Читать книгу "Егерь Императрицы. Дело чести"

Глава 5. «Старая» память

Роты поочерёдно втягивались в жёлтые корпуса казарм. Площадь, только что гудевшая от тысяч голосов, постепенно пустела, и над ней разливалась та особенная тишина, какая наступает после большого события.

Лужина Алексей отыскал взглядом почти сразу. Фельдфебель стоял у входа в казарму, пропуская егерей своей роты.

– Никита, фельдфебеля с дозорной сюда позови, – попросил вестового Егоров.

– Ваше превосходительство, фельдфебель Лужин по вашему приказанию прибыл! – перейдя на строевой за несколько шагов перед генералом, представился тот.

– Ступай домой, Фёдор Евграфович, – сказал Алексей. – Нашим скажешь, что к ужину я с господами офицерами буду. Пусть Глафира самовар ставит. И Макарыча с Кудряшом и Ильюхой с собой захвати. Нечего им в казармах делать, небось гражданские люди давно.

– Ваше превосходительство, дозвольте посмотреть, как рота разместится? – попросил фельдфебель. – А то ведь душа будет не на месте. Я недолго, потом уж дальше Лазар с Бориской приглядят, а я побегу.

– Смотри сам, Евграфович, – Алексей пожал плечами. – Мы тоже скоро. Роты разместятся, пройдём их, а потом к вам. Ну давай, ступай, Федя. Гостинцы, подарки, гляди, не забудь!

– Как можно, ваше превосходительство! – пробасил тот, улыбаясь. – Всё уже готово, своего часа ждёт. Разрешите идти?

– Иди, – махнул рукой Алексей.

Подразделения лейб-гвардии Егерского полка расходились по своим казармам. Рота капитана Бегова заняла две смежные палаты на втором этаже. В первой, угловой, вместе с Балакинским разместился взвод Кожухова. Едва переступив порог, егеря сняли с плеч ранцы и с наслаждением принялись стягивать обувь, амуницию и верхнюю одежду. Помещения были просторные, светлые, с высоким потолком и жарко натопленные кафельными печами. От их изразцов тянуло сухим, ровным теплом, и этот запах – горячего кирпича и лёгкой известковой пыли – был для них сейчас лучшим из всех ароматов мира. После альпийских снегов и европейской грязи он означал одно: дом.

Отделение Горшкова заняло койки в самом дальнем углу, где было чуть тише и теплее. Южаков, забравшись на верхний ярус, первым делом вытащил из ранца свой волчий хвост. Он медленно, осторожно его разгладил, прищипнул горсть ворса и, удовлетворённо хмыкнув, нашил на егерскую шапку.

– Ну вот. А то как-то голо без него. Словно не хватает чего. Как раздетый.

– Так конечно, привыкли уже, а тут приказ опять снять, – отозвался с соседней койки Лошкарёв, который тоже уже прилаживал свой хвост на место. – Туда-сюда тыркаем. Но теперь-то всё, теперь уж сам государь дозволил. Стало быть, всё по праву.

Лыков, сидевший внизу, блаженно потянулся и, прищурившись, оглядел товарищей:

– А ведь когда в Ямбурге снимали, я думал, всё, теперь надолго попрячем. А обернулось-то вона как: времени чуть прошло. Выходит, воевали не зря. Заслужили. Теперяча уж точно не отберут.

В другом конце палаты, на нижней койке у окна, Наумка расстегнул свой заплечный ранец и извлёк с самого дна небольшой свёрток – кусок застиранной холстины, туго перетянутый бечёвкой. Внутри него лежал его собственный волчий хвост, купленный по случаю в Богемии. Он берёг его несколько месяцев, не смея нацепить без разрешения старших, и теперь, когда этот день наконец настал, его пальцы едва слушались. Горшков, проходя мимо, заметил эту неуверенность и одобрительно кивнул:

– Ну что, братцы, – сказ ведь был, что тот, кто всю кампанию прошёл, в матёрые переходит?

– Шей, шей, Наумка, – послышалось с мест. – Заслужил! Давай, не робей! Хороший егерь!

Кузька, уже закончив со своим хвостом, подошёл и молча помог товарищу выровнять знак особой полковой доблести.

– Давно бы так, – произнёс Кожухов, обходивший расположения взвода. Он задержался у их койки, оглядел обоих и скупо, одними уголками губ, улыбнулся. – Теперь все, стало быть, при знаке. Как положено. А через месяц рекрутов приведут, вот уж кого сызнова учить придётся. Вот уж где намаемся – целых восемь душ.

В дальнем конце палаты уже гремели котлами готовщики, занося их вовнутрь, и запах разварной каши пробивался даже сквозь густой дух казармы. Для людей, только что вернувшихся под родные крыши, наступали самые драгоценные часы – часы заслуженного, ничем не омрачённого покоя.

Лужин тем временем почти бежал по Дьяконовскому переулку. Он срезал путь через грязный проход и подворотни, которые знал как свои пять пальцев, и с каждым шагом сердце его колотилось всё сильнее. Перед калиткой, поправляя её и постукивая топориком, маячила знакомая фигура в старом егерском мундире.

– Авдей Никитич, ты всё в трудах, в заботах?! – воскликнул насмешливо Лужин. – В отставку вышел, а отдыхать не научился?

– Фёдор Евграфыч, ты?! Живой! – обернувшись, прогудел работающий. – Вернулся бродяга! – И раскинув руки, пошёл к Лужину.

– Эй, эй, топор-то положи! – хохотнул тот, шагнув навстречу. – Вот так у нас, значит, с топором старых друзей встречают?

– Фе-едька-а! – пробасил, стискивая в объятиях товарища, ветеран. – С возвращеньем, братец! Живой, здоровый, слава богу! Значит, пришёл в столицу полк?

– Пришёл, Никитич, – отозвался, хлопая Авдея по спине, Лужин. – Только что с плаца отпустили. Сам император благодарственное слово молвил. Роты в казармы, а я к вам. Генерал с офицерами, тоже через час будет. В доме порядок?

– А то как же! – Матвеев нагнулся, подбирая топор. – Твоя с Глашкой-то с самого утра большую уборку с постирухами затеяла. Ну а я уж на улицу, чтобы не мешать. Иди скорее, заждалась ведь Дуня с сынком. Ох и крику сейчас будет!

Фёдор толкнул тяжёлую дверь и замер в прихожей. Навстречу выходила с большим тазом стиранного белья его Авдотья. Увидев мужа, она застыла, и выпавший из рук таз с грохотом покатился по полу.

В коридор из кухни выглянула Глашка и, охнув, вытаращила глаза.

– Федя… – только и выдохнула Авдотья.

Она шагнула к нему – высокая, статная – и порывисто прижала к груди. Лужин стиснул её в ответ, замер, чувствуя, как гулко бьётся её сердце. От его Дуни пахло хлебом, дымком и чем-то родным, домашним – тем самым запахом, о котором он столько раз вспоминал на бивуаках.

– Живой, Федечка, живой, слава богу… – прошептала Авдотья, и голос её задрожал.

В этот миг с лестницы кубарем скатился Ванька и с разбегу врезался в отца, обхватив его ручонками.

– Батя! Мой батя с войны вернулся!

Лужин присел на корточки, левой рукой прижимая сына, а правой лихорадочно шаря в скинутом с плеч мешке. Извлёк оттуда голову резного коня и палку с колёсиками – ту самую игрушку, что приехала с ним из-за тридевяти земель и о которой он столько раз рассказывал товарищам у костров.

– Обещал тебе, сынок? Ну вот и получай. Боевой. Соберём, и как раз на крапиву в атаку ходить.

Мальчишка, не веря своему счастью, прижал игрушку к груди и замер – только глаза сияли. Лужин выпрямился и бережно достал из мешка второй свёрток – платок из тонкой шерсти с алыми цветами по краю. Тот самый, что он высматривал на Дерптской ярмарке, торгуясь с лифляндским купцом.

– А это тебе, Дуняша. Носи.

Она приняла платок, провела пальцами по мягкой ткани, и по лицу женщины беззвучно потекли слёзы. Фёдор, не в силах смотреть на это, отвёл взгляд и громко, чтобы перебить собственные чувства, гаркнул в сторону поварни:

– Глашка! Где самовар? Генерал скоро с господами офицерами будет! В доме чтоб всё готово было! Может, найдётся чем накормить?

– Так кто же знал-то?! Так не успею ведь настряпать! – запричитала та. – Чего делать-то, господи?! И Герасима, как назло, дома нет. Кого же в лавку послать?

– Чего надо? Сам схожу, – откликнулся стоящий за порогом Матвеев. – Говори, чего прикупить нужно? А сама охай поменьше. Печь с утра растоплена? Ну вот, давай зачинай на скорую руку, а я сейчас сбегаю, там и Герасим подойдёт.

Через пару часов из кухонного окна особняка уже веяло съестным духом. В гостиной на длинном дубовом столе расставили посуду, в углу зашумел начищенный до блеска самовар. Все находившиеся внутри выскочили наружу встречать подкатившую к воротам пролётку. Генерал, а за ним Гусев, Хлебников и Рогозин выбрались наружу, с наслаждением разминая плечи после долгого суетного дня.

– Ваше превосходительство, дом к вашему приходу готов! Докладывает отставной старший унтер-офицер Матвеев! – вытянувшись во фрунт, рявкнул ветеран.

– Вольно! – шутливо хмуря брови, отозвался Егоров. – Здрав будь, Никитич! Я смотрю – хватка всё та же, гвардейская, суворовская? Не на службе, а стать держишь?

– Так точно, ваше превосходительство, – кивнул тот. – Служба в крови. И вам тоже доброго здоровья, Алексей Петрович.

Алексей оглядел чисто выметенный двор, вдохнул запах дыма и стряпни и вдруг ощутил, как понемногу отпускает то напряжение, что держало его последние недели.

– Хорошо-то как. Дождался, Герасим? – подмигнул он седому старичку, выглядывавшему из-за спины отставного егеря. – А ведь боялся, не свидимся.

– Здравствуй, барин, – поклонился тот. – Дождался, слава богу. Теперь можно и…

– Но-но! – погрозил ему пальцем Алексей. – Отставить эти разговоры! Здравы будьте, бабоньки! – крикнул он встречающим его женщинам. – Есть чем перекусить голодным солдатам? Нас много, сейчас ещё трое отставников подойдут…

Офицеры, скинув шинели в прихожей, прошли в гостиную. В мягком свете свечей на столе уже исходили паром миски с разварной гречневой кашей, блестело масло, парили свежепожаренные котлеты из щуки, лежали ломти холодной телятины, а в плетёной корзине горкой высились свежие бублики. Рядом с ними скромно притулилась глиняная миска с квашеной капустой, и всё это вместе – запахи, свет, тепло – создавало ощущение такого уюта, какого офицеры не испытывали с самого начала похода.

– Прошу к столу, господа, – Егоров жестом пригласил всех рассаживаться. – Фёдор Евграфович, и вы с семьёй садитесь. Матвеев, а ты чего в дверях застыл? Герасим, ты где?! Ну ведь не чужие. Макарыч, Илья, Ваня! Ну вы-то чего?! А ну быстро за стол!

Расселись шумно, задвигали стульями и лавками. Офицеры расселись около хозяина дома. Лужин, чуть смущаясь, усадил Авдотью рядом; Ванька, ни на минуту не выпускавший из рук деревянного коня, пристроился у отцовского колена. Макарыч и Кудряш, на правах старых боевых товарищей, заняли места с краю; Пономарёв, припадая на правую ногу, опустился на лавку у окна. Герасим Спиридонович, кряхтя, выбрался из своей каморки и тоже подсел к столу на самый краешек лавки. Глашка, раскрасневшаяся от хлопот, всё суетилась, поднося из кухни тарелки со снедью.

– Присядь-ка, – буркнул Матвеев. – Обожди, сейчас генерал слово говорить будет.

– Так пирог ещё? – пискнула та.

– Сказал, сядь! – рявкнул Никитич, и та бухнулась рядом.

Алексей поднялся первым, держа в руке чарку. Свечи дрогнули, и за столом сразу стало тихо.

– С возвращением, братцы, – произнёс он негромко, обводя взглядом сидящих. – Долго мы сюда добирались, натерпелись всякого, но всё-таки сдюжили и вернулись живыми. – Он помолчал, и голос его, когда он заговорил снова, прозвучал глуше: – О тех, кто полег в походах – о Карпыче, о Львове, обо всех наших егерях и офицерах, – мы ещё помянем отдельно. – Он на мгновение опустил голову. – Чуть позже. А сейчас давайте просто порадуемся, что сами уцелели, сохранили здоровье и сидим тут все вместе.

С этими словами он поднялся и, возвысив голос, провозгласил первую здравицу. Сидящие, загремев стульями, дружно встали вслед за ним и, потянувшись через стол, сдвинули чарки. Выпили молча, каждый думая о своём, о тех, кто не дожил до этого вечера. А потом заговорили разом – и гостиная наполнилась тем особым шумом, какой бывает только за большим столом, когда люди, прошедшие вместе через многое, наконец могут отвести души.

Мужчины говорили о том, что завтра с утра Рогозин поведёт команду на вещевой склад – получать сапоги, мундиры и амуницию, пожалованные государем. О том, что коней нужно перековывать, а упряжь менять. О том, что в эскадроне Воронцова их осталось едва ли на один взвод и надо срочно думать о пополнении. О волчьих хвостах, которые государь дозволил носить, и о том, что неплохо бы их теперь утвердить-узаконить, как он и требовал, чтобы ни у кого более рука не поднялась отнять.

– Непременно бумагу надо выправить, – поддержал Гусев, пододвигая к себе миску. – Чтобы в полковой канцелярии лежала за подписью и гербовой печатью. Тогда уж точно никакой ревизор и проверяющий не придерётся.

– Выправим, – заверил Егоров. – Но слово государя уже закон. А бумага будет.

Тут подал голос и Герасим – он, сидя с краешку, до того больше помалкивал, но, видно, накипело. Прошамкал, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно:

– Оно, конечно, и кони, и хвосты – дело доброе… А я вот что скажу, господа хорошие: в дому свечей чуть, а сапожного вару – ни ложки. Как сапоги-то чинить будем? Опять по темени и дратвой на сухую?

За столом прыснули. Матвеев крякнул.

– Будет тебе вар, Спиридонович, – прогудел он, потрепав седые вихры старику. – Завтра же на Апраксином рынке разживусь. И дратвы, и воску, и шильев заодно прикуплю – всё в доме сгодится. А свечей охапку, и масла для светильников. Людей-то теперяча изрядно жить будет, много света надо. Не боись, старый, не забуду.

– Вот и ладно, – Герасим удовлетворённо кивнул и снова затих.

Тем временем Авдотья, до того молча сидевшая рядом с мужем, поднялась и вместе с Глашкой стала собирать пустые миски. Вдвоём они сноровисто унесли посуду в поварню и скоро вернулись: Глашка внесла блюдо с жареным судаком, от которого шёл пар, а Авдотья поставила на стол глиняный горшок с тушёной бараниной в сметанном соусе.

– Кушайте, господа хорошие, скоро и пирог поспеет, – произнесла она, смущаясь. – А то вон как в походе все исхудали, в чём только душа держится. Смотреть страшно.

– Ничего, хозяюшка, – отозвался Рогозин, принимаясь за баранину. – С вашей-то стряпнёй в два счёта откормимся. А то, глядишь, и правда мундиры привезут, а они нам велики окажутся. Как я тогда в интендантское ведомство отпишусь? «Заменить по случаю убыли в весе личного состава»? Да меня за такое объяснение самого на гауптвахту.

Сидящие за столом офицеры переглянулись и сдержанно заулыбались – сама мысль о том, что Рогозин, этот сухарь и педант, даже за ужином умудряется думать о каких-то ведомствах и отписках, показалась им забавной.

Лужин, сидевший рядом с женой, с тяжёлым вздохом пробормотал: «Откормит, Александр Павлович. Она такая».

Авдотья, чуть заметно улыбнувшись, отступила к буфету, где уже исходил паром самовар.

Вскоре сам собой разговор зашёл и о Суворове. Слухи о нём будоражили столицу, как весенний ветер. Передавали, что генералиссимус почти поправился, что он уже в дороге и что государь готовит ему пышную встречу – с пушечной пальбой, торжественным молебном и парадом на Дворцовой площади. Люди верили, что всё обойдётся и что великий старик сам поведёт войска на торжества. Офицеры за столом строили планы в надежде, что всё так и будет, но Алексей, слушая их, больше молчал. Что-то скребло у него на душе – смутное, неясное, похожее на обрывки чужой, давней памяти, что долетало откуда-то из самой глубины сознания. «Не всё так складно будет, – шептало оно. – Не всё…» Но в этот вечер он гнал от себя эти мысли. Может, обойдётся…

– Бог даст, совсем поправится Александр Васильевич, – произнёс он наконец, ставя чуть отпитую чарку на стол. – Государь к войскам милостив, а нам, господа, пока о своём деле думать. Вы уж давайте не при общем столе про это. Завтра с утра, Александр Павлович, – он повернулся к Рогозину, – ступай в комиссариатский департамент. Вы с Сергеем Владимировичем бумаги по потребностям уже заранее подготовили, перед сном перечитаю, заверю и тебе отдам. По нужным людям, Павлович, в департаменте пройди, думаю, особых трудностей не будет после такой встречи с государем.

– Понял, расстараюсь, ваше превосходительство, – заверил тот. – Со всеми интендантскими поговорю, не отвертятся у меня.

Позже, когда офицеры начали расходиться, а женщины взялись убирать со стола, Егоров поднялся в кабинет и, подойдя к окну, долго смотрел на тёмную Неву. Где-то там, далеко, на разбитых дорогах, трясся в это время в своей карете старый полководец, приближаясь к столице и триумфу. Всё вроде пока шло хорошо, но что-то тревожило Алексея. В его стёртой годами и событиями «старой памяти» было мало об этом времени. Итальянский и Швейцарский походы – да, эпохальные события, которые и через двести лет будут отзываться в сердцах и умах современников. А 1800, 1801, да даже и 1804 годы? Что вообще было «эдакого» в это время? В 1805 вроде как Россия опять должна была сойтись вместе со своими союзниками в войне против Франции, только теперь уже наполеоновской, и должны были случиться досадные поражения третьей и четвёртой коалиций. Унизительный Тильзитский мир, Континентальная блокада и вынужденный союз с Бонапартом. 1812… Стоп, куда занесло! А что же сейчас? А что через год?

«Ничего не помню!»

Алексей в досаде стукнул по подоконнику кулаком. Ну же?! Смерть Суворова. Когда, скоро? Он так и не оправится от этой болезни? В любом случае ему уже не командовать войсками под Аустерлицем, и вина за поражение будет не на нём. Суворов сражений не проигрывал! Ни одного! А Павел? Ему же вроде тоже немного осталось? Какой-то заговор? Мятеж? Воцарение сына Александра? Под Аустерлицем ведь, кажется, именно из-за его вмешательства русская армия была разбита?..

Сдался ему уже этот Аустерлиц! Плохо, когда не учишь толком историю, да ещё и забываешь. Что-то всё-таки будет. Не зря же у него на душе такая тревога.

Глава 6. В столице

Утро двадцать первого апреля выдалось хмурым и промозглым. Серое небо, низко нависшее над Петербургом, сочилось мелкой моросью. Влага оседала на карнизах, стекала по водосточным трубам, и весь особняк в Дьяконовском переулке, казалось, пропитался этой вездесущей сыростью.

Егоров проснулся затемно. В доме стояла глубокая тишина, даже суетливая Глашка ещё не начинала греметь посудой в поварне. Алексей зажёг свечу, накинул халат и в последний раз перечитал реляцию. Четыре дня упорного труда – и вот они, листы, исписанные убористым почерком. Подробный отчёт о действиях полка в Италии и Швейцарии. Предложения по изменению егерского снаряжения: ранцев, сапог, амуниции. Пункты о внедрении ручных гранат и личного оружия егерей, а также проект создания горной артиллерии. Венчали труд личные просьбы: воссоздать второй конно-егерский эскадрон в полку, пионерскую мастерскую и стрелковую школу. Всё, как требовал государь: сухо, по пунктам, без лишних слов.

Сложив бумаги в сафьяновую папку, Алексей облачился в новый мундир – тот самый, что пошили по срочному заказу только вчера, – и кликнул Никиту. Вестовой мигом подал пролётку.

В Военную коллегию на набережной Мойки он прибыл около девяти. У подъезда уже теснились экипажи, сновали адъютанты с кожаными сумками, прохаживались офицеры в ожидании приёма, и над всем этим стоял тяжёлый дух военного присутствия: запах сапожной ваксы, сыромятной кожи, едкого табачного дыма из караулки и лёгкое печное тепло, смешанное с плесенью старых сырых стен. Дежурный штаб-офицер – подполковник с усталым, равнодушным лицом – поднял глаза от толстого журнала, лежавшего перед ним на конторке.

– К кому, ваше превосходительство?

– Генерал-майор Егоров. По личному повелению государя должен передать пакет в канцелярию президента Военной коллегии.

Подполковник мельком скользнул взглядом по орденам на мундире.

– Их сиятельство граф Салтыков в недуге, а вице-президент, генерал Ламб, со вчерашнего дня в отъезде. Но пакет можете оставить мне. Или, ежели дело не терпит, можете пройти в третье присутствие. Там сейчас сам генерал-прокурор Обольянинов. Он нынче по высочайшему повелению в коллегии ревизию чинит, проверяет все бумаги и ведомости. Любое серьёзное дело без графа Салтыкова через него.

Делать было нечего. Алексей знал об Обольянинове немного, но и того хватало: суров, прямолинеен, груб и пользуется безграничным доверием императора. Прождав в канцелярии, Алексей наконец вошёл в кабинет. Обольянинов Пётр Хрисанфович – сухощавый, с цепким взглядом глубоко посаженных глаз – молча взял папку, перелистал несколько страниц, пробежал глазами строки.

– Как же, как же, слышал, что государь велел подать их, – сухо произнёс он, откладывая папку. – Сии бумаги я Николаю Ивановичу (Салтыкову) передам. Но учтите: по таким вопросам коллегия сама ничего не решает. Рассмотрит в положенный срок, но нужна, разумеется, высочайшая резолюция. Я доложу о вас Павлу Петровичу. А вы, генерал, пока ступайте и занимайтесь полком. Благосклонность государя, выслуженную ратными подвигами, грех не употребить на дело. Ждите вызова во дворец.

С тем Егоров и вышел. Оставив бумаги на попечение военной канцелярии, он покинул здание коллегии, а до назначенного императором приёма оставалось ещё неизвестно сколько времени. И его следовало употребить с толком.

Повозка ждала в соседнем переулке. Егоров назвал адрес на Петербургской стороне – он давно собирался навестить сыновей в кадетском корпусе, но дела, связанные с возвращением полка, не отпускали. Теперь же, когда бумаги были сданы, он мог наконец позволить себе эту поездку.

Колёса прогрохотали по мосту через Карповку, и пролётка остановилась у массивных ворот старинного здания. Здесь, в этих стенах, уже без малого полвека размещался Артиллерийский и инженерный шляхетный кадетский корпус – тот самый, что ещё при покойной императрице был преобразован из соединённых артиллерийской и инженерной школ, а ныне именовался 2-м Кадетским. Егоров поднялся по ступеням, и дежурный офицер, узнав боевого генерала, тотчас выслал вестового за воспитанниками.

Ждать пришлось недолго. Из глубины длинного, гулкого коридора донесся топот нескольких пар ног, и к отцу вышли Колька с Егоркой. Оба были в кадетских мундирах: тёмно-зелёные куртки с красными воротниками и обшлагами, белые панталоны, чёрные галстуки, повязанные по-уставному. Колька, старший, уже раздавшийся в плечах подросток, вытянулся по стойке смирно первым, и его серо-голубые, как у отца, глаза глядели серьёзно. Егорка, чуть меньше ростом, с вечно взлохмаченным вихром на макушке, улыбался во весь рот, и его карие, материнские, глаза сияли радостью.

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – рявкнули они в один голос, вытянувшись во фрунт.

Алексей не выдержал – шагнул вперёд, сгрёб обоих в охапку, и чувствуя, как предательски щиплет в носу, пробормотал:

– Здравствуйте, ребятки. Здравствуйте, мои дорогие.

В дальнем конце коридора показалась группа воспитанников, и Алексей, почувствовав, как напряглись мальчишки, отпустил их.

– Здравствуйте, будущие господа офицеры. Ну, докладывайте: как учёба, как служба?

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – гаркнули оба кадета. – Стараемся!

– По фортификации у обоих отличная отметка, – сказал, улыбаясь, Колька. – По фехтованию оба в первой дюжине. А Егорка на прошлой неделе аж самого князя Долгорукова в учебном бою одолел!

– Да он сам подставился, – покраснев, произнёс тот. – Я только и успел, что отбить да ответить.

– Молодец, сынок, – потрепал ему волосы Алексей. – Значит, хватка наша, егерская.

Он оглядел мальчишек. Четырнадцать лет, возмужали, вытянулись. Не малыши – парни. Мундиры сидели на них ладно, были чистые и отглаженные, сами ребята выглядели опрятными, как и положено воспитанникам императорского кадетского корпуса.

В коридоре стало шумно. Проходили строем, в одиночку и группами кадеты и офицеры. Каждый, завидев генерала с орденами и звёздами на мундире, норовил прокричать приветствие и погромче отбить строевым шаг.

– Может, в боковую? – предложил Алексей и толкнул дверь.

Пройдя, они оказались в обширном рекреационном зале, где в этот час было немноголюдно: несколько воспитанников младших классов отрабатывали строевой шаг под командой унтер-офицера да в углу, склонившись над книгой, сидел худощавый подросток в очках.

– Вольно! Вольно! Продолжайте! – махнул генерал направившемуся было в его сторону унтеру. – Мы тут ненадолго, братец. Не суетись. Считай, что нас нет.

Алексей опустился на скамью, сыновья пристроились по бокам, и начался тот особый, ни на что не похожий разговор, какой бывает только между отцом и детьми после долгой разлуки.

– Как кормят? – первым делом спросил Алексей, оглядывая поджарые, крепкие фигуры. – Не голодаете?

– Кормят сносно, папенька, – отозвался Колька. – По утрам хлеб со сбитнем. Щи да каша в обед, вечером опять каша. Хлеба в достатке, а бывает, что и пироги даже дают. Мясо каждый день, если он не постный. Когда пост – рыба.

– Маменька и бабуля же денег передают и посылки со сладостями, – вставил Егор. – А ещё дяди Живана молодая жена навещала, целую корзину гостинцев нам передала.

– И тётя Маша, – перебил его Колька, – баронесса, которая тебя знает, она в Калуге с мужем при Ингерманландском полку живёт. Полковник фон Эльмпт у неё муж. А тут на курс старше сын Сашка учится. Ну вот и она нам три раза уже гостинцы передавала. А мы всем с товарищами делимся.

– Подумать только, Маша Троекурова им гостинцы возит, – хмыкнул, качая головой, Алексей. – Вот уж хорошо устроились. А что делитесь – это правильно. С товарищами как? Никто не обижает?

– Не-е, – Егорка мотнул головой. – На нас не лезут. Мы сами кого хочешь обидим.

– Вот как? – