Читать книгу "Ломщик"

Анатолий Дроздов, Анатолий Матвиенко
Ломщик

Пролог

Дрон пересек границу в полночь.

Его вторжение в воздушное пространство России осталось незамеченным. Планер из композитных материалов не отражал радиоволны радаров ПВО, и к тому же цель была небольшой, трудно заметной на экранах ее станций. Незаметности способствовала и малая высота полета. Если бы кто-то вдруг и услышал стрекотание двух его моторчиков, то ничего не разглядел бы на фоне черного ночного неба.

Но дрон летел над безлюдными местами – в начале марта озера Карелии не слишком популярны и мало кем посещаются. Противоракетными системами прикрыты слабо, а знаменитые комплексы С–400 и С–500 стянуты южнее, ближе к зоне боевых действий, откуда беспилотники массово стремятся проникнуть в небо Федерации. Даже преодолев оборону, они не залетят столь далеко – между Питером и Петрозаводском, тем более что здесь нет большого числа военных и промышленных объектов, представляющих интерес для врагов страны.

Но дрон прилетел из Финляндии, запущенный группой диверсантов Сил специальных операций Украины. Как только новоизбранный президент США Дональд Трамп на время отлучил их от разведданных Пентагона, пришлось опираться на свои, куда менее надежные источники. Несмотря на несмолкающий хор западной пропаганды о «полномасштабном вторжении», российские граждане, да и мигранты, не спешили снабжать Главное разведуправление противника достоверными сведениями и зачастую скармливали откровенную чушь, лишь бы получить причитающиеся евро. В том числе – о стратегическом объекте ВКС России под Петрозаводском.

Пятеро офицеров, получивших задание уничтожить этот объект, прибыли в Хельсинки порознь – как обычные туристы, пользуясь режимом безвиза. Детали планера купили в самом обычном магазине летающих моделей, там же и двигатели, а вот систему управления и взрывчатку привезли с собой, пренебрежительно нарушив местные законы. Как ни пытались финны сочувствовать «жертвам агрессии», но задержание военного с килограммами С–4 точно повлекло бы крупные неприятности для самого агента, а также вызвало бы дипломатический скандал с пославшим его государством.

Но не случилось. Диверсанты беспрепятственно собрали авиамодель с размахом крыла в добрые пять метров, что не труднее, чем сложить гарнитур из «Икеи», установили электронный блок и подвесили взрывчатку. Игрушка, призванная будить интерес к авиации и развлекать владельцев, отправилась в первый и последний полет в Россию, к «особо важному объекту», разведанному неким доморощенным «штирлицем» в русском тылу.

Научный центр «Гелий» Российской Академии Наук, расположенный к югу от Петрозаводска, работал на опережение. Пусть с отсрочками и переносами сроков, но однажды российский или совместный российско-китайский пилотируемый космический корабль совершит посадку на Луну. На спутнике Земли накопился единственный пригодный для добычи в обозримом будущем и при этом чрезвычайно ценный ресурс: изотоп гелия, который можно будет использовать в качестве топлива в термоядерных энергетических установках. Ныне гелий–3 доступен в микроскопических количествах, его грамм стоит десятки тысяч долларов.

Допустим, его привезли. А дальше? Как шутил академик Капица: «До запуска термоядерного реактора остается тридцать лет. Всегда!», но здесь, на сейсмически устойчивых почвах Карелии, российские ученые взялись опровергнуть константу Капицы и успеть с термоядерной генерацией вовремя.

Сотрудники центра ездили на работу вахтами – сутки через трое, жили в Санкт-Петербурге или Петрозаводске, куда ходили служебные автобусы. Среди них, как часто случается, были не только граждане Российской Федерации.

