Текст книги "Пятикнижие чудес советских евреев"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pyatiknizhie-chudes-sovetskih-evreev-170686.jpg)
Автор книги: Анатолий Рохваргер
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Мамин брат, дядя Миша публично осудил своих буржуазных родителей, отказался от них и вступил в комсомол, а потом в партию. Это дало ему возможность в наркомате сельского хозяйства Украины заведовать планами и отчётностью по посевам и урожаю махорки в колхозах и совхозах, как до войны, так и вплоть до самой пенсии.
Возвращаясь с японского фронта в сентябре 1945 года, дядя Миша взял командировку в родной город Киев, чтобы узнать, куда возвращаться его семье из эвакуации. Перед самой войной он получил от Наркомата Сельского Хозяйства большую двухкомнатную квартиру на улице Льва Толстого напротив парка, начинавшегося за зданием Киевского университета. Как оказалось, в его квартире теперь жил сосед украинец с первого этажа, где осталась проживать часть его семьи. Сосед приоткрыл дверь дядиной квартиры и, увидев дядю Мишу в форме и с погонами майора, сказал на украинской мове: «Это хорошо, что не всех жидочков поубивали. Рад тебя видеть, Миша. Но всё равно, квартира теперь наша, украинская». Здесь дядя Миша достал свой пистолет и выстрелил через приоткрытую дверь в потолок своей квартиры над головой соседа, дав ему сутки на то, чтобы очистить помещение, что тот и выполнил. Дырку в потолке потом сохранили «на память» во время последующих ремонтов квартиры. А вот пианино, которое забрал к себе другой украинский сосед вместе со шкафом, вернуть не удалось, поскольку свой пистолет дядя сдал при демобилизации.
У дяди Миши родился сын, которого он назвал Виленин, и две дочки Наташа и Лидочка. Виля играл в футбол в составе дубля Киевского Динамо, тогда лучшей команды СССР. Затем он 12 лет был центрфорвардом футбольной команды класса Б и её тренером. Всё это время он учился в сельскохозяйственном институте в городе Белая Церковь, который и представляла его футбольная команда. Став агрономом, Виля был назначен «головой колхоспу». Каждые пять лет Вилю исключали из партии поскольку он не полностью выполнял указания секретаря райкома или по забою или по откорму телят. Тогда Виля приезжал в Москву, шёл в приёмную газеты «Правда» и напоминал им, что он единственный на всю Украину еврей – председатель колхоза, и два раза выступал по радио «на заграницу», где читал текст об отсутствии в СССР антисемитизма. После походов в «Правду» Вилю восстанавливали в партии и назначали председателем другого украинского колхоза.
Три раза, когда жена называла Вилю жидовской мордой, он уходил из дома на несколько ночей или даже недель, пока его жена, школьная учительница, не вымаливала у него прощения. Уходя, Виля пил водку в компании соседей украинцев, и те ему сочувствовали. Однажды выпив, Виля проспал всю ночь на земле и простудил уже отбитые на футболе почки. Жена просила врачей пересадить Виле её почку, но у них и в этом была несовместимость, и Виля умер. Его две красивые дочки, круглолицые и ладные (плотные телом) блондинки, были записаны их мамой украинками и без особых трудностей поступили и учились в Киевском университете, куда евреев в то время почти не принимали.
Однажды, когда я был в Киеве в командировке, к бабушке в квартиру дяди Миши пришли обе дочки Вили. Я спросил их, считают ли они себя еврейками. Обе обиделись и дружно понесли ахинею: «нет, не считаем, и к картавившей от старости (а не от еврейства) бабушке мы приходим исключительно в память о своём папе, который, как мы уверены, никогда не был евреем, так как он был облысевшим блондином с серыми глазами, то есть совсем не похожим на еврея». Мне стало ясно, что эти девочки потеряны для еврейства и считают слово «еврей» если не ругательством, то уж точно чем-то обидным.
Моя и Вилина бабушка, Дина, а также дядя Миша, Виля и его младшая сестра Лида уродились с очень светлыми волосами и с серыми глазами, мелкими и правильными чертами лица и округлыми физиономиями. Однако моя мама, её сестра Тоня и средняя дочь дяди Миши Наташа родились темными шатенками с карими глазами и специфическим еврейским обликом как у дедушки Нафталия. Этот облик передался и мне, и моей дочери Августине, и её сыну Фиме (Хаиму), который был назван в честь его прадедушки, Ефима Лазаревича (Хаима Лейзера), у которого были темно-русые волосы и серые глаза, как и у моей жены, чистокровной еврейской блондинки Зины, урождённой Михельсон. Вот такие забавные генетические штуки.
Скромная девушка Наташа Лещинер с её еврейской внешностью долго не могла выйти замуж. Когда ей было уже 35 лет, её увидел на Киевской трамвайной остановке и сразу полюбил смешной и добрый человек Женя, который был старше её на 20 лет и всегда мечтал о женитьбе на еврейке. Он жил в Ленинграде вместе со своей, говорившей с ним на идиш, мамой в большой коммунальной квартире. Женя был главным редактором многотиражной газеты на каком-то большом заводе, и уже 20 лет писал поэму о Сталине. Во время войны в эвакуации он потерялся от мамы, и его в прифронтовой полосе подобрал командир военных лётчиков. Тот попросил маленького и картавого еврейчика пойти в тыл к немцам и вывести через линию фронта свою жену и двух детей, которым грозил расстрел, как членам семьи коммуниста. Поразительно, но Женя через полгода блужданий среди украинских полицаев и немецких фашистов привёл (через линию фронта) эту украинскую семью прямо к их мужу и отцу.
Командир стал генералом, неофициально усыновил Женю и помог ему вместе с планом поэмы о Сталине поступить на факультет журналистики Ленинградского университета, куда евреев не принимали. Имея тот же план и готовую первую главу поэмы на трёх страницах, генерал помог Жене с принятием в секцию поэтов при Ленинградском отделении Союза Советских Писателей, а затем помог получить должность главного редактора заводской газеты «многотиражки». Там Женя и работал за 140 рублей в месяц до самой смерти в 70 лет. Он так и не закончил поэму, но помог Наташе родить сына Мишу. Миша стал инженером-строителем и женился на русской девушке, которая родила ему двух детей и сразу же побеспокоилась, чтобы окрестить Мишу и записать детей русскими.
Младшая дочь дяди Миши Лида от своего женатого друга врача-еврея Жени родила дочь Женю и уехала в Германию. С маминой фамилией Лещинер, прекрасным немецким языком и блондинистой внешностью Женя представляется своим немецким друзьям как немка из России.
Младшая сестра моей мамы, Тоня, как и дядя, Миша, не очень интересовалась учёбой. Тоня простудилась и умерла вскоре после войны, оставив 17-ти летнего сына Петю, который взял себе фамилию маминого последнего гражданского мужа, Ермаков. Петя, как и Виля, унаследовал физические способности моего дедушки Нафтали. Он стал чемпионом Украины по боксу в наилегчайшем весе, после чего кого-то случайно покалечил в массовой драке, за что попал на пять лет в тюремный лагерь. Без специальности и с судимостью его никуда потом не принимали на работу. В 60-х годах он приезжал к нам в Москву и выглядел как грязный бродяга. Петя жил у нас по два-три месяца в нормальных условиях. Ему отдавали часть моей одежды.
Петя был большой фантазёр и врунишка, но не вор и не аферист, хотя что-то в нём было уголовное и «лагерное». Когда мы вместе ходили на футбольные матчи, милиционеры почему-то по два – три раза по дороге на стадион и обратно выхватывали Петю из толпы болельщиков и отпускали, только когда я говорил, что это мой двоюродный брат из Киева. При этом ни у меня, ни у него, ни разу даже не спрашивали паспорт.
Потом Петя женился на украинской чемпионке по толканию ядра. Вскоре он написал, что его жена выше его на целую голову и шире в три раза. Поэтому жена и такая же могучая тёща, как это водится в простых русских и украинских семьях, сильно бьют его, чемпиона Украины по боксу, когда они вместе сильно выпьют. Тогда же они зовут его жидовской мордой, но потом извиняются и все опять немного выпивают «за мир». А ещё через несколько лет я узнал, что Петя стал шофёром, его жена родила ему пятерых детей, и он просил Вилю передать другим своим еврейским родственникам, чтобы с ним не связывались, поскольку он законный Ермаков по отцу, а семья его жены евреев не любит. End of the Jewish story.
Таким образом, вырисовывается грустная и типичная демографическая картина советских евреев. Из семейных корней генеалогического дерева моих еврейских папы и мамы через два поколения евреями считают себя, уже живя в США, только я, моя жена Зина, урождённая Михельсон, наша дочь Августина и мой внук Хаим-Джефри Геллер, который прошёл бармицву в 2014-м году. На нашем родословном дереве советских евреев осталась только одна тонкая веточка, и она теперь в Америке.
Картина 3. Три подкласса советских евреевПосле 1945 года советские евреи разделились на три части или подкласса. Первая часть состояла из успевших эвакуироваться евреев Молдавии, Западной Украины, Белоруссии и республик Прибалтики, которые СССР захватили перед самой войной. Эти евреи продолжали быть ремесленниками, став лучшими парикмахерами, портными и сапожниками. То же относится и ко многим Бухарским и Кавказским евреям. Многие из этих евреев оставались более или менее верны иудаизму.
Вторую часть составили те предприимчивые евреи, которые стали торговыми работниками и снабженцами, обеспечивая официальный и теневой кругооборот материалов, товаров и услуг громадной страны.
Третья часть советских евреев получила высшее образование, создав подкласс еврейских интеллигентов, который пополнялся детьми евреев ремесленников и снабженцев.
В 20-е годы дети еврейской бедноты с энтузиазмом и почти поголовно вступали в комсомол, а потом в ВКП(б). Те из них, кому учёба не очень давалась, становились добросовестными и честными руководителями среднего звена или армейскими офицерами, которые, в отличие от лиц коренной национальности, не пили и не воровали всё подряд. Представителями таких евреев были мой дядя Миша и переехавший после войны в Ригу муж тёти Раи – дядя Лёня. Их семьи были вполне обеспечены и, пользуясь сегодняшней терминологией, эти советские чиновники принадлежали к среднему классу СССР. К ним примыкали такие люди, как поселившийся в той же Риге муж родной сестры тёти Раи и моей тети Маи, Гриша. Он был представитель так называемой творческой интеллигенции, поскольку окончил Киевскую консерваторию. А ещё он окончил курсы бухгалтеров. Поэтому он днём работал бухгалтером одного из рижских ресторанов, а вечером – там же за полставки исполнял на пианино музыку из оперетт и аккомпанировал певичкам.
В отличие от воевавшего дяди Миши, дядя Лёня на фронт не призывался, поскольку у него была отрублена часть ступни. Он это сделал сам в 20-е годы, чтобы не идти с комсомольским отрядом по деревням, расстреливая крестьян, которые прятали зерно. Крестьян ему жалко не было, и он был во всём согласен с линией партии. Просто он правильно предвидел, что весь отряд комсомольцев-евреев однажды ночью крестьяне перебьют и покидают все тела в колодец.
А у дяди Гриши (мужа тёти Маи) была такая сильная близорукость, что его на фронт не взяли, и он чуть не умер от голода и цинги, служа в военной охране тылового аэродрома.
Беспартийный дядя Моня стал в Ленинграде профессором и одним из самых известных в мире специалистов в области детской урологии. Он занимал с женой Лидой, сыном Сашей и прислугой Тимофеевной, которая называлась домашней работницей, пятикомнатную квартиру бывшего статского советника, т. е. царского генерала. В периоды, когда дядя Моня вёл на дому приём больных, у них жила в качестве ассистентки и медсестры одна из непоступивших в медвуз девиц. Через какое-то время строгая Тимофеевна докладывала тёте Лиде, что либо дядя Моня, либо Саша, либо оба по очереди совокупляются с этой девицей. Её увольняли, происходил скандал, и в приёме больных и в поступлении хороших денег наступал перерыв.
У дяди Мони была машина «Волга» и дача в Комарово на самом берегу залива. А ещё сразу после окончания войны и вплоть до 52го года раз в месяц дядя Моня с помощью Тимофеевны устраивал в своей квартире обед, где досыта кормили двенадцать полуголодных скрипачей из Ленинградского филармонического оркестра. Так что дядя Моня относился к высшему подклассу советских евреев.
К этому же подклассу принадлежал и мой папа, хотя у нас до 1970 года не было своей дачи, никогда не было своей машины и девушек-ассистенток. Правда, папа пользовался машиной с шофёром из государственного гаража и иногда дешёвой госдачей, путёвками в дома отдыха, и жили мы в Москве в большой трёхкомнатной квартире. Мой папа был членом партии, окончил Киевский политехнический институт и стал высококлассным инженером и блестящим администратором или, как теперь говорят, менеджером.
Когда в 1937 году первое поколение советских партработников под руководством Сталина само себя уничтожило, уже подросли новые евреи, технически образованные, и преданные делу строительства сталинского социализма. Так мой папа за два года из младшего заводского инженера стал ответственным работником Совнаркома РСФСР, а ещё через год – заместителем наркома строительных материалов РСФСР. Он проработал в этой должности с 1940 до 1947 года, а потом стал главным инженером Московского управления строительных материалов, притом, что тогда заводы Москвы и области делали столько кирпичей и других строительных материалов, сколько весь остальной Советский Союз.
И в Наркомате, и в Управлении Строительных Материалов папа работал по 12 часов в день шесть дней в неделю. В седьмой день, в воскресенье он брал меня с собой и ехал на один из круглосуточно работающих кирпичных заводов. Там он говорил с директорами, мастерами и рабочими, многих из которых он знал по именам. Знал он в деталях и то, как работает та или иная печь или помольный агрегат на каждом из сорока главных заводов. Все другие руководители и рядовые работники наркомата (министерства) и потом Управления, включая наркома и потом начальника Управления, обычно перекладывали свои обязанности на папу. Однако они обижались, когда из высших инстанций по всем вопросам обращались к Ефиму Лазаревичу, который всё помнил и мог реально выполнить новые задания. Когда Хрущёв стал первым секретарём компартии Москвы и затеял массовое строительство жилья, он постоянно требовал советы и отчёты «Рохмагера». Он так упорно называл папу, и никто не решался его поправить.
Кроме служебной машины, путёвок и дачи папе полагались хорошие продуктовые пайки и талоны на пошив верхней и даже нижней одежды и обуви. Наш домашний телефон официально прослушивался аж до 1970 года, пока мы не разменяли квартиру. Причём делалось это в открытую, так что пару раз я и папа шутливо и дружелюбно беседовали с так называемыми «слухачами», т. е. гэбэшными бездельниками, которые за хорошую зарплату сидели посменно на телефонных станциях, но только днём. Папа сказал, что со слухачами надо дружить, чтобы они поменьше перевирали наши подслушанные разговоры.
В 1956 или 1957 году кому-то из высших начальников понадобилось срочно трудоустроить своего человека, и папу с сохранением оклада, но с потерей пайков и дачи, сняли с его должности под каким-то несправедливым предлогом, и назначили замдиректора по науке Всесоюзного Института строительной керамики. Для этой должности требовалась учёная степень, и папа за два года подготовил блестящую кандидатскую диссертацию.
Однажды ознакомившись с моей идеей, папа начал преобразование технологии санитарной керамической плитки, что и закончилось для него второй Государственной премией, а производство плитки в СССР увеличилось в 1000 раз.
Таким образом, мой папа был одним из тех евреев, которые создавали советскую промышленность и руководили ею. Что касается меня, то было ясно, что меня, как еврея, уже не допустят к руководству промышленностью. Однако оставалась возможность для творческой и созидательной инженерной самореализации. С детства мне было понятно, что вся гуманитарная советская сфера зиждется на социалистической лжи, а к медицине у меня нет призвания.
Итак, дядя Моня, мой папа и я принадлежали к третьей категории советских евреев формировавшей элиту советской промышленности, медицины, науки, образования, литературы и искусства. Из многомиллионного числа выучившихся русских и украинцев также вышли тысячи талантливых и работящих людей, которые с успехом делали своё дело. К сожалению, многие из них либо спивались, либо начинали злоупотреблять своим начальственным положением, либо погружались в лень и апатию. Всегда находятся писаки от литературы или политики, которые, как ранее немецкие фашисты, спекулируют на процентах евреев среди профессоров, музыкантов или врачей. Они всерьёз задают идиотский вопрос, а почему бы этому еврею профессору не стать рабочим завода и токарем по металлу. Он ведь мог, но почему-то не захотел, а вот, например, Василий Петрович Сидоров захотел и смог, а стать профессором не смог и даже не очень хотел. Теперь весь день в шуме и пыли он работает руками за небольшую зарплату, а инженер-еврей и профессор-еврей сидят в чистоте и уюте кабинетов за большую зарплату.
После многочисленных бесед я понял, что русскоязычные эмигранты Бруклина чётко делятся на две группы. Одна группа гордится своей особой честностью и исключительным доверием своих советских начальников, а евреи из другой группы ещё больше гордятся тем, что у них за взятки и по блату «всё было» даже тогда, когда у всех вокруг «ничего не было». Причём среди второй категории были не только торговые работники, но и юристы, врачи, медики, и инженеры, которые, приехав в Америку, хорошо здесь устроились благодаря своей активности и еврейской смекалке. Я считаю одинаково достойными людьми и честных, и тех изворотливых евреев, которые, как это заповедано в Торе, больше заботились о своих семьях, чем о, как потом выяснилось, мифическом строительстве социализма и коммунизма. Некоторые из «честных», вроде меня, просто полагали, что они могут достичь приемлемого уровня жизни и положения за счёт своего таланта и усердия, избегая или из принципа, или из осторожности риск нарушения любых советских законов и правил.
Картина 4. Еврейские дачиДачные кооперативы под Москвой создавались во времена кол-лективизации в начале 30-х годов научными работниками, совслужащими и военными не самого верхнего звена. Им по чину не полагались бесплатные дачи, отнятые после 1917 года у их прежних владельцев-буржуев и переданные во «временное» пользование высшим государственным и партийным чиновникам.
Типичный пример являет собой история дачного посёлка Кратово и нашей дачи. Начиная с 30-го километра от центра Москвы, около 15 километров в длину и 3–4 километра в ширину земельные полосы по обеим сторонам Московско-Рязанской (Казанской) железной дороги были в конце Х1Х века засажены соснами.
В своем огромном имении владельцы этой железной дороги (фон Мек и его молодая жена) устроили чудесный пруд и провели туда хорошую шоссейную дорогу из Москвы. В этом громадном имении и вокруг него новые хозяева страны создали десятка два дачных кооперативов, город авиаторов Жуковский, институты ЦАГИ и ЛИИ (лётно-испытательный институт), аэродром, детскую железную дорогу и дачные посёлки «старых большевиков и НКВД, где потом содержался пленный немецкий генерал Паулюс.
Новыми владельцами новых частных кооперативов на 70 % были «новые» советские евреи, у которых были права и статус пролетарского происхождения (из местечек), но средств не было. Поэтому они прописывали в своем кооперативе и тем самым спасали от Сибири или расстрела по три-четыре мастеровитые крестьянские семьи, которые бежали от раскулачивания и голода в своих деревнях. За это они были обязаны построить бревенчатые дома для самих себя и еще 50–70 домов из растущих вокруг сосен. Для покупки остальных материалов были привлечены несколько скрытых богатеев из советских махинаторов и уцелевших нэпманов, которые получили свои дачи, оплатив кровлю, окна, кирпичи для фундаментов и т. п. всех дач. Такой вот бизнес.
Все расходы по строительству нашей дачи когда-то оплатил жу-лик-бухгалтер какого-то треста Иванов, за что получил от честного научного сотрудника Иоффе южную половину двухэтажного сруба и 60 % участка в 33 сотки. Перед самой войной Иванова все-таки посадили в тюрьму за растрату, а его жена срочно продала свою часть дачи величественной еврейской даме, которая до 65 лет каждую пятилетку меняла одного тихого еврейского мужа на другого. Она была очень обеспеченной, поскольку внутри самого закрытого в Москве женского ателье индивидуального пошива выдавала, а фактически продавала сделанные в подпольном цехе особые пуговицы, похожие на те, которые были в заграничных журналах мод. Даму звали Вера Анатольевна.
В 1968 году мой папа решил купить для своей только что родившейся внучки и всех нас дачу. Через два года поисков дачи выяснилось, что сосед папиного друга и его сына – моего лучшего товарища Саши Фалькова – продает половину дачи. Фамилия соседа была Иоффе. Он был научный работник. Дача досталась ему от родителей вместе с бесплатным участком (по советским законам вся земля принадлежала государству, не имела стоимости и не подлежала купле-продаже).
Построенная 35 лет тому назад дача числилась в кооперативе и, вследствие амортизации, официально оценивалась на продажу, как вязанка дров. Так что реальная сделка могла быть только на полном личном доверии между покупателем и продавцом, и папин друг Иосиф Израилевич Фальков, он же сосед Иоффе, выступил гарантом. В 1970 цена половины двухэтажного сруба с двумя террасами, участком в 12 соток и прекрасными соснами была во много раз ниже, чем через 20 лет.
В правлениях дачных кооперативов не прекращались склоки, и каждый пятый год случалась растрата кооперативных денег, а иногда даже посадка дачного коменданта или даже избранного Председателя Правления кооператива в тюрьму. В 1969 году, в первый же год его членства в кооперативе папу избрали председателем ревизионной комиссии, и все растраты как-то прекратились.
После смерти папы эта общественная обязанность на следующие десять лет перешла ко мне. Два раза в год я просматривал бухгалтерскую книгу, задавал несколько вопросов, и предлагал премировать коменданта за честную работу, если было не очень много липовых счетов и квитанций. Председателем Правления кооператива и распорядителем кассы я предложил избрать нашего соседа напротив. Он был Героем Советского Союза и академиком Академии Педагогических Наук. Поэтому все были уверены, что ему не надо наживаться на кооперативе. И академик оправдал надежды членов кооператива.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?