, и она уточнила:

– Ты считаешь, у меня истерия вокруг мужика?

– Нет, – примирительно ответил Рома. – Но он тебя взволновал. А раз так, то переспать и соскочить не получится. Поэтому ты либо блокируешь его везде где только можно и прямым текстом посылаешь, либо позволяешь себе вступить в игру по-крупному.

– Значит, думаешь, надо прогнать?

– То есть второй вариант ты даже не рассматриваешь? – Рома приподнял брови, и они с Евой направились к выходу из зала.

– Нет.

– Почему?

Она призадумалась. На секунду заглянула глубоко в недра своей души и извлекла оттуда неожиданный для самой себя ответ:

– Не хочу больше видеть рядом с собой мужчин, – и Евдокия негромко добавила: – не-хо-чу.

Она ехала домой по объездной дороге с открытыми окнами и от души подпевала Надежде Кадышевой. Волосы хлестали ее по щекам, в ушах гудел ветер и шум резины. Озвученное Роме признание будто сняло с сердца Евы тяжкий груз. Сомнения последних дней рассеялись, за горизонтом из-за облаков выглянуло радостное июльское солнце.

Айфон пиликнул оповещением.

«Давай встретимся сегодня?»

И сразу:

«Я могу забронировать столик».

Ева ничего не ответила. И перевела телефон в авиарежим.

•••

По пути в Голубую бухту Евдокия заехала за финиками, киноа, куриной грудкой и рукколой. В ее планах было по-быстрому чем-нибудь пообедать, прибраться и весь остаток дня валяться в гостиной под кондиционером, перечитывая «Тысячу осеней Якоба де Зута». Потом приготовить себе самый вкусный на свете боул и полезть отмокать в ванную перед завтрашней поездкой. Вставать придется рано, так что и лечь стоит пораньше.

Все произошло ровно так, как Ева и планировала. В завершение выходного, сытая и довольная, она умыла лицо, распустила волосы, разделась и окунулась в теплую сиреневую воду, где только что растворила огромную бомбочку с ароматом «Клубника со взбитыми сливками». Ее щеки быстро порозовели, ступни и ладони перестали быть привычно холодными: отогрелись в сорокоградусной воде.

Обычно в ванной Ева слушала подкасты, вот и в этот раз полезла включить что-нибудь из раздела true crime. Чем же еще щекотать себе нервишки, когда живешь одна в частном доме?

Ей пришлось заново, впервые с самого утра, включить связь, и она ожидала, что это действие отзовется шквалом сообщений от Яши и клиентов. Но нет. В мессенджерах стояла тишина. Евдокия на всякий случай заглянула в Телеграм и проверила: у диалога с Давидом все еще стояла цифра три в кружочке. Значит, ничего нового он ей не писал. Ну и славненько.

Вбив в поисковике Ютуба «Саша Сулим», Ева выбрала ролик об очередном советском маньяке, нажала старт, скипнула рекламу и снова погрузилась в теплую воду, приготовившись слушать и пугаться. Но тут Ютуб пропал, и вместо него на экране высветился незнакомый номер.

«Опять чертовы мошенники», – подумала Ева и взяла телефон в руки. Она имела привычку отвечать на все звонки, даже на сомнительные, и молчать в трубку до тех пор, пока собеседник не начнет диалог самостоятельно. Вот и в этот раз Евдокия приложила телефон к уху и принялась ждать.

– Привет? – через несколько секунд прозвучал голос Давида, и Ева чуть не поперхнулась. У нее под волосами на голове пробежали мурашки.

– Привет, – она подтянула к себе коленки и обвила их свободной от телефона рукой. Возникло чувство, что Давид может каким-то образом увидеть ее в столь безоружном состоянии.

– Ты не отвечала сегодня весь день, и я решил позвонить.

– Была занята, – ответила Ева, параллельно припоминая, как часом ранее танцевала с Усиком в руках под Боба Марли. Давид недолго помолчал, вроде как собираясь с духом.

– Хочу прояснить один момент, – сказал он. – Чтобы между нами не было недопонимания.

– По-моему, его и нет, но давай, – пожала плечами Ева. Хотя на деле ей было очень любопытно.

– Если ты меня динамишь, то скажи прямо, и я не буду больше тебе досаждать.