Читать книгу "Дирижабль «Россия»"

Дирижабль «Россия»
Анатолий Матвиенко

© Анатолий Матвиенко, 2017

ISBN 978-5-4483-8447-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Гроза

Близкий разряд молнии осветил напряжённые лица трёх мужчин, укрытых от стихии лишь тонким стеклом передней гондолы. Каждый из них сотни раз видел грозу. Но никто и никогда через неё не летал.

Громовой удар сотряс корпус корабля. Молнии всё ближе, любая из них способна нащупать шёлковые баллонеты, наполненные водородом и горючим светильным газом.

И тогда – взрыв. Ослепительная вспышка над чёрными морскими волнами. Грохот, перекрывающий грозу, как прощальный салют погибшим…

Но пока они живы, нужно сделать всё возможное, чтобы уцелеть!

Капитан, тёмноволосый мужчина лет сорока с раздвоенной жёсткой бородкой, отдал серию команд.

– Немедленный подъём над грозовыми облаками, господа! Лево на борт! Открыть клапаны балласта. Руль глубины вверх до упора! Полный ход!

Последние два приказания он выкрикнул в переговорную трубу, подобные встречаются на мостиках морских судов. Команды были услышаны в задней гондоле. Летящий в ней механик под аккомпанемент завывания ветра повернул топливный кран, давая машине полные обороты, и вцепился в штурвал, соединённый с горизонтальным рулём.

Балластная вода хлынула вниз, смешиваясь с ливневым потоком. Дирижабль задрал носовую часть, пытаясь пройти над грозой: у мотора явно не хватило сил бороться со шквалистым ветром и увести корабль от непогоды. Спасение возможно только наверху.

Капитан тревожно глянул в задний иллюминатор. Резкий манёвр создал значительную нагрузку на конструкцию. Баллон изогнулся, кормовая гондола показала бок, ранее невидимая за средней. Исполинская воздушная рука скомкала сигару дирижабля словно тряпку.

Оправдывая опасения, раздался громкий треск, на секунду перекрывший грохот бури. Командир, он же автор проекта воздухоплавательного аппарата, с ужасом представил, как ломаются фанерные стрингеры каркаса…

Главное, что жёсткое испытание не выдержал длинный приводной вал, изогнувшийся в момент наибольших оборотов пропеллера. Он разлетелся на куски. Мотор, внезапно освобождённый от нагрузки, бешено взвыл, тотчас остановленный механиком.

Дирижабль превратился в обыкновенный аэростат, игрушку ветров. Он продолжил набирать высоту среди мглы и грозовых разрядов, а четырём человекам на борту осталось молиться и уповать на Провидение Господне.

За полтора года до злополучного полёта будущий капитан воздушного корабля бочком проскользнул мимо швейцара в зал ресторации. Воздухоплаватель был одет в когда-то приличный, а ныне изрядно поношенный сюртук, заработав подозрительный взгляд официанта. Слишком уж не вязалась потёртая внешность посетителя с солидным обликом степенно обедающих чистых господ; каждый из них оставит не меньше пяти целковых, оттого в полном праве не видеть в зале унылую бедноту.

Неприятный субъект меж тем отодвинул кресло и подсел к двум трапезничающим, чья состоятельность никак не внушала опасений.

– Прошу прощения, господа. Увы, приходится избегать кредиторов. Им не достаёт малости терпения.

– Доброго здоровья, Огнеслав Степанович, – откликнулся первый из них, по фамилии Джевецкий, благообразный и седой, чей говор выдал уроженца польских владений России. – От тюрьмы и от сумы не зарекайся, сами знаете. Позвольте представить, пан Наркевич-Иодко из Минской губернии, замечательный изобретатель и врач. Яков Оттонович, познакомьтесь с господином Костовичем.

Второй поляк весьма сдержанно кивнул. Нечищенные ботинки, лоснящиеся брюки, вытертая сорочка и скрутившийся верёвочкой галстук, робко выглядывающий из-под клочковатой бороды покорителя воздуха, произвели на Наркевича-Иодко не самое лучшее впечатление. Тем паче в преддверии разговора о существенном денежном взносе.

– Всемерно признателен, Стефан Карлович, за уделённое время. И о ваших трудах, Яков Оттонович, премного наслышан, – тональность речи Костовича не соответствовала его более чем скромному виду. Говорил он уверенно, веско и довольно живо, ничуть не смущаясь респектабельных собеседников и собственной потёртости. – Что же касательно нищеты, смею заметить – до неё совершенно далеко. Мой арборитовый заводик успешен и весьма, однако не могу его выручку отдать за акции «Аэроскафа». Тогда банкротство настигнет и товарищество, и второе предприятие. Оба начинания в небытиё канут, увольте от такой напасти.

Пан Наркевич-Иодко подлил водки из хрустального графина и нанизал вилкой кусок осетринки. Его худое, аскетическое лицо аристократа не выразило никаких чувств. Тонкие холёные пальцы были куда подвижнее глаз и бровей. Он принимал водку мелкими глотками, аккуратно закусывая. Казалось, горячительная жидкость не производит ни малейшего действия. Ни крошки, ни пятнышка не возникло на короткой бородке с проседью, столь же чистой осталась салфетка, соперничающая по белизне с манжетами.

Джевецкий выглядел проще. Выпуклая лысина, по-хозяйски растёкшаяся к темени от высокого лба, блестела от близости канделябра с семью свечами. Серебристый ус прихватил каплю подливы, а перед каждым вознесением рюмки к губам доносился отчётливый выдох.

– За знакомство, господа. Пусть наша встреча послужит воздухоплавательному прогрессу, – провозгласил он, подавая пример в служении зелёному змию. – Человек! Ещё по двести. И закуски добавь, любезный.

Когда обязательные и мало что знающие фразы были сказаны, Костович приступил к изложению аэронавтической идеи.

– Осмелюсь предположить господа, что рисунок «аэроскафа» знаком каждому, кто хотя бы в малой мере интересуется небесными открытиями. По чести говоря, первоначальный прожект, в котором подъёмная сила создавались бы не только баллоном с газом, но и от работы крыльев, устроенных подобно птичьим, при дальнейшем рассмотрении был отвергнут. Поднявшись на высоту, нельзя зависеть от капризов мотора, будущее определённо принадлежит аппаратам, свободно парящим в воздухе – наподобие аэростатов.

– Без сомнения, – коротко кивнул Наркевич-Иодко. – Как не сложно догадаться, «аэроскаф» нового типа вам также не удался?

– Отнюдь! – воскликнул Костович. – Наиважнейшие узлы готовы и хранятся на Охтинской верфи. Создан мотор необычайной мощности в восемьдесят лошадиных сил! Осталась выделка обшивки, сборка, и можно приступить к полётам уже в следующем году. Совершенно не вижу препятствий, кроме заурядной нехватки ассигнований.

– О какой сумме идёт речь? – Стефан Карлович мягко повернул к самому щекотливому вопросу.

– Изрядной. По меньшей мере – двести пятьдесят тысяч.

Озвученная сумма, равная цене поместья средней руки, повисла над ресторанным столиком невидимым, но осязаемым грузом.

– Вот как? – бесстрастно уронил Наркевич-Иодко. – Позвольте поинтересоваться, из каких расходов она складывается.

Ободрённый тем, что польский магнат не отверг просьбу с порога, Костович извлёк из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист. Тонкие музыкальные пальцы шляхтича подхватили его и разгладили.

– Где вы изволили сказать – мотор и прочие снасти находятся?

– Здесь же, на Охтинской судоверфи, – повторил изобретатель. – Это по Неве в сторону Шлиссельбурга. Я могу рассчитывать на вашу поддержку?

Поляк помедлил. Испытующе глянул на воздухоплавателя.

– Стефан Карлович вас рекомендовал. Однако сие предприятие мне кажется сомнительным. Я также не чужд новаторства, держу лабораторию для электрических опытов. Вот только подобные траты мне представляются чрезмерными. Положим, вы построите аппарат. Сколько же лет пройдёт, пока вы вернёте вложенные тысячи?

– Сразу! Нет сомнений, что правительство выкупит его в казну после первых же удачных подъёмов.

– Стало быть, у вас контракт с Военным министерством подписан? – осторожно встрял Джевецкий.

– Увы. Часть средств, на постройку отпущенных, военные дали. До показа воздушного корабля ни о чём более говорить не желают.

Повисла неприятная пауза.

– Прямо говоря, финансовой выгоды из вашего начинания не приходится ждать, – подвёл черту Наркевич-Иодко. – Не только жертвователям, но и вам самому. Тогда позвольте спросить: зачем оно?

Костович откинулся на кресле, устало потёр переносицу двумя пальцами. В них въелась несмываемая чернота – верный признак приверженности к работе руками.

– Это сложно объяснить цифрами. Скажите, панове, вы Родину любите?

Вопрос, несколько неожиданный после делового разговора о деньгах, застал собеседников врасплох.

– О какой Родине? Речи Посполитой, германцами и русскими поделённой? Или же о России?

Наркевич-Иодко первый раз улыбнулся самым уголком рта.

– Вы, Стефан Карлович, моего кузена напомнили. Он со мной лет десять не разговаривает. Знаете, почему? Однажды после застолья я не подпевал «Ешче польска не сгинела». Хуже того – клятых москалей не поносил, – смутив Джевецкого, он повернулся к сербу. – А какую Родину вы имели в виду? Если память не изменяет, в Австро-Венгрии на свет появились?

– В Австрийской империи, если точным быть.

– И вам приписывают громкую фазу, сказанную после пожалования русского подданства за подвиг на турецкой войне. Газеты об этом писали взахлёб, как и в начале осьмидесятых про «аэроскаф». Дай Бог памяти… «Я славянин, и за мать всех славян – Россию – готов отдать жизнь!» Не переменились во взглядах, живя среди русских?

Костович развёл руками.

– Газетчики на всякие домыслы горазды, я за них не в ответе. Касательно вашего вопроса, представьте такое. Добился я успехов, приезжаю домой и вижу свою мать – не слишком образованную, не самую красивую и плохо меня понимающую. Она всё равно остаётся моей матерью, как и Россия славянам. Сербия, конечно, православный край, но, поверьте, Австро-Венгерская Империя – совсем не славянская. В России я дома, хотя не склонен считать её идеалом. Понять ли вам, в ней рождённым, чаянья славян с зарубежным прошлым? Здесь барская недоросль нос воротит, у маменьки с папенькой денег клянчит: поживу, мол, в парижах и берлинах, повидаю настоящий свет, не то чахну в русском захолустье. Нам, иностранцам-славянам, отнюдь не просто выправить паспорт российского подданного. Оттого и ценим сие по достоинству.

– Зря считаете нас к этим материям равнодушными. И под одну гребёнку стрижёте зря. Вот Стефан Карлович порывается вам сказать, что русские полки не захватывали Белград как нашу Варшаву. Стало быть, у польских славян, католиков по вероисповеданию, куда меньше оснований для приязни к России и русским, – Наркевич-Иодко перевёл взгляд на Джевецкого. – Я верно изложил вашу точку зрения?

– В точности. Я не карбонарий и в восстаниях не участвовал, власти Романовых лоялен, но и радости не испытываю от сознания, что Польша столько лет в оккупации.

– А вы, простите? – с любопытством поинтересовался серб, начиная понимать, что под безучастной и холодной внешностью губернского изобретателя скрывается очень неравнодушная натура.

– Я – патриот и подданный её величества науки. У нашего царства нет национальных и государственных границ, – на лице Наркевича-Иодко проскользнула тень улыбки, по сравнению с его предыдущей сдержанностью яркая как утренний солнечный луч.

– Вот как? Стало быть, сделав открытие, вы напечатаете о нём за рубежом ради вящей славы?

– Не принимайте меня за монстра, Огнеслав Степанович. Мне Российская Империя не чужая. К тому же мои изыскания вполне безобидные – врачевание и плодородие почв. Опубликую их в Петербурге, пусть весь мир на здоровье пользуется.

Джевецкий промолчал. Восторженное русофильство Костовича и космополитическая неразборчивость Наркевича-Иодко его озадачили.

Землевладелец извлёк из-под атласного жилета золотую луковицу часов.

– Однако мне пора, милостивые государи. Огнеслав Степанович, ежели нуждаетесь в средствах, прямо скажите – это на науку. Подумаю – сколько смогу выделить, не слишком уповая на доходность предприятия. И не прочь поглядеть на ваши сокровища, что на Охтинской верфи. Позвольте откланяться, господа.

Изобретатели остались вдвоём. Джевецкий, рассеянно наблюдая, как лакей подаёт Наркевичу-Иодко шляпу и трость, заметил:

– Я поручился за вас словом дворянина, Огнеслав Степанович. Поместье либо какие-то средства заложить не могу – не имею-с ничего, к двумстам пятидесяти тысячам приближающегося. У Якова Оттоновича золотое сердце. А также голова и руки. Не подведите!

– Будьте покойны, Стефан Карлович!

Они вышли из ресторации под низкое сентябрьское небо. Начало темнеть, на улице зажгли фонари. Джевецкий сел в экипаж, Костович махнул извозчику.

Санкт-Петербург уныл и неуютен промозглыми осенними вечерами. Но сербского патриота России это не смущало никак. Немалым своим жизненным опытом он почувствовал, что холёный господин из Минской губернии – не просто новый жертвователь на благо покорения заоблачных высот. Он способен дать проекту куда большее.

Глава вторая. Вверх!

Длинная, чуть изогнутая в середине сигара взмыла над облаками. Костовича охватил озноб. Через треснувшее стекло в гондолу просочился ветер, бесследно выдувая остатки тепла. Сырость, осевшая на обшивку, покрывшая приборы и оснастку кабины, пропитавшая одежду воздухоплавателей, начала стремительно замерзать. Вдобавок дыхание затруднилось. Но они вырвались из грозы!

– Нас можно поздравить, господа, с чудесным избавлением от неминуемой гибели.

Капитан перекрестился на крохотный православный образок, закреплённый у подволока гондолы.

– Отрадно слышать, – откликнулся рулевой, отставной штабс-капитан Вельяминов, большой поклонник воздухоплавания и прочих опасных предприятий. – Куда же нас занесло, Пётр Андреевич?

Костович обернулся к штурману, низенькому румяному человечку круглой наружности, чьи щёчки непривычно побелели на морозе. Чёрный суконный френч, специально придуманная форма воздухоплавателей, на большой высоте оказался явно недостаточной защитой от холода.

Штурман, которого «Товарищество по постройке воздушного корабля» сманило из солидной пароходной компании, только руками развёл. Внизу – клубящееся марево туч, над баллоном солнце. Невозможно даже определить, куда сносит дирижабль, ибо непонятно, какой своей частью он обращён в сторону дрейфа.

– Полагаю, господа, мы над Финским заливом к западу от Котлина. Точнее судить не берусь, пока не увижу земных ориентиров.

– А по солнцу, любезный, вы не можете определить местоположение?

– Непременно попытаюсь, Огнеслав Степанович. Окажите любезность, подсобите открыть люк.

Шахта из передней гондолы вела наверх, к маленькой кабинке наблюдателя. Лаз открылся, показывая неприглядную картину. Обрешётка из арборитовой фанеры треснула и сплющилась под давлением баллонетов, загородив путь и лишив возможности замерить высоту солнечного круга.

Штурман спустил из гондолы трос с полотнищем на конце.

– Что это нам даёт, Пётр Андреевич? Направление ветра?

– Более чем приблизительно, Огнеслав Степанович. Мы движемся в атмосферическом потоке, стало быть, неподвижны относительно него. Отклонение троса показывает, что ниже нас западный ветер. И мы постепенно снижаемся, входя в его струю, – короткий пухлый палец упёрся в циферблат указателя высоты. – С ним удаляемся на запад. В открытые просторы Балтики.

– Снижаемся? – удивился Вельяминов, машинально подкручивая лихой гусарский ус. – Действительно, с изрядной скоростью. Одно радует – избавимся от зубодробительного холода. Впрочем, есть проверенное средство, господа. Не желаете?

На свет появилась объёмистая фляжка. Никто не отказался.

Охтинская верфь, на которой были спущены на воду парусные корабли, обогнувшие земной шар в начале века, основательно устарела в эпоху пара и железных кораблей водоизмещением во многие тысячи тонн. Поэтому часть эллингов пустовала, как и заводских корпусов, у достроечной стенки скучало единственное парусно-паровое каботажное судно.

Костович, одетый куда приличнее, нежели третьего дня на памятной встрече в ресторации, с воодушевлением показал Наркевичу-Иодко аккуратно складированные деревянные рёбра для корпуса корабля, собранную кабину и прочие узлы, не слишком впечатляющие на этой стадии постройки. Гость оживился только при виде мотора – странной конструкции из рычагов, шатунов, валов и цилиндров, с огромным маховичным колесом. Конструкция занимала отдельную мастерскую, низкое помещение с верстаком, ящиками и полками, неярко освещённое через единственное оконце.

– Не буду скромничать. Перед вами первый в мире осьмицилиндровый агрегат с циклом Отто. Цилиндры лежат попарно, друг против друга в одной плоскости, при этом в каждой паре поршни движутся встречно, сжимая топливо с воздухом в каморе. Здесь – впускной и выпускной клапаны, устройство зажигания.

Поляк задумчиво ущипнул себя за щёгольскую бородку.

– Топливо, как я догадываюсь, керосиновое. Или нечто другое из земляного масла.

– Вы поняли это по конструкции мотора?

– Боюсь вас разочаровать. Запах керосина ни с чем не спутать. А со светильным газом пробовали?

– Ничего не вышло. Искры в зажигании не достаёт для воспламенения.

Наркевич-Иодко обошёл машину и бережно тронул провода.

– Очевидно, вы электрический ток с батареи давали через размыкатель?

– Через лейденскую банку, для усиления разряда.

– Которого не хватает… Огнеслав Степанович, могу предложить дельную мысль. Импульс с лейденской банки пропустите через катушку Румкорфа. Тогда взрыв молекул эфира воспламенит и бревно!

Серб изумлённо раскрыл глаза.

– Как же я не догадался? Не думаю, что это просто – нужны особенные гальванические проводники и изоляторы, которые сами выдержат разряд.

– Материалы, надеюсь, подберёте. Сколько же он весит?

– Двадцать шесть пудов. Ежели точно – с четвертью.

– В европейских мерах – чуть более четырёхсот килограмм… Не кажется ли вам, что паровая машина с тройным расширением или пароперегревателем лучше послужит? Надёжный, проверенный агрегат. Француз Анри Жиффар на le ballon dirigeable именно его поставил.

– О французских опытах наслышан, от них отталкиваюсь. Только паровой котёл больше греет атмосферический воздух, а двигатель Отто сжигает топливо внутри цилиндра. От души надеюсь, что общий вес мотора и горючего в моей конструкции выйдет много меньше.

Гость ничего на это не ответил, затребовал чертежи и долго их изучал.

– Вы разбираетесь в воздушных машинах? – не выдержал Огнеслав Степанович.

– Не буду этого утверждать. Правильный механизм логичен и красив.

– А мой?

– Именно. Хотя некоторые детали предпочёл бы уточнить.

Наркевич-Иодко вернул листы.

– С готовностью. Но я могу рассчитывать?..

– Да! – твёрдо заключил поляк. – Жду от вас подробную смету. Для начала выделяю пятьдесят тысяч на оплату расходов и буду требовать отчёта за каждый грош.

– Добро! – расцвёл Костович. – Теперь «Россия» непременно полетит!

– Простите?

– Более подходящего названия я не придумал.

Светлые серые глаза шляхтича блеснули.

– Патриотично. Но не предусмотрительно. А если «Россия» не удастся, разобьётся? Представьте заголовки французских газет: Россия сгорела без остатка.

Холодный прагматизм поляка остудил горячность Костовича.

– Помилосердствуйте, сударь! Как можно говорить подобное? Если бы не верил в успех, не начинал бы.

– Вера – одно, инженерное дело – другое. Самый яростный из известных мне русских патриотов адмирал Попов также рисковал, но тратил лишь казённые рубли.

– Какого Попова вы имеете в виду? Уж не Александра ли Александровича?

– Именно.

– Тогда извольте объясниться. Изо всех командиров в армии и на флоте в турецкую войну Попов – фигура наименее заслуженная.

– Полагаете? – в голосе Наркевича-Иодко проскользнула ирония. – Кто же в наибольшей степени отличился как самый отважный русский патриот?

– На море – Макаров, спору нет. На суше Гурко и Лорис-Меликов. Каждый свою лепту внёс, я также воевал за Россию, и пан Джевецкий выказал изрядную храбрость.

Костович не продолжил, дабы не наносить прямое оскорбление человеку, выразившему желание финансировать воздушное судно, но и без слов ясно: неучастие польского помещика в турецкой компании, коему к 1877 году исполнилось тридцать лет, в глазах горячего серба чести не делало.

Наркевич-Иодко не выглядел ни уязвлённым, ни оскорблённым. Более того, в его умудрённых глазах проскользнула грусть.

– Как у вас просто, прямолинейно. Война, враг впереди, убей или будь убитым. Вокруг товарищи, общий кураж опьяняет. Героизм на патриотической волне понятен и объясним. Но, простите, совершенно примитивен.

Чуть смуглое лицо Костовича вытянулось. Сказанное настолько вошло в противоречие с его жизненными устоями, что вернее было отказаться от денег человека, исповедующего непристойные взгляды.

– Возмущаетесь? Зря. Логика на моей стороне, – продолжил Наркевич-Иодко. – Другой лейтенант, кроме Макарова, мог вести минные катера к турецким пароходам. И на Лорис-Меликове свет клином не сошёлся, в русской армии хватает доблестных генералов и офицеров. Поповские деяния, стало быть, на их фоне меркнут? Эскадру в бой не водил, более того – его броненосцы ни единого выстрела по османам не сделали. В чём его заслуга патриотическая, спросите? Отвечу. После Крымской войны и позорного мира Россия потеряла Черноморский флот. Как устье Днепра перекрыть? Адмирал нашёл остроумный выход – добился у генерал-адмирала одобрения на постройку круглых броненосцев. Над ним смеялись – что же это за лохани нелепые? А он не отступил. Поповки задачу выполнили, не побывав в сражении, османы не сунулись в акваторию под их пушки.

– Ничем не рискуя, – ввернул Костович, несогласный с доводами.

– Заблуждаетесь в своём максимализме, друг мой. Легко бросать вызов на поле боя. Как говорится, на миру и смерть красна. А чиновник Адмиралтейства, влачащий существование под шпицем в спокойные дни, по природе своей не склонен к созиданию бронированных блинов. Зачем? Звания присваиваются, бумажки подписываются, ордена к юбилею вручаются. Безбедное плаванье по паркетным волнам до пенсиона. И вот нашёлся человек, для которого в беззаботное довоенное время патриотизм вылился в смелость пойти наперекор традициям. Он отстоял выделку этих странных броненосцев, доказав, что круглая форма даёт наилучшие водоизмещение и остойчивость. Не отсиделся в норе, на карту поставил карьеру – и выиграл! А уж командовать поповкой или минным катером найдутся сотни героев.

– Вы равняете меня с ним?

– Именно! За ваши морские похождения – слава и почёт. Но посмотрите на Джевецкого. Он тоже воевал, по окончании боёв предложил железную субмарину… и охолонул. Что осталось от его патриотизма? Вы способны жить припеваючи, получая изрядную прибыль от арборитовой фанеры. Сознаёте, что воздушный корабль денег не принесёт и затрат не возместит. Да-да, будем честны друг перед другом. И всё равно стараетесь, во славу России. Притом стесняетесь подвижничества, выпячивая прошлые и, по правде сказать, уже забытые заслуги.

– Благодарю за комплимент, сударь. Хотя кажется мне он странным. Чтоб не сказать – сомнительным. Но не буду спорить о частностях. «Россия» обязана взлететь и не упасть. Я счастлив, что вы протянули ей и мне руку помощи.

Раскланиваясь на прощанье, Наркевич-Иодко глянул на высокий деревянный эллинг, где некогда собирали семидесятипушечные корабли.

– Ежели баллон до тридцати метров в поперечнике, ни на одном из этих стапелей каркас не выделать и не обтянуть. Так что эллинг требуется перестроить. Обязательно учтите – нужен молниеотвод. Страшно представить, если молния ударит в водородный пузырь. Эскизы для защиты от электричества я пришлю.

Эксцентрический поляк уехал, бросив Костовича в смятенном состоянии души. Деньги есть, надёжный партнёр – тоже, идею о катушке Румкорфа трудно переоценить… И крайне тяжкий осадок от разговора по поводу патриотизма.