Читать книгу "Егерь Императрицы. Дело чести"

– Не, Ваня, – перебил его Калюкин, ковыряя ногтем белый налёт на шве, – это не извёстка виновата. Это просол. Стены эти морской солью насквозь пропитаны, её сюда с моря тянет. Оно-то тут совсем рядом. Я в девяносто четвёртом в похожем каземате на посту стоял – к утру мундир весь седой стал, будто в муке валялся.

– А как же Петр-то царь-батюшка шведа здесь бил, а? – Кузька снова обвёл глазами каземат, словно пытался представить себе грохот осадных орудий. – Выходит, прямо вот по этим стенам ядрами садили? А им-то хоть бы хны, так и стоят.

– По этим-то замковым стенам стрелять без толку было, – поправил его Горшков, откладывая суму в сторону и берясь за моток дратвы. – Наши пушкари по выносным бастионам били, что впереди города стоят. Целых два месяца, говорят, колотили, пока каменную одежду на валах в щебень не разнесли и брешь не пробили. А вот как хороший пролом открылся – тут уж наши медлить не стали. Пять пушек разом ухнули, дали сигнал, и пошли полки на приступ. По лестницам на вал взлетели, штыками шведа с бастионов посшибали да ворота топорами изнутри разнесли. Меньше чем за час вовнутрь ворвались! Сам царь Пётр посреди Нарвы с обнажённой шпагой скакал, гнев свой вымещал за старую обиду. Так что эта крепость, считай, сначала чугуном русским разбита, а после – солдатской злостью да штыком взята.

Он помолчал, затягивая узел на дратве, и добавил негромко:

– Тут, считай, гвардии нашей и есть колыбель. Так что мы не в гостях – мы у своих корней как бы ночуем. Ты, Кузьма, это помни, когда завтра на караул встанешь. Обмозгуешь, представишь, как оно было, – глядишь, и часы быстрей пролетят.

Горшков на мгновение прервался, проверяя пальцем натяжение нити, и глянул на молодого егеря.

– Слыхал, небось, отчего у преображенцев отвороты на сапогах красные, а прежде и чулки такие же были? Это всё отсюда, из-под этой самой Нарвы пошло. В первый-то раз, ещё в семисотом году, когда швед нас крепко прижал и армия побежала, одна только гвардия не дрогнула. Встал преображенский полк вот так же у реки в каре, штыки выставил и стоял насмерть. Говорят, кровищи тогда под ним столько натекло, что солдаты по колено в красном стояли. Вот царь-батюшка и приказал им в память о том деле чулки сменить с зелёных на кровавые. Чтобы всяк видел: гвардеец скорее в своей крови захлебнётся, чем шаг назад сделает. Так что стены эти, брат, – они, считай, нашей, солдатской кровью окрашены.

– Ишь ты… – Кузька невольно глянул на свои ноги, обутые в стоптанные сапоги. – По колено, значит…

– По самое не балуй, – отрезал Горшков, возвращаясь к дратве. – Так что ты на посту не дремли. Тут под каждым камнем у Нарвы наш брат лежит, присматривает, как мы службу правим.

В дальнем углу каземата Филимон, сидя на корточках перед большим артельным котлом, помешивал варево длинной деревянной палкой. От котла тянуло густым духом разварной крупы и солонины. Рядом с ним Дорофеев деловито резал на ломти ковригу чёрного ржаного хлеба, раскладывая их на чистой холстине. Нож ходил ровно, с хрустом, и от каждого ломтя тянуло кисловатой теплотой – коврига была свежая, только недавно испечённая. Артель зашевелилась, потянулась к котлу. Ужинали молча, сосредоточенно, подбирая мякишем остатки каши на дне. В каземате стало тихо, лишь потрескивали дрова в печи да изредка стукала о толстую стенку ложка.

Ночь прошла спокойно. Караулы сменялись по установленному порядку, сопели и похрапывали на топчанах роты, перекрикивались часовые на стенах, а в бойницах старого бастиона гудел дующий с Балтики порывистый ветер.

Ранним утром седьмого апреля, едва над Нарвой разлился благовест к заутрене, полк уже построился у ворот Ивангорода. Над рекой стелился плотный молочный туман – такой густой, что с крепостного моста не видно было другого берега. Но едва голова колонны миновала предместье и выбралась на большак, как пелена разошлась, уступив место ясному, погожему утру. Дорога, мощенная битым камнем ещё при шведах, была сухой; колёса обозных повозок стучали по ней дробно и весело. Егеря, выспавшись под каменными сводами, шагали бодро; даже вечные ротные ворчуны помалкивали. Впереди лежал Ямбург – последний крупный пункт перед столицей, а там, за ним, и сама Семёновская площадь.

До Санкт-Петербурга оставалось каких-нибудь полторы сотни вёрст.

Глава 3. У государева порога

К полудню тринадцатого апреля впереди, за излучиной реки Луги, показались серые слободские кровли. Ямбург встречал полковую колонну мокрым ветром с залива – порывистым, солёным, насквозь пропитанным балтийской сыростью. Дорога здесь уже не петляла среди болотистых низин, как под Нарвой, а шла по плотному песчаному гребню, и полковые повозки катили ходко, почти не оставляя колеи. Около плашкоутной переправы пахло речной тиной, дымом смолокурен с восточных окраин и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в устьях больших рек, словно сама земля здесь дышала близостью моря.

Городок был невелик, но устроен ладно. Ещё при покойной императрице, когда Ямбург стал уездным, его перепланировали по единому образцу: прямые улицы расходились лучами от рыночной площади, а на северной окраине, у самого берега, стояли те самые армейские магазины – огромные каменные казённые амбары, крытые почерневшей от времени дранкой. За ними тянулись приземистые казармы, выстроенные для постоя проходивших здесь войск. Место было хлебное и для армии привычное: через Ямбург уже восемь десятков лет шли на запад и возвращались обратно русские полки, и здешние обыватели давно привыкли к топоту солдатских сапог и скрипу обозных колес.

Квартирмейстеры, высланные вперёд ещё от Нарвы, встретили колонну у заставы и провели роты к заранее отведённым корпусам. Разместились споро, без толкотни. Едва сменив походный мундир, генерал Егоров собрал офицеров на совет.

В тесной комнате каменного флигеля, где разместился штаб, было людно и душно. С крючьев под потолком свисали шинели. За единственным оконцем, затянутым слюдой, глухо шумела река. Народу набилось так много, что сидеть пришлось впритирку. Милорадович устроился на лавке у двери, вытянув натруженные ноги, Гусев пристроился с краю с неизменной картой, Рогозин мял в пальцах карандаш, ожидая, когда шеф полка начнёт. Перешептывались между собой батальонные командиры, Вьюгов притулился в углу около капитана Воронцова, прижимая к коленям ящичек с инструментом.

Алексей оглядел всех и начал без долгих предисловий:

– Господа, Ямбург это наш последний рубежный пункт на пути к столице. Дальше только лишь Стрельна и Нарвская застава, а за ней сам государь. Времени у нас не больше недели, чтобы привести полк в совершенный порядок. Самое первое – это обувь и мундиры. Александр Павлович, тут контроль на тебе и на ротных командирах. Второе – это оружие. Поручик Вьюгов, стволы ружей у егерей чтобы блестели, как кирасы на параде у кавалергардов. Третье – амуниция. Всё, что не по уставу, господа офицеры, – партикулярные ножи на ремнях, гренадные сумы, – егерям сдать вагенмейстеру в полковой обоз, под запись. Четвёртое – волчьи хвосты. Придётся снять, – он развёл руками. – Всё понимаю, но вы и сами, небось, помните, что три года назад государь про них сказал. Пятое – это заплечные мешки. Их заменить на уставные ранцы. Сергей Владимирович, вместе с Александром Павловичем рассчитайте, сколько нам провианта и фуража нужно на постой и на последний переход в столицу. Требование оформите в бумажном виде, я с ним сам к коменданту пойду. Попрошу его ещё и новой обувкой, и материей помочь. Гвардейских мундиров, я думаю, мы вряд ли на складах найдём, их только если в самой столице под единый казённый заказ потом шить, но хоть как-то поправить внешний вид нужно.

Егоров помолчал и заговорил опять, теперь голос его звучал глуше, но в тишине комнаты был слышен всякому:

– Знаю, братцы, – хлопот невпроворот. И знаю, что тяжело. Но больше всего меня сейчас тревожат даже не мундиры. Александр Васильевич в Кобрине совсем в горячной лихорадке слёг. Государь даже своего лекаря к нему послал. И что там сейчас с Суворовым, одному Богу ведомо. А ждали его ведь в столице, сами знаете, как ждали. Торжественная встреча, пушечная пальба, колокольный звон, иллюминация, всё готовили. Думали ведь, что он государю сам все отличившиеся в походе войска представит. А теперь…

Он замялся, подыскивая нужные слова. Но офицеры и так всё поняли. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то перекрестился.

Живан подался вперед, опершись ладонями о край грубо сколоченного стола.

– Алексей Петрович, ежели без обиняков… Коли батюшка наш Александр Васильевич и впрямь так сильно занемог и не сможет нас государю представить – худо дело. Выходит, вам одному полк на смотр вести? Одному за всех ответ держать, когда сейчас за каждый не по уставу застегнутый крючок в Сибирь шлют?

– Выходит, мне. – Алексей лишь сильнее сжал кулаки. – Моя доля. Ничего, господа, прорвемся, небось не впервой. Делаем что должно, и будь что будет.

Тишина сгустилась. Первым её нарушил Рогозин. Он кашлянул в кулак, дождался, пока командир переведёт на него взгляд, и заговорил негромко, с той особенной почтительностью, с какой привык докладывать старшему по чину:

– Дозвольте, ваше превосходительство, хотел доложиться по своей части, я уже тут пробежался, переговорил с местными интендантскими. И что получается: обуви на армейских складах кот наплакал – пары сапог чуть ли не по пальцам можно перечесть, и те ведь все дрянной выделки, их для рекрут оставили. Сукно, конечно, есть, его изрядно, но нам ведь на починку только светло-зелёное нужно, своего егерского окраса, а вот с этим как раз-то и трудности. Штуку только такого нашли, ну и в обрезках ещё немного. Гарусный шнур будет, золотой галун для нашивок тоже дадут, и галстуки всем егерям поменяем, они, кстати, как раз эдакий уставной вид придают. Ну и парик, без этого никуда, господа, – он обвёл взглядом присутствующих. – Сами знаете, каков строгий прусский порядок в этом деле у государя. За оружие не так спросит, а уж за уставную причёску он завсегда и по полной.

– Опять эти косы пудрить и букли вить! – послышалось со всех сторон. – Ещё вспомним вольности Итальянского, Суворовского похода! От чего ушли, к тому снова пришли! Пудра – не порох, букля – не пушка, коса – не тесак: я не немец, а природный русак!

– Тихо! Тихо всем! – Егоров хлопнул ладонью по столу. – Вы договоритесь сейчас! Дайте Александру Павловичу доложиться!

– Так, дальше. Мела для беления ремней и глины белой – по полведра на роту будет, – продолжил, когда все замолчали, Рогозин. – Дёгтя полторы кадки пока нам дают, потом ещё добавят. Дратвы и воска – с гулькин нос, это придётся самим докупать у шорников. А вот мелочи всякой: кремней, игл, ниток – этого довольно. Артельные котлы все у нас и так целые, для готовки вполне хватает. Ну а уж походные котелки – их, конечно, лучше пока в обоз все сдать. С чем у нас худо, так это с конями, их в эскадроне совсем мало осталось, в Альпах ведь больше половины потеряли, и замены им пока никакой нет. Это только по ремонтному закупу в самой столице решать. Вальтрапы и вся эскадронная упряжь далеко не новая, хорошей починки требует, в общем так же, как и в ротах с амуницией. На всё исправление нам нужно время, неделя как минимум потребуется, чтобы полк в порядок привести. Так-то вроде всё у меня, ваше превосходительство, дозвольте идти? А то я мастеровых с города зазвал, несколько повозок срочно нужно поправить – боюсь, не доедут они до Петербурга, а тут жалко бросать.

Егоров согласно кивнул.

– На сегодня всё, господа, можете тоже быть свободны. Что делать – каждый знает, задача всем поставлена. О ходе подготовки своих подразделений к предстоящему смотру докладывать два раза в день, в полдень и перед вечерней поверкой.

Офицеры, задвигав лавками, потянулись к выходу. Последним, свернув и засунув в кожаный тубус карту, выходил Гусев. Уже в самых дверях он оглянулся и негромко сказал:

– И ещё, Алексей Петрович, слух прошёл из Петербурга. Ямщик один, что почту в Ригу вёз, рассказывал комендантскому фельдфебелю, будто на Николин день[4]4
  В 1800 году приходился на 9 мая.


[Закрыть] большой смотр готовят прямо на Царицыном лугу. Император, дескать, желает видеть всех разом – и гвардию, что при нём в гарнизоне стоит, и те полки, что из Итальянского похода воротились. Большие торжества готовятся. Может, и обойдётся без придирок. Может, пронесёт?

– Дай-то бог, – отозвался Алексей, глядя на огонь свечи.

После побудки каждый занялся своим делом. Особых приказов не требовалось: люди не первый год носили мундир и знали, что к смотру приводить в порядок, а что лучше прятать с глаз долой.

Дозорная рота, расположившаяся на солнышке за провиантскими складами, работала молча. Отделение Соловьёва сидело в кружке на расстеленном пологе, разложив на коленях свои пожитки. Ефрейтор, привалившись спиной к стене склада, протаскивал дратву через лопнувший задник сапога. Игла ходила туго, задубевшая кожа скрипела, и он время от времени смачивал нитку слюной, чтобы легче скользила. Рядом Комов, пристроившись на перевёрнутом бочонке, подбивал молотком подмётку.

Пастухов Семён устроился тут же, у самого края полога, пристроив штуцер на коленях. Он выкрутил два боковых винта и снял замок. Механизм вышел из ложи легко – дерево притёрлось за долгую службу. Уложив его на расстеленную ветошь, Семён начал счищать щепкой серый нагар, скопившийся за боевой пружиной и в пазу под шепталом, куда не добирался ранее. Закончив, проверил курковой винт и остроту кремня. Свинцовая прокладка в губках держалась надёжно, насечка не забилась. Оттянув курок и отпустив его раз-другой, он убедился, что пружина ходит плавно, без заеданий. Потом откинул крышку полки, прочистил запальное отверстие протравником, смахнул сухой тряпицей крупицы нагара и, достав из поясной сумки баночку с костным маслом, пустил по капле на ось курка и на шарнир огнива. Вставив замок обратно в ложу и затянув винты, взвёл курок и нажал на спуск – щелчок вышел сухой, чёткий.

– Не сдаёт, – негромко произнёс егерь, откладывая штуцер в сторону.

Комов, не прерывая работы, покосился на него:

– Чего там у тебя?

– Да гляжу, нагар скопился под шепталом, спуск тяжелее стал. Теперь в порядке.

Игнат кивнул и снова взялся за молоток, а Пастухов потянулся за подсумком. Работа шла своим чередом.

Рядом, сопя, Ходкевич неторопливо смазывал конопляным маслом фузею, прогоняя шомполом промасленную ветошь по стволу. Дроздов возился с патронной сумой, меняя лопнувший ремешок на новый, вырезанный из обрезка сыромятной кожи. Митроха, самый молодой в отделении, старательно наводил чернь на кожаную перевязь. Он втирал густую смесь воска и сажи в ремень, пока его кожа не начинала тускло отливать маслянистым блеском, и время от времени косился на старших.

Остальные приводили в порядок мундиры: накладывали заплатки на протёртые локти, пришивали оторванные пуговицы к обшлагам, поправляли разошедшиеся швы, стараясь класть стежки помельче. Все были при деле.

Третий час работы шёл ровно, без суеты. Изредка кто-нибудь перебрасывался короткими фразами: просил одолжить шило, спрашивал про запасной кремень, делился щепоткой мела или глинки для чистки. Солнце пригревало, и некоторые уже скинули мундиры, оставшись в одних рубахах.

Из-за угла складского здания показался Лужин. Завидев фельдфебеля, работавшие на пологе разом отложили инструмент и поднялись. Никто не вытягивался в струнку и не таращил глаза – Фёдор Евграфович не любил показного усердия, – но и сидеть, когда перед тобой стоит самый старший и уважаемый унтер-офицер роты, не полагалось.

Соловьёв одёрнул рубаху и шагнул навстречу.

– Господин фельдфебель, отделение за работой в полном составе!

– Вольно, вольно, продолжайте, – произнёс тот. – Нечего тянуться, чай, не на смотре, садитесь. Что, Ваня? Работа идёт?

– Идёт, Фёдор Евграфович, – подтвердил Иван. – Так-то мы и на дневках в Дерпте и Нарве починялись, но не всё же так просто поправить, что-то так износилось, что проще выкинуть.

– Обожди выкидывать, – нахмурился Лужин, – для всякой вещи свой срок службы положен. Так что хоть и делано-переделано, а чтоб при себе было. Вот как только армейское интендантство позволит менять, тогда уже всё, а пока чиним. Управитесь к сроку-то?

– Так точно, Фёдор Евграфыч, – кивнул Соловьёв. – Люди стараются. Ежели неделя, как было сказано, дадена будет, тогда уж точно управимся, не сумлевайтесь.

– Ну уж не неделя, а как бы не пять дней, – хмыкнул фельдфебель. – Неделя это в самом лучшем случае, а так уж сильно не обольщайтесь. В общем, к сроку чтобы всё блестело, Ваня. Та-ак, а почто это хвосты с шапок не спороты? Я же говорил: в мешки все убрать. И мешки эти сменить на ранцы уставные. Парики с пудрой и новые галстуки получить. Императорский смотр – не шутка.

По сидящему на пологе кружку егерей пробежал лёгкий ропот. Соловьёв цыкнул своим и повернулся к командиру.

– Мы же, Евграфыч, только приступили, за один раз всё никак ведь не поправишь. А хвосты жалко, они особая гордость для ребят, но коли такой приказ есть – спороты будут, мешки тоже заменим, ножи с ремней уберём. Всё в уставной порядок приведём к сроку.

– Смотрите у меня. – Лужин строго оглядел каждого сидящего и задержался взглядом на Митрохе, который, прислушиваясь к разговору, слишком усердно тёр одну и ту же лямку. – До дыр не протри! – буркнул фельдфебель. – Так, орлы, слушай мою команду. К вечернему построению на ремнях – только казенное оружие. Никаких неуставных ножей на вас быть не должно, и хвосты с касок долой! Старые заплечники – сдать интендантам, вместо них у каждого новые ранцы за спиной сидеть должны. Пуговицы – на свои места, и чтоб огнём горели, а обувка – как зеркало! Мы в Нарве перед самой столицей стоим, почитай, у государева порога. Позорить полк не дам! Понятно?!

– Так точно, – негромко, но слитно отозвался добрый десяток голосов.

Лужин ещё раз обвёл всех взглядом и, ничего не добавив, зашагал дальше вдоль пакгауза – проверять соседние отделения. За его спиной снова застучали молотки и заскрипела дратва.

На второй день постоя к штабному флигелю в сопровождении полуэскадрона кирасир подкатила большая лакированная карета с золочёными гербами на дверях. Алексей, рассматривавший у окна расходную ведомость, узнал вышедшего из неё сухощавого генерала с Андреевской лентой через плечо.

– Господи, смотри-ка кого к нам принесло, – произнёс он озадаченно. – Сам военный губернатор Санкт-Петербурга, граф Пален пожаловал. Живан, Сергей, за мной! Не гоже полного генерала, да ещё и фаворита императора, на улице заставлять ждать.

– Сми-ирно! – послышался крик стоящего у входа часового.

– В каком виде в карауле стоишь, дуралей?! – донёсся недовольный голос. – Кто таков?!

– Егерь Лошкарёв! – прозвучал ответ в тот момент, когда офицеры уже выскочили за порог.

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! – воскликнул, улыбаясь как можно более радушно, Алексей. – Не имел чести знать о вашем прибытии, не то непременно бы ещё на подъезде к городу встретил.

– Полноте, к чему такие церемонии, генерал, – скривился в улыбке Пален. – Я ведь к вам по спешному делу. Алексей Петрович, у вас что, все в таком виде? – Он кивнул на замершего по стойке смирно часового. – Гвардеец! А в инвалидных командах и то лучше выглядят. Выпороть бы его за такой вид, да гляжу, аннинская медаль на груди.

– Пётр Алексеевич, приводим людей в порядок, – пояснил Егоров. – Ну сами посудите, какой поход был. Может быть, вы походатайствуете перед кригс-комиссаром, более половины ведь от потребного в армейских магазинах здесь нет. Шинели уберём, с этим повременить можно, а вот с сапогами, со всей амуницией и мундирами совсем беда.

– Кригс-комиссар… – Пален недовольно сморщился. – Не всё так просто, Алексей Петрович. Осипа Михайловича (де Рибаса) с февраля месяца генерал-лейтенант Борщов на сей должности сменил. А это такой человек непростой, я вам скажу, не зна-аю, – покачал он в сомнении головой. – Со временем-то всё, конечно, решится, но вот этого самого времени у нас как раз таки сейчас и нет. Потому-то и приехал к вам. Сейчас всё сами узнаете.

– Командир полка и заместитель по квартирмейстерской части, – кивнул на стоящих рядом Милорадовича и Гусева Алексей. – Позволите им присутствовать?

– Пусть будут. – Пален окинул взглядом вытянувшихся по стойке смирно офицеров, зацепился взглядом за горящие на груди кресты и зашёл в открытую дверь.

– Ваше высокопревосходительство, я распоряжусь, сейчас чаю нагреют, – произнёс, пропуская высокое начальство вперёд, Алексей. – Десять минут.

– Не стоит, – отмахнулся Пален, – мне у коменданта накроют, я к нему загодя вестовых послал. Потом дальше ехать, кроме вашего ещё ведь полки на подходе, это вы вперёд всех, как обычно, бежите. Итак, к делу. Государь император желает видеть ваш, господин генерал, полк в самом Петербурге и как можно скорее. Вам предписано прибыть к Нарвской заставе не позднее пятнадцатого апреля.

Он протянул Егорову сложенный лист с сургучной печатью.

Алексей вскрыл пакет и, пробежав глазами строки, молча вернул бумагу.

– Ваше высокопревосходительство, мы полагали, что нам дадут время приготовиться, и что представляться полк будет при генералиссимусе Суворове, – произнёс он ровно.

Пален помедлил.

– Генералиссимус сейчас в Кобрине, – процедил он негромко, – сильно болен. Государь отправил к нему лейб-медика Вейкарта. И была надежда, что к вашему приходу он будет в столице.

Он выдержал короткую паузу и добавил, ещё более понизив голос:

– Император крайне озабочен слухами, которые ползут по армии. Будто Суворову грозит опала. Будто торжественный смотр и вовсе отменён. Так вот – всё это вздор. Его величество ценит верных ему генералов. Вы ведь тоже входите в их число, Алексей Петрович?

– Я присягал государю императору, – сухо, по-уставному, ответил Егоров. – Служу верой и правдой, как того требует долг.

Пален кивнул, и на его тонких губах промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Вот и славно. Именно это я и хотел от вас услышать.

Он развернулся и направился к выходу. Егоров и штабные последовали за ним. Уже у кареты Пален обернулся и понизил голос, чтобы его слышали только провожающие:

– В столице сейчас очень ветрено, Алексей Петрович. Мой добрый совет вам: когда будете на площади, смотрите только на государя. И ни о ком более при нём не поминайте, даже если сердце просит. Вы понимаете меня?

Алексей выдержал паузу, не отводя взгляда от графа:

– Понимаю, ваше превосходительство. Благодарю за совет.

Пален ещё пару секунд изучал его лицо, словно проверяя, точно ли услышано всё то, что не было сказано вслух, и коротко кивнул. Лакированная дверца захлопнулась. Когда карета скрылась в пыли, Алексей повернулся к Милорадовичу и Гусеву.

– Слыхали? – негромко спросил он.

– Слыхать-то слыхали, – отозвался Живан, хмурясь. – Только о ком это он? О Суворове? Или ещё о ком?

– Да о ком о ком, конечно о Суворове! – Гусев поправил темляк на сабле. – Больше не о ком. Видать, и впрямь государю нашептали такого, что имя Александра Васильевича теперь при дворе лучше вслух не произносить. Что-то здесь нечисто, господа. Что-то тут такое есть. Потому-то, видать, и гонят нас в столицу, не дожидаясь остальных войск.

– Вот и я о том же, – кивнул, соглашаясь, Алексей. – А раз так, значит, идём и молчим. Наше дело сейчас – это наш полк. Как сам Суворов говаривал: «политика – тухлое яйцо»? В неё не лезем. Всё, господа. Сергей Владимирович, в комендатуру за подводами. Истребуй всё, что движется. Небось не откажут, коли сам Пален приехал торопить. Вот на него и ссылайся. Несколько дней у нас отобрали. Значит, выступаем завтра как можно раньше. Живан Николаевич, убедись лично, чтобы в роты выдали весь запас воска и сажи. При заходе в столицу всё в колонне должно блестеть. Раз, как я понял, ни о каком смотре на Царицыном лугу речи пока не идёт, а погонят нас сразу на Семёновский плац, то там на месте ещё успеем подправиться по-быстрому. Главное – пусть у каждого егеря при себе запас для ухода будет. Сергей Владимирович, до Стрельны четыре перехода, – повернулся он к Гусеву, – на каждом привале нужно проверять, как работа идёт. Батальонным и ротным командирам передать: в дороге время не терять – чистить, подшивать и подгонять. Всё. Идите.

Милорадович на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, но, встретив взгляд Алексея, лишь коротко кивнул и вышел вслед за Сергеем.

В четыре утра над Лугой протрубил рожок и забили побудку ротные барабаны. Уже через час большая колонна втянулась на столичный тракт. Сто двадцать вёрст до Санкт-Петербурга – и каждая верста, каждый малый привал теперь были сроком для последних приготовлений. Впереди, в головном дозоре, маячили конные егеря Воронцова. За ними шла рота Осокина и потом стрелковые батальоны. А позади, в самом хвосте колонны, тянулись обозные повозки, гружённые провиантом, фуражом и походными мастерскими со всем припасом для спешного ремонта амуниции.

В ротах на ходу перебрасывались короткими командами: «Подтяни лямку!», «Ремень поправь, сбился!», «Шаг держать!». Люди шли молча, приберегая силы. Каждый понимал: времени на отдых больше не будет. Всё, что не успели в Ямбурге, придётся нагонять на коротких привалах, при свете костров, своими руками.