Максим или, как звали его на Родине, – Макс, начинал трудиться на поприще, весьма далеком от ядерной энергетики. Отслужив в армии и окончив БГУИР (Белорусский государственный университет информатики и электроники), он, учившийся за счет бюджета, попал по распределению не в Парк высоких технологий, где уровень доходов IT-шников вполне соответствует Восточной Европе, а туда, куда никто добровольно не хотел устраиваться – в областной жилкоммунхоз. Обладая квалификацией программиста (как говорят IT-шники, разраба), он получил работу, с которой справилась бы девочка после техникума, а то и вообще без специального образования. Оклад полагался соответствующий – тысяча четыреста рублей, гораздо меньше средней заработной платы по стране. Он вносил в компьютер данные о расходе воды и оплате водоснабжения. Поскольку должность сисадмина в организации не предусматривалась, каждый раз, когда зависала локальная сеть, начальник кричал на Макса: «Немедленно устрани!» Программное обеспечение устарело, да и серверов требовалось больше, но пока молодой специалист справлялся, руководство и слышать не желало об увеличении вычислительных мощностей и покупке нового ПО. Максим чертыхался, спорил, а потом, махнув рукой, засиживался до полуночи, выправляя баги. Разумеется, сверхурочные ему никто и не думал платить. Белорусы – такие, непривередливые, как из шутки в КВН: белорусский мальчик отличается от бельгийского – он не писающий, он терпит.

Впрочем, авральный режим работы сохранялся не всегда. Улучив свободный час, Максим входил в интернет и предавался любимому занятию – мучил заданиями (промптами) Чат Джи-Пи-Ти и китайский ДипСик, а также ИИ попроще, вроде поддерживаемого российским «Яндексом». Истинным удовольствием было загнать компьютерного собеседника в угол, вынуждая его признать неправоту, когда тот всячески уклонялся от капитуляции: «вы не так меня поняли», «мое утверждение верно для другой ситуации», «давайте поговорим на иную тему». Работой с ИИ можно заработать серьезные деньги, но не тогда, когда девяносто процентов рабочего времени занимает учет долгов за водоснабжение.

Дождавшись окончания двухлетней отработки, Максим положил на стол начальника заявление об увольнении по собственному желанию. «Если недоволен, можешь валить. Я таких специалистов, если нужно, роту наберу!» – психанул руководитель и вывел на бумаге размашистую визу: «Оформить увольнение с сего дня».

Получив расчет, Максим забрал вещи в общежитии, вернулся в Минск, по пути купив онлайн билет на автобус, направляющийся в Питер. Ехал не наугад: там жил одноклассник, который давно звал Максима поискать удачу в городе на Неве. У него самого это получилось. Выпускник медуниверситета, Стас работал в частной клинике, неплохо зарабатывал и купил им с женой трехкомнатную квартиру, где и приютил на время приятеля детства.

Отыскать приличную работу получилось не сразу: к иностранцу, пусть из дружеской Беларуси, относились настороженно. Спрашивали рекомендации, а их у парня не имелось. Оборонные заводы и учреждения иностранца вообще брать не хотели.

Потом подвернулась вакансия в «Гелии». Конечно, там хватало своих программистов, но некоторые отправились в военкомат – кто по зову сердца, а кто за миллионами единовременного вознаграждения и двумя сотнями тысяч ежемесячного содержания. Предлагавшиеся сто двадцать тысяч чистыми на руки (за полторы ставки) Макса вполне устроили – хватало и на квартиру в Петрозаводске, и на текущие расходы, пусть без роскоши и излишеств, а сугубо цивильный характер учреждения не препятствовал найму белорусов.

Макс получил вид на жительство, мог себе позволить посещать спортзал, где таскал железо и потел на тренажерах. Физкультуру он любил со школы, потом закалял дух и тело в армии. Невысокий, но отлично сложенный, мускулистый, симпатичный, Макс, тем не менее, подруги не имел. Завести ее не удавалось. Не местный, среди знакомых девушки не найти, поэтому он полез на сайты знакомств и был неприятно удивлен, даже шокирован.

В интернете девицы, пишущие о себе «в активном поиске» и «только серьезные отношения», выглядели как на ресурсах «отдых для обеспеченных мужчин», причем у каждой присутствовали прайс-лист и райдер. Молодые российские барышни намеревались продать себя не на часик и не на одну ночь, а, так сказать, по абонементу, что сути не меняло. В число требований входили: рост не менее 180 сантиметров (Максу не хватало пяти), отсутствие вредных привычек (Макс изредка покуривал) и высокие доходы – от четырехсот тысяч в месяц, которые позволят будущей подруге жить, ни в чем не нуждаясь. Самые развязные указывали минимальный размер детородного органа, но такое бывало редко – деньги их интересовали больше. Что поразительно, аналогичные условия выдвигали и женщины бальзаковского возраста, да еще с детьми. Видимо, успешные программисты и предприниматели – стройные, высокие, некурящие, длинночленные – возле этих дам роями вились, мечтая оплатить их путешествия и шопинг в заграничных магазинах.

Утешало лишь одно: его ценили в центре. Специалистом Макс был универсальным, к делу подходил творчески. Протестировать программу, выловить и исправить баг, починить любую электронику (если нужно, то с паяльником в руках) – это, как и многое другое, он умел и охотно приходил на помощь пользователям центра, не считаясь со временем и трудностью задачи. Не всегда имея возможность выписать премию, начальник отдела шел навстречу любым пожеланиям программиста. В общем, шеф вел себя как человек, а не бездушный чиновник жилкоммунхоза, который, когда жизнь заставила, сумел-таки вычислить место пребывания Макса, дозвонился и предложил вернуться на старую работу. Оказывается, компьютерный отдел водоснабжения лег намертво. Чтобы оживить его, наняли фирму, заплатили бешеные деньги, но через несколько месяцев на всех мониторах загорелось сообщение об ошибке, после чего «винда» зависла и после рестарта снова выдала ту же ошибку.

– Максим Юрьевич, приезжай, исправь! Дам на двести рублей больше! – ныл экс-босс, но был послан лесом, потому как в российском научном центре зарплата гораздо выше обещанной «царской» и отношение гуманное.

Главное, Макс занимался любимым делом. Экспериментальная установка управлялась компьютерным комплексом с элементами ИИ, спроектированного совершенно не как Чат Джи-Пи-Ти, который скорее стремится угодить клиенту, нежели дать верный ответ.

К началу марта интенсивность работы резко возросла. Отдача энергии по технологии, которая должна в будущем принести пользу при термоядерном синтезе с использованием гелия–3, уже давно стала положительной. То есть установка для удержания плазмы потребляла энергии меньше, чем выделялось тепла. Ученые объединили усилия для достижения максимального времени сохранения горячей плазмы – рукотворного кусочка солнца в лаборатории, – намереваясь в разы перекрыть рекордные китайские и американские показатели. Эксперимент затянулся до ночи… И ровно в тот миг, когда в магнитных объятиях бушевало нечто, раскаленное до десятков миллионов градусов по Цельсию, в крышу здания врезался дрон.

Его боезаряд, конечно, был не в силах разнести до фундамента все сооружение, но он нарушил баланс магнитной ловушки, и кусок ревущего солнца выплеснулся на волю. В последний миг Макс увидел, как судорожно дернулись кривые графиков на мониторе, но уже ничего не успел ни сообразить, ни предпринять…

Из обращения президента Российской Федерации к соотечественникам:

«Фашистский режим, с которым весь наш народ ведет решительную и бескомпромиссную борьбу, совершил очередное преступление, еще раз доказав, что является террористическим. Обломки дрона, запущенного боевиками, упали на крышу здания в Республике Карелия – гражданского объекта научного назначения. Отмечены разрушения. Имеются пострадавшие. Это преступление не останется безнаказанным, ответственные за него понесут самое суровое наказание».

В социальных сетях мелькнули снимки здания, разрушенного настолько сильно, будто в него попала баллистическая ракета. А также фотографии с похорон – с заплаканными лицами родных и близких погибших ученых. Вдовы вели за руки маленьких детей, которые еще не в состоянии понять случившийся ужас – то, что папы никогда больше не вернутся домой, не подхватят их на руки, не обнимут…

Большинство тел идентифицировать не удалось, некоторые вообще испарились при температуре в миллионы градусов. Не были обнаружены и останки белорусского программиста по имени Максим.

