Читать книгу "Егерь Императрицы. Дело чести"

– Глаз верный, – скупо похвалил унтер. – Особенно у меньшого. В егеря смело можно.

Алексей одобрительно кивнул. Ничего говорить не стал – просто ещё раз оглядел обоих и чуть заметно улыбнулся. Этой улыбки хватило: сыновья и без слов поняли, что отец доволен.

Время пролетело незаметно, и, попрощавшись с сыновьями на том же месте, у парадного выхода, Алексей уже было собрался уходить, когда в дальнем конце коридора показалась знакомая фигура. Человек шёл быстрым, стремительным шагом, нервно постукивая тростью по каменным плитам, и даже издали, по одной только этой походке и характерному наклону головы, Егоров узнал цесаревича. Константин Павлович, состоявший главным начальником над кадетскими корпусами, частенько наведывался сюда без предупреждения – эту привычку он перенял от отца.

Завидев генерала, он просиял и шагнул навстречу.

– Алексей Петрович! Какими судьбами?

– Ваше императорское высочество, – Егоров вытянулся, но Константин махнул рукой.

– Оставьте. Чай, не на смотре. Пройдёмся?

Они вышли на плац перед корпусом. Здесь было пустынно, только ветер шумел в голых ещё ветвях старых лип. Константин шагал, постукивая тростью по булыжнику. Алексей не решался заговорить первым. Наконец великий князь остановился и, глядя куда-то в сторону, произнёс глухо:

– Вы знаете, что Суворов приехал?

– Суворов?! – огорошенно переспросил Алексей. – Откуда?! Этого не может быть! Ведь готовят торжественную встречу! Ваше высочество! Иллюминацию, салют?! Войска ведь должны в парадном строю генералиссимуса приветствовать?! Для полка никаких указаний!..

– Приехал, – перебил Константин. – В дормезе[6]6
  Дормез (от франц. dormeuse – «соня», «спальная») – это большая дорожная карета, предназначенная для долгих путешествий, в которой можно было спать, вытянувшись во весь рост.


[Закрыть], лёжа на перине, и в сопровождении врача. Въехал в столицу вчера поздним вечером, потемну, тайно, в сопровождении конвоя. Ему строго-настрого запрещено являться во дворец.

Алексей замер. Он ждал чего угодно, но только не этого.

– Запретили? – переспросил он, не веря своим ушам. – Но ведь государь сам…

– Государь? – Константин горько усмехнулся. – Государю нашептали такого, что он теперь категорически не желает видеть генералиссимуса. Торжественная встреча отменена. Парад и чествование войск отменены. Колокольный звон, иллюминация – всё отменено. Вместо того чтобы встречать как героя, ему велено сидеть в доме племянницы на Крюковом канале и не показываться до тех пор на глаза, пока государь не решит, что с ним делать дальше.

Он помолчал, и в его голосе зазвенела едва сдерживаемая ярость:

– Вы знаете, кто это сделал? Пален, Кутайсов, Ростопчин… тут много имён. Даже Римский-Корсаков отличился в доносительстве, сваливая свои поражения под Цюрихом на Суворова. Они все боятся его, Алексей Петрович, боятся, что он скажет правду. Что напомнит государю, кто на самом деле служит верой и правдой России, а кто – плетёт интриги за его спиной. Они уже его похоронили. А ведь он ещё жив. Жив, вы понимаете?

Князь помолчал, потом добавил уже тише:

– Вы только сами пока помалкивайте. Государь на вас сейчас благосклонно смотрит. Реляция ваша ему по нраву пришлась. Говорят, даже указ на генерал-лейтенанта для вас готов. Но сами ведь знаете: от милости до опалы у отца – один шаг. Я сам на себе сегодня его гнев испытал, когда попробовал заступиться. Чего только не выслушал. И что бабкины порядки хочу вернуть, и про Потёмкинскую форму. И почему не донёс про то, что у Суворова в адъютантах в походе дежурный генерал был. Всюду, Алексей Петрович, мерещится заговор и предательство, а уж тем паче от тех, кто воинской славой воссиял. Ревность, обида? Не знаю, не могу понять. Пробовал объясниться, но меня и слушать отец не захотел, прогневался, приказал убыть в Царское село к Кавалергардскому полку не позднее завтрашнего дня. Потому и уехал проверять Кадетские корпуса, чтобы с глаз долой.

Он резко развернулся, сделал шаг, взмахнул рукой, и на какое-то мгновение Егорову показалось, что цесаревич сейчас уйдёт, не простившись. Но Константин остановился и обернулся.

– Ступайте к себе, генерал, – голос его, только что полный горечи, вдруг стал жёстким, отрывистым – как взмах эспонтона на ученье. – Занимайтесь своим полком. И большая просьба – о нашем разговоре никому. Даже самым близким. Понимаете?

– Понимаю, ваше высочество, – ответил Алексей. – Благодарю за откровенность.

Константин коротко, порывисто козырнул и зашагал прочь. Сапоги его стучали всё тише, и вот уже только ветер шевелил голые ветви старых лип над опустевшим сквером.

Алексей остался один.

Новость, которую он только что услышал о себе, в другое время обрадовала бы. Генерал-лейтенант! Но теперь она казалась горькой. Суворов умирает, а он, Егоров, получает чин. Заслуженный – кто спорит, но как радоваться? Сможешь ли смотреть в глаза тем, кто выносил раненых под Треббией, кто штурмовал Нови или Чёртов мост, кто шел в яростную атаку в Мутенской долине или мёрз на перевале Паникс? Ведь они ждали, им обещали достойную встречу под началом своего великого генералиссимуса, которого они почитали за отца. А теперь?..

А ведь действительно готовили грандиозные торжества. Рассказывали, что император собирался выйти из кареты у Триумфальных ворот, чтобы самому – на своих ногах – приветствовать старого полководца. Вдоль всего пути от заставы до Зимнего дворца должны были выстроиться войска, над столицей – разлиться колокольный звон, а встречным экипажам велено было останавливаться, пассажирам – выходить и кланяться. Всё это, выходит, отменили в один день, по какому-то ничтожному поводу.

В голове, словно вспугнутая птица, билось смутное, давнее знание, обрывок той, «другой» памяти, что жила в нём параллельно с этой жизнью. «Суворов не встанет. Павел… Павлу тоже недолго. Заговор? Убийство? Воцарение сына?» Дальше – пустота. Ни дат, ни имён.

Алексей тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время гадать. Надо делать своё дело.

В столице меж тем слухи не утихали – они роились, как мошкара перед грозой, заползая в казармы, в трактиры у Сенной, в офицерские собрания на Миллионной. Передавали шёпотом, оглядываясь: будто бы государь самолично отменил все торжества и даже для въезда Суворову отвёл самый тёмный час, без всяких почестей и по окольным переулкам. Будто бы генералиссимусу и вовсе заказан путь в Зимний дворец, а видеться с ним и проверять приказано лишь двум-трём самым доверенным чинам.

Одни качали головами – не может того быть, не за такое ли геройство, как у Суворова, сам Пётр Великий своих полководцев всегда чествовал? Другие, напротив, поддакивали: времена нынче не те, при таком государе всё возможно. Спорили до хрипоты, а под конец расходились, ещё сильнее встревоженные. Каждый новый слух был правдивее прежнего, и чем меньше знали наверняка, тем громче и увереннее толковали. Город глухо гудел. Перемены были неизбежны, и это предчувствие пугало больше всего – никто не знал, чего ждать завтра.

Вернувшись домой, в особняк в Дьяконовском переулке, Алексей застал в гостиной Гусева и Хлебникова. Самовар на столе ещё пыхтел, сохраняя жар, – белый пар тянулся из-под крышки тонкой, дрожащей струйкой. Пахло мятой, сушёной малиной, уютом. Тем уютом, рядом с которым война и тревоги казались чем-то невозможным.

– Ну что, господа, – Егоров сам повесил тяжелую шинель на вешалку в передней и прошел к столу, – небось заждались?

– Докладываем, ваше превосходительство, – Гусев кивнул на разложенную на столе стопку бумаг. – По обмундированию почти всё получили, остались мелочи. По обозу – завтра последнюю повозку чинят. Вьюгов в мастерской пропадает…

Разговор зашёл о делах, но говорили вполголоса, без обычной оживлённости. О Суворове не заговаривали – после того, что Алексей услышал от цесаревича, он не решался делиться этим даже с самыми близкими. И старшие офицеры, чувствуя его настроение, не лезли с расспросами.

Разошлись за полночь.

Алексей поднялся в кабинет, сел за стол, раскрыл папку с начатой реляцией. Исписанные листы лежали перед ним, но слова не ложились на бумагу. Мысли то и дело возвращались к разговору с цесаревичем. Он отодвинул бумаги, подошёл к окну.

Нева внизу была черна, лишь редкие отблески фонарей дрожали на её поверхности да где-то далеко, у Троицкого моста, мерцал одинокий огонёк. Там, на Крюковом канале, в доме племянника, доживал свой век великий человек – генералиссимус Суворов. И никто – ни Пален, ни Кутайсов, ни сам государь – не могли изменить того, что заканчивалась целая эпоха. Ещё хотя бы год-два дал Бог здоровья и сил старому полководцу, и он бы привёл армию в порядок, посеял бы страх в сердцах французов, воспитал бы новую плеяду молодых генералов и изложил свой богатейший опыт на бумаге. Вместо этого – интриги, доносы, зависть.

Алексей тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и вернулся к столу. Сел и взял в руки перо.

«Полк надо беречь, – подумал он. – Всё, что создано с таким трудом за долгие годы: егерскую выучку, боевой опыт, традиции, – всё это нельзя растерять. Что бы ни случилось дальше, мои егеря должны остаться теми, кем они уже стали».

Он обмакнул перо в чернильницу и, отодвинув в сторону готовые листы, взял чистый. Следовало записать всё, что не вошло в официальную реляцию: мысли о новом, перспективном егерском снаряжении и форме, о действиях в рассыпном строю, об опыте горной войны. Пока есть «окно», через которое можно донести мысли на самый верх. И пока ещё есть время, которого с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.

Перо заскрипело по бумаге. Тишину кабинета нарушал лишь этот скрип и мерное тиканье напольных часов. Свечи у зеркала оплыли почти до половины, и их колеблющийся свет бросал на стены длинные, беспокойные тени.

Глава 7. «Здѣсь лежитъ Суворовъ»

Весенний Петербург встретил весть о тайном приезде Суворова глухим, тревожным ропотом. А через пару дней по городу поползли новые, ещё более горькие слухи: государь велел отобрать у Александра Васильевича всех адъютантов, тех, кто делил с ним тяготы Итальянского и Швейцарского походов, и приставил соглядатаев. Имя полководца исчезло со страниц газет. Ему было запрещено появляться на людях. В доме на Крюковом канале, куда поселили больного старика, теперь верной оставалась лишь горстка самых близких – племянница с мужем, арендующие второй этаж, поэт Державин, изредка навещавший умирающего, да народ, что вечно толпился рядом.

Алексей не спал вторую ночь. Он знал, что навещать опального полководца сейчас – значит бросать вызов не только придворным интриганам, но и самому государю. А ведь царедворцы только и ждут повода, чтобы донести, показывая свою лояльность монарху. Знал, что около дома на Крюковом канале, должно быть, толкутся соглядатаи, высматривающие тех, кто попытается ослушаться высочайшего запрета. Но смотреть на это сидя в стороне и просто ждать не под силу честному человеку.

«Позорно быть трусом перед умирающим, – подумал Егоров. – Позорно и грешно».

Велев подать пролётку, Алексей назвал адрес вестовому.

Набережная Крюкова канала встретила их сырым ветром с Невы. Дом графа Хвостова – двухэтажный, с мезонином, выкрашенный в бледно-жёлтый цвет – стоял меж чахлых деревьев, и над его крышей низко нависало свинцовое весеннее небо.

Рядом с ним колыхалась толпа народа, а прямо у самого крыльца, как и ожидал Егоров, суетились двое. Один – вертлявый, в штатском сюртуке явно с чужого плеча – что-то нашептывал на ухо второму – грузному мужчине в мундире квартального надзирателя. Тут же, поодаль, переминаясь с ноги на ногу, толклась ещё пара соглядатаев, безуспешно пытаясь казаться праздными гуляками.

Егоров уже было взялся за ручку двери, когда из парадного вышел сам Иван Павлович Кутайсов[7]7
  Граф Иван Павлович Кутайсов – один из самых одиозных и влиятельных людей павловской эпохи, чья биография напоминает авантюрный роман. В 1800 году этот человек находился на пике своего могущества. Мальчиком-турком он попал в плен при штурме Бендер и был подарен юному цесаревичу Павлу. Будущий император сам крестил слугу и отправил его в Париж учиться парикмахерскому искусству. Вернувшись, Кутайсов стал личным брадобреем Павла I – единственным человеком, которому подозрительный царь без страха доверял своё горло и острую бритву. Пока Кутайсов брил государя, они беседовали. Именно в эти утренние минуты у зеркала решались судьбы министров, генералов и государственных указов. Вчерашний пленный слуга сколотил баснословное состояние, получил графский титул и высший орден Андрея Первозванного. Вся знать империи заискивала перед ним, хотя старая аристократия его презирала: фельдмаршал Суворов как-то при встрече демонстративно съязвил, что «о графе Кутайсове отродясь не слыхивал». Хитрый и корыстолюбивый, Кутайсов идеально управлял слабостями императора. По иронии судьбы, именно он косвенно погубит своего благодетеля. Накануне переворота 1801 года ему передадут записку с именами заговорщиков, но всесильный фаворит поленится её прочесть и сунет в карман, – в ту же ночь Павла I убьют.


[Закрыть], всесильный царский камердинер, тот самый, о ком шептались при дворе, что от его слова порой зависело больше, чем от иного министерского доклада.

– Ваше превосходительство, – Кутайсов учтиво, но без тени подобострастия склонил голову. – Государь запретил беспокоить генералиссимуса. Вам, должно быть, не донесли. Или, может быть, вы обознались и вам нужно к соседям?

– Не обознался, – сухо ответил Егоров. – Я к Александру Васильевичу.

Кутайсов встал во весь свой немалый рост, загораживая дорогу.

– Ваше превосходительство, вам, должно быть, неведомо, но здесь теперь не принимают. Государь строго-настрого запретил беспокоить генералиссимуса. Да и он сам не хочет никого видеть. Генерал, я вам очень не советую…

– Мне нужно с ним повидаться! – перебил его Егоров, опустив ладонь на эфес сабли и глядя прямо в наглые глаза. – Пропустите, Иван Павлович! Или вы хотите силой задержать генерала русской армии, исполняющего свой долг перед своим же командующим?

На мгновение в глазах Кутайсова мелькнуло смятение. Он, видимо, прикинул, что связываться с боевым генералом, которого знает и жалует сам государь и о котором ходит слава, себе дороже. Но и сдаваться просто так было не в его привычках.

– Ступайте, – процедил он сквозь зубы, отступая в сторону. – Только пеняйте на себя, ваше превосходительство. О вашем визите я буду вынужден доложить.

– Докладывайте! – бросил Егоров, проходя мимо. – Вы в своём праве, я в своём.

Внутри Алексея встретил сам хозяин, граф Дмитрий Иванович Хвостов. Известный в свете как племянник Суворова – вернее, муж его любимой племянницы Аграфены Горчаковой, – граф сейчас выглядел непривычно жалко. Лицо его было болезненно бледно, а глаза красны.

– Плох Александр Васильевич, – прошептал он, качая головой, – совсем плох. С утра опять впадал в беспамятство, вот только недавно очнулся, но сильно слаб. Даже с Кутайсовым не смог говорить. Горячка у него, всё о походах, о войсках в бреду кричит.

– Я могу видеть его?

– Велено было никого не пускать, – граф замялся, – да и заходить ведь мало кто осмеливается. Но уж для вас, Алексей Петрович, сделаю исключение.

Хвостов отворил дверь в просторную, слабо освещённую комнату. В углу около иконостаса горела одна-единственная свеча. У стены со шкафами-поставцами, заставленными склянками, стояла широкая кровать, накрытая солдатской шинелью. На ней, бледный, почти прозрачный, лежал Суворов. Глаза его были закрыты, грудь едва вздымалась.

– Оставьте нас, граф, – шепнул Хвостову Алексей. – Я побуду с ним один.

Дмитрий Иванович кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Алексей осторожно опустился на колено у кровати, взял холодную, иссохшую ладонь в свою.

– Александр Васильевич, – тихо позвал он.

Веки больного дрогнули, и Суворов открыл глаза. Они были мутны, но в них всё ещё теплился огонь – тот самый, прежний, который, казалось, просто не мог погаснуть.

– Алексей… – медленно выговорил старик. – Ты пришёл… не испугался. Всё такой же… упрямый, прямой как штык. А вот я погнулся, погнулся, голубчик. Всё…

– Полноте, ваше высокопревосходительство! – воскликнул Егоров. – Вы ещё встанете. Вы ещё поведёте войска.

– Нет, Лёша, умираю, – еле слышно выдохнул Суворов. – Доктора говорят: «надежда есть», а я-то знаю, что всё. Вот и не надо. Хватит. Пожил, послужил хорошо. Теперь пора и честь знать. Теперь перед Господом отчёт давать.

– Не говорите так…

– Брось, – Суворов слабо сжал его пальцы. – Я смерти не боюсь. На войне сколько раз ей в глаза смотрел. А тут – тихо, по-домашнему. Даже хорошо…

Он помолчал, переводя дух.

– Как там войска, полк?

– В порядке, ваше высокопревосходительство, – ответил Алексей. – Войска с дальнего марша расходятся по местам постоянного квартирования. Государь к полку был милостив, смотр прошёл достойно. Даже не прогневался и со службы никого не выгнал.

– Милостив… – Суворов горько усмехнулся. – На меня его милости не хватило. А впрочем, бог с ними, с этими милостями. Не для того жил, не от земного царя теперь её ждать…

– Не терзайте себя, Александр Васильевич, – тихо промолвил Егоров. – Не о том сейчас речь.

– О чём же? – Суворов повернул к нему лицо. – О смерти? Нет, я к ней готов.

– Милости властителей приходящие и уходящие, Александр Васильевич, – произнёс негромко Алексей, – а Россия, народ, вас никогда не забудут. Вы уж мне поверьте – и через века имя Суворова будет произноситься русским человеком с великой гордостью. Да вы и сейчас не забыты, ваше высокопревосходительство. У дома всё время народ толпится. И войска надеются на поправку, ждут вашего слова.

– Войска… – Суворов закрыл глаза. – Мои чудо-богатыри.

– В войсках за вас молятся, Александр Васильевич. И из генералов многие навещать собираются, несмотря ни на что. А Багратион был? Навещал вас?

– Был, – голос Суворова дрогнул. – Был Петя. На коленях стоял. «Простите, – говорит, – не уберёг». А я ему: «Вздор, братец. Ты воин славный. Иди и служи России верой и правдой». И ты служи, Алексей. России нужны такие генералы. Вам ещё воевать и воевать. Я вижу. Не успел я беду отвести, вам придётся…

– Послужим, Александр Васильевич. – Егоров сжал его руку.

– Служите… – Суворов повернул к нему лицо. – А ты, Алексей… Ты-то почему здесь? Не боишься? Государь как узнает – немилость будет. Мне-то уже всё равно, а тебе…

– Не боюсь, – ответил Егоров. – Я присягал Отечеству, ваше высокопревосходительство, а не царедворцам. Вы мой командир, как же это мне к вам не прийти?

– Добро, – выдохнул Суворов. – Молодец. Настоящий «егерь императрицы», правильно Потёмкин тогда сказал… Только уж лучше никому не приходить, не нужно государя гневить. Пусть себе, а я-то уж его и простил…

Он замолчал, закрыв глаза. Алексей подумал, что старик уснул, и хотел тихонько подняться, но Суворов заговорил снова:

– Ты слышал, что ко мне Державин приходил? Спросил: какую бы я эпитафию для себя как полководец желал. А я ему: «Много, братец, тут слов не надо. Напиши просто: „Здесь лежит Суворов“». И он согласился. «Помилуй Бог, – говорит, – как хорошо».

– То-то и оно, – прошептал Егоров. – Полководцев много – Суворов один.

Александр Васильевич долго молчал, словно собираясь с силами, потом промолвил тихо:

– А теперь ступай, ступай, Алексей. Дела у тебя. Уважил. Навестил старика. Запомни, генерал: береги полк. Всё, что создали – выучку, традиции, дух победный, русский, – не растеряйте. Всё пригодится скоро. Всё нужно. А я тебя благословляю, как отец сына.

– Спасибо, – Алексей сжал холодную руку старика. – Спасибо, ваше высокопревосходительство. Я постараюсь.

– Не старайся, – еле слышно прошептал Суворов. – Делай. И помни: кто не страшится – тот непобедим. Ступай. Тяжело… Устал…

Егоров поднялся.

– До свидания, Александр Васильевич.

Но Суворов уже не отвечал. Он опять впал в забытьё.

Внизу ждал Хвостов.

– Долго? – глухо спросил его Алексей.

– Доктора говорят – день-два, – развёл руками граф. – Больше не дают.

Алексей вышел на крыльцо. Кутайсов всё ещё был здесь, дожидаясь.

– Повидались, ваше превосходительство? – ехидно поинтересовался он. – Поговорили о чём хотели? Посекретничали? Доложились Суворову?

– Простились, – холодно ответил Егоров. – Теперь ваша очередь. Докладывайте кому велено.

Он не стал дожидаться ответа, вскочил в пролётку и велел правящему вестовому трогать.

Прошло два дня. Алексей не мог позволить себе праздности – дел после возвращения полка в столицу накопилось множество. Вместе с Рогозиным проверялось полученное со складов обмундирование: мундиры, ранцы, сапоги – егерям всё требовалось перемерить, подогнать, выявить негодное. С Гусевым составлялись ведомости на пополнение: убыль в стрелковых ротах составляла около четверти личного состава, а в конном эскадроне и того больше. Да и коней в нём был огромный некомплект. Только позавчера пригнали их около сотни голов, и теперь требовалась долгая объездка. Воронцов ходил по пятам и то и дело жаловался на недоуздки и подпруги – всё требовалось заказывать, менять, подгонять. Вьюгов со своими пионерами обустраивал полковую оружейную лабораторию в старом цейхгаузе, и без шефа полка там тоже не обходилось.

На третий день, когда уже начало смеркаться, важный фельдъегерь привёз пакет с большой гербовой печатью. Алексей, срезав сургуч, пробежал глазами строки и положил лист на стол, не говоря ни слова.

«Явиться в Зимний дворец. Немедленно». Размашистая подпись: «Павелъ».

Он не спеша достал мундир, разложил его на столешнице – новый, ещё пахнущий хорошим, качественным сукном и шерстью. Провёл по нему ладонью, задержался на георгиевской ленте своего первого офицерского ордена. Потом оделся. Поправил кресты со звёздами и красную Александровскую ленту. Генеральский шарф на поясе затянул туго, как перед боем. На душе лежала тревога. Было понятно, что такой срочный вызов во дворец не мог предвещать ничего хорошего.

– Пролётку! – бросил он заглянувшему в комнату вестовому.

К Зимнему дворцу подъехали, когда на Невском и прилегающих улицах уже зажигались редкие огни светильников. Алексей поднялся по знакомой до последней ступени Иорданской лестнице. Предупреждённый караул из семёновцев, отдав честь, пропустил его в просторный вестибюль, откуда генерал в сопровождении флигель-адъютанта проследовал в приёмную залу. Ожидавшие – статские, чиновники с кипами бумаг – почтительно расступились, освобождая проход. Кто-то пробормотал вежливое приветствие, Егоров лишь молча кивнул.

Ждать пришлось недолго, но эти минуты для Алексея тянулись мучительно. Где-то там, за этой золочёной дверью, скрытой за тяжёлой портьерой, решалась его участь.

Наконец, створки распахнулись, и на пороге показался сам государь. Без парика, в простом гатчинском мундире с большим белым мальтийским крестом на шее. Его худое, бледное лицо с резкими чертами и вздёрнутым носом казалось застывшей маской предельной усталости. В приёмной стало так тихо, что слышно было, как нагорают и потрескивают свечи в шандалах. Павел медленно обвёл взглядом просителей и замер, наткнувшись на вытянутую в струну фигуру генерала.

– Егоров, ко мне, – голос императора был негромок, но в мертвой тишине огромного зала его услышали все.

Павел круто развернулся и скрылся в глубине кабинета. Секунду помедлив, Алексей одёрнул полы мундира и шагнул в дверной проём, оставляя за спиной шелест пересудов.

В углу кабинета, за небольшим столиком, с пером в руках сидел дежурный кабинет-секретарь. Он не поднимал глаз и никак не обозначал своего присутствия. Государь стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на серую, неприветливую Неву.

– Я велел вам, генерал, подать отчёт о действиях своего полка в итальянской кампании и предложения по изменению всей егерской службы, – заговорил он не оборачиваясь. – Вы их подали. Но я также слышал, что вы навестили опального генералиссимуса, нарушив мой прямой запрет. Это так?

– Так точно, ваше величество, – подтвердил Алексей, стоя навытяжку. – Я действительно был у Александра Васильевича.

– Почему?

– Я считал и считаю, что долг чести и благодарности превыше любых запретов, – выдохнул Алексей. – Суворов был моим наставником. Он учил меня воевать, он водил меня в бой. И зная, что он умирает, я не мог не проститься с ним.

Павел резко обернулся. Лицо его, бледное и желчное, перекосилось.

– Вы – генерал моей гвардии! – Голос императора сорвался на крик. – И вы ставите свою совесть выше приказа государя?! И ещё смеете говорить мне это сейчас?!

– Я говорю правду, ваше величество, – Алексей не отвёл взгляда. – Велите уйти в отставку – что же, воля ваша. Но врать и каяться в том, что не считаю грехом, не умею.

Павел стремительно прошелся по кабинету, по-птичьи вскидывая ноги. Желваки на его лице ходили ходуном. Он остановился у стола, схватил лист бумаги, скомкал его и швырнул в угол.

– При всём моём уважении к вашим заслугам, генерал, вы не оставляете мне никакого выбора! Я не могу терпеть в гвардии офицера, который открыто бравирует непослушанием.

– Простите, ваше величество, я не бравирую, – промолвил тихо Алексей. – Я только лишь прощался с умирающим.

Павел поднял на него тяжёлый, колючий взгляд.

– Завтрашним днём вы уволены со службы, генерал-майор Егоров. Вам надлежит в трёхдневный срок покинуть столицу и отбыть в своё имение – я знаю, у вас там много работы. Полагаю, что в деревенской глуши вы найдёте своим талантам лучшее применение. Мундир и знаки отличия оставьте при себе – я не лишаю вас чести и заслуг, лишь своего доверия. И чтобы никаких прощальных смотров и церемоний! Всё. Ступайте.

– Слушаюсь, ваше императорское величество! – рявкнул Алексей и, круто развернувшись, щёлкнул каблуками. Десять чётких строевых шагов по зеркальному паркету – и тяжёлые золочёные створки за его спиной закрылись с глухим стуком.

Вернувшись в особняк, он застал Милорадовича, Гусева и Хлебникова. Все трое поднялись ему навстречу – бледные, напряжённые.

– Ну?! – спросил в нетерпении Живан.

– Всё, братцы, отвоевался. – Алексей махнул рукой и расстегнул тугой ворот мундира. – Уволен со службы. Три дня на сборы, потом в поместье.

– Как же так?! – воскликнул Сергей. – Ведь только что заслуги признали, командорским крестом наградили, высочайшая благодарность за поход объявлена, велено полк в порядок приводить! Государь же сам тебя только недавно хвалил!..

– Ну а теперь уволил, – усмехнулся Алексей. – Ладно хоть в крепость не отправил, как в прошлый раз, и на том спасибо. Три дня на сборы, братцы, и в поместье – коровам хвосты крутить. Ах да, ещё мундир и награды разрешено при себе оставить. Так! Вы тут смотрите у меня, чтобы никаких проводов! Их императорское величество особо об этом упомянул. Будьте уверены, за этим кому положено присмотрят, так что не нужно рисковать. А то опять как в прошлый раз получится. Берегите полк, друзья, гатчинские придут – всё погубят. Все наши наработки и начинания вновь прахом пойдут. – Алексей перевёл дух. – Приказываю: служить и беречь всё то, что мы вместе столько лет создавали. И знайте, что это не только мой наказ, но и воля Суворова. Ничего, братцы, ничего, рано или поздно, но всё образуется. Мы ещё послужим вместе, помяните моё слово.

В эту ночь в особняке до самого рассвета горели свечи, а в переулке, вглядываясь в подсвеченные окна, маячили серые, невзрачные фигуры.

На следующий день, едва над Петербургом занялся хмурый, неприветливый рассвет, пришла чёрная весть. Её принёс запыхавшийся Никита.

– Ваше превосходительство, – выдохнул он, едва переступив порог, – к вам дежурный офицер срочно прислал. Велел передать, по войскам пролетело – скончался Александр Васильевич!

Охнул Гусев, скрипнул под тяжестью опустившегося тела Милорадовича стул, и в доме стало тихо. Алексей подошёл к киоту и, глядя на огонёк лампады, зашептал молитву. Через несколько минут запряжённая четвёркой лошадей крытая карета выехала из переулка, а вслед за ней выскользнуло две тени.

В казармах на Семёновской воздух, казалось, пропитался горечью. Ещё только заехав на площадь, Алексей заметил непривычное движение – солдаты квартирующих тут гвардейских полков стояли кучками в своих мундирах и разговаривали вполголоса, угрюмо поглядывая на проезжающие экипажи. Они уже всё знали, слух по столице разлетелся мгновенно. В штабной комнате было тесно, тут собрались все свободные от службы офицеры.

– Наш генералиссимус, великий Суворов, ушёл в вечность, господа, – произнёс Егоров. – О траурной церемонии никаких известий пока нет. Как что-то будет достоверно известно – всем об этом сообщат. Пока же требую сохранять полное спокойствие. Службу нести по утверждённому распорядку. И ещё, указом государя с сегодняшнего дня я уволен с военной службы и отправляюсь в своё имение. Тише, господа! – Он обвёл взглядом заволновавшихся офицеров. – Ничего страшного не произошло, и такое уже было. У вас есть родной полк, и самое главное – есть служба своей отчизне. Вы должны помнить об этом, вы – только что прошедшие через ад сражений у Треббии и Нови, вы – прорвавшиеся через Альпы! У вас наконец есть ваши егеря, за которых вы в ответе. Будьте же для них примером. Я же верю, что мы ещё послужим вместе, и вы верьте. Никаких проводов и церемоний мне устраивать не нужно, это указ государя. С сего момента командование полком полностью ложится на плечи полковника Милорадовича, ему я сейчас всё и передам.

За двое суток Алексей уладил все бумажные дела и отчитался перед ревизионной комиссией за все суммы, потраченные в походы. Хоть от этого стало легче на душе, нести на себе ответственность за казённые деньги и имущество не хотелось. В долгую дорогу готовились три пролётки с ветеранами-егерями. Меж тем наступил день похорон. Егоров, подъехав к зданию, где располагался штаб, и выслушав рапорт дежурного офицера, поднялся по лестнице, прислушиваясь к голосам.