Уж лучше бы он считал расход воды в облжилкоммунхозе…

Глава 1

За полярным кругом солнце сгоняет снег не раньше мая, когда встает над горизонтом высоко и не торопится опускаться. Но сейчас начало марта, и сугробы стоят в человеческий рост. Дорожки между ними похожи на ущелья, проложенные между белыми холмами, до дна которых свет от городских фонарей не пробивается.

Энга, не надеясь на уличное освещение, включила фонарик. Так спокойнее, особенно под деревьями в последней сотне шагов от дома. Рядом с их поселком – зона для опасных преступников. Не хочется нарваться на сбежавшего оттуда зэка – злого и ожесточенного, вдобавок изголодавшегося по женскому телу. Если Энга увидит издали подобного типа – тотчас развернется и побежит обратно к проходной за помощью.

Опасных стерегут – и охрана, и само Заполярье, потому что шанс перебраться с полуострова на материк практически нулевой, особенно по холоду. Рискнувших и замерзших насмерть обычно находят после таяния снегов. Их с долей цинизма именуют «подснежниками». На самом деле, подснежник – это полярный цветок. Он первый пробивается из освобожденной от покрова земли до того, как тундра начнет полыхать буйством и многообразием красок.

Луч фонарика выхватил что-то, торчащее из снега… Девушка зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Из сугроба по грудь торчал самый настоящий «подснежник», который не цветок, а человек! Был он очень странного вида – без единой волосинки на голове. На зоне мужчин стригут коротко, и особый шик сидельца – чтоб щетина на физиономии и ежик на макушке получились одинаковой длины. А этому покойнику перед тем, как запихнуть в сугроб, кто-то словно эпиляцию сделал.

Энга попробовала сбросить данные о находке через чип, но не вышло. Наверно, возможности чипа, ограниченные в условиях зоны, не предусматривали передачи информации вроде «безволосый труп в сугробе».

Значит, отчитается с домашнего терминала – у того функций больше. Она шагнула вперед, намереваясь обойти голову, как вдруг молочно-белые веки «трупа» дрогнули, и его глаза открылись. Зрачки были, безусловно, живыми. А учитывая происходящее – бесконечно жуткими.

Девушка попятилась.

Оживший покойник разлепил мертвенно-белые губы, из его рта вылетел пар.

– По-мо-ги-и-и…

В голове Энги молнией промелькнули воспоминания о кровожадных мертвецах из сериалов. Сдерживая страх, она сказала себе: коль изо рта идет пар, значит – человек теплый, живой.

А живой может быть опасен!

Лысый пошевелился и высвободил одну руку. Понимая, что, скорее всего, будет проклинать себя за приступ великодушия, Энга ухватила незнакомца за плечи и выдернула из сугроба. Помогла встать на ноги. Найденыш покачнулся, но сохранил равновесие.

Он был полностью безволосым, не кучерявился даже низ живота над безвольно висящим предметом мужской гордости.

– Замерзнешь! – спохватилась Энга. – Быстро ко мне! Тут недалеко.

– Да… Очень холодно, – пробормотал странный тип.

Говорил он на обычном рутенском языке, но со странным акцентом. То ли из-за Серединных гор, то ли с запада континента. Она не стала выяснять.

– Беги вперед!

Мужчина повиновался. Бежал неуклюже, оскальзываясь босыми ступнями на снегу. Похоже, не вполне владел телом или сильно замерз. «А сложен неплохо», – промелькнула непрошеная и чуть похотливая мысль в голове девушки. Энга бежала следом, поглядывая на мелькающие на расстоянии двух шагов мускулистые ягодицы. Едва удержалась, чтоб не шлепнуть по ним ладошкой. Жест хулиганский, разумеется, но человек ей жизнью обязан. Иначе окоченел бы насмерть в сугробе.

Но почему «подснежник» сам не запросил помощь? Даже самый урезанный набор функций чипа содержит аварийный сигнал бедствия. Что же этот тип натворил, если не вызвал Глобу, находясь в смертельной опасности?

Энга распахнула перед странным мужиком дверь, пропихнула его внутрь двухместного барака и быстро шмыгнула следом, чтобы не выпускать тепло. Тила уже была дома, расчесывала волосы перед зеркалом. При виде парочки фыркнула:

– Ого! У нас на зоне парни в дефиците. А ты нашла готового и уже раздетого. Потешимся втроем?

– Заткнись! – с полуоборота завелась Энга. – У тебя одни потрахушки на уме. Мужчина замерзал! Лежал в снегу!

– М-да, одет не по погоде, – хмыкнула Тила. – Загорать рановато.

Не теряя времени на пустую болтовню с соседкой, Энга сбросила шубу, затолкнула найденыша в душевую кабинку и пустила горячую воду. Ничего, что слишком – зато согреется. Оставшись у прозрачной шторки, увидела, что он, тыкая наугад в панель управления, подобрал комфортную температуру.

– Пожалуй, и я душ приму… – промурлыкала Тила, распуская шнурки на длинной рубашке до пят, под которую обычно ничего не надевала, когда готовились к свиданию с мужчиной.

Но Энга, словно одичавшая, преградила вход в душевую, разве что клыки не показала.

– Не трогай парня! Он – мой!

– Имей совесть! – возмутилась соседка. – От тебя не убудет. Какие еще за полярным кругом развлечения?

– Отстань! – пробурчала Энга и вздохнула: – Тебе бы только тешить похоть. Что-нибудь слышала про чувства: нежность, ласку, душевную близость? Даже просто посидеть вдвоем, обвившись руками, – уже радость.

– Ты еще скажи «любофффь», – Тила засмеялась в голос. – Умора! Вытащила из сугроба совершенно незнакомого парня. Влюбилась, глядя на его голый зад? Насмотрелась романтических видосов! Неужели жизнь здесь ничему не научила?

– Отвали…

Энге захотелось врезать разок подружке-потаскушке. Но сдержалась. Им еще больше полугода делить барак на двоих – срок у обеих истекает осенью. Глупо драться и вообще ссориться.

Кроме абсолютной несдержанности на передок, Тила – девка неплохая. Ее сгубила… любовь к шоколадным сладостям! Работая контролером на упаковочной линии, обнаружила закуток, который не просматривался камерами, соединенными с Глобой, и крала по одной конфетке в смену. Но недостача даже такой малости в готовой упаковке где-то вызвала реакцию. Всемирный разум прислал дрон, тот незаметно обследовал процесс – от обертки отдельных конфет до сбора их в подарочную коробку, собрал улики и передал судье, экстраполировав, что девушка забирала по конфете все два года работы на контроле. Вышла заметная сумма – тянущая не на штраф, а на вполне реальное ограничение свободы. Судья, рассматривающий десятки подобных правонарушений в день, не удостоил Тилу расспросами и утвердил рекомендованный Глобальным разумом приговор – полтора года легкого режима с частичным отключением чипа.

Обидно то, что сама сладкоежка получала нормальный оклад и вполне могла позволить себе покупать конфеты едва ли не ежедневно. «Хотела обмануть систему, но система оказалась хитрее», – призналась Тила.

Она отстала от Энги и не вмешивалась, когда та обернула лысого широким банным полотенцем, сверху – покрывалом как накидкой и повела в кухоньку, закрыв плотно дверь.

– Как тебя зовут? – спросила незнакомца, усадив его на стул.

– Макс. Полное имя – Максим, – проговорил парень. – Отчество – Юрьевич.

– Никого не знаю с таким именем… – удивилась девушка. – Не важно. Я – Энга, моя соседка – Тила. Есть хочешь? Я как на смене пообедала, больше ничего не ела.

– Хочу…

«Какой „многословный“! Словно легендарный древний оратор Цевроний», – подумала Энга и быстро кинула полуфабрикаты в электронную печь. Питались здесь блюдами из оленины, в средней полосе жуть какими дорогими, но в Заполярье ливер и обрезь мяса оленей шли в пищу даже осужденным, что было дешевле, чем доставлять продукты с Большой Земли. Конечно, кое-что возили – крупы, жиры, зелень, специи. Мясом и рыбой городок снабжал себя сам. По весне к берегу подойдет невероятное количество рыбы, часть ее отловят и заморозят на весь год. На Кетском полуострове сметана, мороженое, обыкновенные фрукты считаются деликатесом, зато филе красной рыбы, стоящее 135 голдеров за порцию в ресторане столицы, доступно, как снег зимой.

– Что будешь есть? Мясо, рыба?

– Как в самолете: курица или рыба?

Он первый раз произнес длинную фразу, и в ней обнаружилось сразу два непонятных слова.

– Слушай, Макс, – фыркнула Энга. – Ты в голове ничего не отморозил? Я не знаю таких слов: «самолет», «курица». И говоришь странно, будто издалека приехал.

– Я из Петрозаводска. Куда я попал?

– Петро… чего?

– Город такой. Карелия. Север России. Разве это не Россия?

– Наверно, твоя Россия – какая-то деревенька, – Энга хмыкнула. – Не слыхала о такой. Мы в Рутении, самой большой по площади стране на свете. Северо-западная оконечность, Кетский полуостров. Городок Тремиха для осужденных. Вспоминай! Тебя за что посадили?

– Меня никто и ни за что не сажал.

– Святой Болтуарий! Каждый второй заключенный клянется: посадили ни за что. Или за дело, но дали несправедливо много. Но чтоб не сажали… Включи чип и спроси приговор. Это не отключают даже опасным, чтобы помнили, за что сидят. Ну? Сколько лет впаяли?

– Девушка… – Макс вздохнул. – Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «чип», я совершенно голый, без карманов, на мне только ваши полотенце и покрывало. И нет никакого чипа.

– Тила не слышит.

– Что?

– Почему ты говоришь «вы»? «Вы имеете», «ваше полотенце». Тила в комнате, я одна на кухне. Или тебе кто-то мерещится? А по поводу чипа – неужели забыл? Пощупай затылок, шрам у всех остается.

Он молча повернул лысую голову, и Энга с легким ужасом увидела: кожа там девственно-целая. Охнула от неожиданности: такого просто не может быть! Ему не вживляли чип?! Но как же он жил все эти годы?

Чисто машинально протянула ему контейнер с разогретой рыбой. Есть, наверно, можно научиться и без вживленного в голову чипа.

Девушка, представившаяся Энгой, была странной. Встретилась бы зимой в Петрозаводске – наверняка привлекла бы взгляд Макса. Симпатичная, ладная, но в целом не особо выделяющаяся. В зимней шубке мехом внутрь и в чунях, меховая шапка на голове. Сняла верхнюю одежду и осталась в теплой рубахе, заправленной в штаны. Светловолосая, с недлинной причёской, курносая, синеглазая, примерно его возраста – двадцать с небольшим на вид, аккуратного росточка. А как открыла рот да начала трепаться со второй обитательницей их домика, Макс почувствовал, что словно за границу попал. Язык вроде русский, но ударения совсем непривычные и произношение другое, более звонкое.

Пока парень уминал разогретую ею рыбу, Энга молчала, снова приняв вид обычной россиянки славянского происхождения.

Что интересно, так это не «деревня» Россия, а Рутения. Слово знакомое. О, вспомнил: немцы, когда оккупировали Беларусь, называли ее «Округ Белорутения». Рутения – Россия? Кетский полуостров – Кольский? Вот бы карту посмотреть…

Но особенно впечатлило про чип и острое сочувствие, что у Макса его не оказалось. Словно здесь, на Кольском (Кетском) полуострове сбылись опасения сторонников одной из самых жутких теорий заговора: людей чипируют и управляют ими как марионетками. Ставят эксперимент, не выпуская за пределы этого городка, влияют ментально…

Это все объясняло, кроме одного: как он оказался в сугробе.

Последнее, что Макс запомнил – резкая расфокусировка магнитной ловушки, удерживавшей плазму, грохот, нестерпимый жар… Чернота, холод, затем свет, снег и снова холод. Инстинктивно он бежал, чтобы согреться, пока не выбился из сил. Угодил в сугроб и выбраться уже не смог. Вьюгой замело по плечи. Замерзал, пока Энга едва не споткнулась о его голову… Под горячими струями воды Макс согрелся и сейчас чувствовал себя неплохо. И на кухоньке было удивительно уютно, особенно по сравнению с сугробом. Какие-то четыре-пять квадратов, как в квартирах-хрущевках, маленький холодильник, плитка, раковина с краном, шкафчик для посуды и продуктов. Стола едва хватает на двоих.

Он вдруг подумал: тепло, создающее моральный комфорт, исходит от сидящей напротив полярницы, понятия не имеющей, что такое Россия. Да любой олень в тундре знает это слово! Он закончил есть и придвинул ей пустой контейнер.

– Спасибо. Вкусно. Чем могу отблагодарить?

В ее сине-голубых глазах мелькнула смешинка.

– А что у тебя есть? Если бы вытащила тебя из сугроба Тила, то предложила бы рассчитаться натурой. А я так быстро не люблю.

– Прочитать тебе стишок, как ребенок Деду Морозу?

Веселье в ее глазах угасло.

– Опять непонятно. Мороз, он – чей дед?

– Мифологический персонаж, – пояснил Макс. М-да… – Энга! Мы, похоже, выросли в очень разной среде. Понятия не имею, кто такой Святой Болтуарий и зачем людям вживляют чипы. Как и ты – про самолет, курицу и Деда Мороза.

– А что ты знаешь?

– Что едва не погиб, потом вдобавок едва не замерз. Но сейчас отогрет и накормлен. Передо мной чудная девушка.

– Кто?

– Ты.

– Но я же здесь одна… Ох, понятно: ты говорил о «чудной девушке», имея в виду меня?

Вот они, нюансы общения, подумал Макс. Слова вроде простые, русские. А привычки и манеры иные. Очень просто задеть или обидеть, совсем того не желая.

Кстати, девушка-то – осужденная, похоже, отбывает что-то вроде «химии»: не под стражей, только вынуждена жить на Севере, ходить на смену и жаловаться окружающим, что стала жертвой несправедливости. Она – зэ-ка. Или забайкальский комсомолец, как шутили про осужденных, работавших на БАМе, ударной комсомольско-молодежной стройке, в значительной мере завершенной благодаря уголовникам. Вряд ли убийца, но…

– Конечно, имел в виду тебя. Только не понимаю, как такую милую могли отправить в Тремиху? Отбывать наказание? За что?

– Тилу – за мелкое воровство и попытку обмануть Глобу. Меня – по глупости и невнимательности.

– Расскажи!

Она собрала контейнеры непривычной формы из полимера, наверняка – небьющегося, и составила их в раковину.

– Потому что – романтическая дура. С детства помню, Глоба всегда по запросу «любовь» давал ролики, где парень с девушкой, парень с парнем или девушка с девушкой встречались только ради удовольствия…

– Стоп-стоп! – прервал Макс. – Про парня с парнем давай не надо. Я не ханжа, но пидарасов не люблю. Твоя соседка мне как-то понятнее уже из-за того, что предпочитает мужчин. А ты кого?

– Тоже парней. И пыталась найти ролики, где не просто шух-шух. Чтобы были чувства. Любовь – это чувства, не только шух-шух.

«Шух-шух – это синоним шпили-вили», – прикинул Макс.

– Бывает же неразделенная любовь! – поддакнул девушке. – Когда один любит, а другая – нет. Она обходится без шух-шух.

– В самом деле? – Энга удивилась. – Не слыхала. Наверно, так только в вашей деревне под названием Россия.

– Мы уклонились, – Макс мысленно вздохнул. – И как любовь привела тебя в Тремиху?

– Ну, ты же знаешь… Ах, не знаешь, ведь чипа нету. Обращаешься к Глобе, он транслирует тебе в чип видео. Идешь в реальном мире и одновременно видишь ролик. Лучше, конечно, дома, но многие смотрят и на улице. Я несколько раз увлекалась и переходила улицу перед э-карами на оранжевый свет, еще выбросила мусор не в тот сборник. Думала – мелочи, ну, заплачу штраф, а Глоба суммировал все за год и отправил судье. Хлоп – и у меня реальный срок на Крайнем Севере.

«Э-кар – похоже на электрокар. То есть электромобиль – BYD или Тесла местного образца. Отличия есть, но язык невероятно похож на русский», – продолжал удивляться Макс. Даже в России у изолированных сообществ моментально возникают особенности говора, появляются местные жаргонные словечки. Сходство местной речи с русской так же необъяснимо в пределах привычных представлений, как и его перенос из здания «Гелия» в сугроб.

Продолжить им не дали.

– Я тоже перекушу, – сообщила Тила, бесцеремонно ввалившаяся на кухню. – Вы – поели?

Она была широкобедрая, полногрудая, приземистая и щекастая. Словом – на любителя. От появления третьего человека крохотная кухонька стала напоминать банку с сардинами.

– Да, – сказала Энга. – А мы – к терминалу. Надо Глобе сообщить, что человек найден, и у него нет чипа.

– Вырезал? Даешь копоти! – восхитилась Тила.

– Нет, никогда и не было, – признался Макс.

– Что значит – не было? Ты же из Рутении? Говоришь по-нашему, только странно. Точно не с островов в Великом океане. Там, говорят, бывают дикари… А за что тебя на зону?

– Я – вообще не осужденный, – Макс пожал плечами. – Понятия не имею, как сюда попал. Был в сугробе – Энга вытащила. Это все, что помню. Энга говорит, что без чипа нет связи с Глобой. Что за Глоба? Что за чип?

Тила задумчиво засопела. Даже сняла руку с холодильника. Соображала.

– Лысый и без чипа… Болтуарий знает кто он. Энга! Не надо про него Глобе. Этот мужик – внесистемный. А тому, кто против системы, мы поможем. Она нас несправедливо наказала. Почему мы должны помогать ей?

«Вы сами части этой непонятной системы, только не самые покорные», – подумал Макс, но вслух этого говорить не стал.

Пока Тила ужинала, Энга показала Максу терминал. Попросту – монитор в стене, без мыши и клавиатуры. Девушка управляла терминалом мысленно. Очевидно – через тот же чип. Стала по одному выводить на экран изображения. Без звука – он слышался только у нее в голове.

Это, бесспорно, была Земля, но с чуть измененными очертаниями континентов. Кольский полуостров, на восточной оконечности которого мелькала оранжевая точка их местонахождения, был раза в полтора больше вытянут по широте. Антарктида отсутствовала, вместо нее раскинулся Южный Ледяной океан, к Тремихе примыкал, соответственно, Северный.

Картинки мелькали как в ускоренном кино, порой неотличимые от земных видов, иногда вызывавшие удивление. Правда, долго заниматься им не пришлось – насытившаяся Тила вернулась и заявила права на свою комнату.

В комнате Энги Макс опустился на кровать, почувствовав предательскую слабость. Выходит, это не просто уголок Земли или конкретно России, где какой-то варвар чипировал людей и оторвал их от реальности, а действительно другой мир! Чтобы успокоиться, привести мысли и чувства в порядок, сосредоточился на фотографиях, заполнивших стену, противоположную от окна. Тем более что кровать, шкаф и эта фотогалерея составляли все убранство спаленки.

– Когда получила срок, в моем чипе обрезали почти все функции, – объяснила Энга. – В том числе доступ к туче. То есть моему личному хранилищу в Глобе. Перед отключением распечатала скрины на бумаге. Хоть так имею доступ к воспоминаниям. Мама. Дом, где прошло детство, на юге Серединных гор.

То есть на юге Урала, перевел для себя Макс.

– Расскажи о себе. Не обязательно – где родилась, где жила. А что чувствовала, о чем думала. О чем мечтала?

Упс… Похоже, выстрел мимо цели, и фугас разорвался в детской песочнице – там, куда ему не положено залетать. Энга буквально затряслась: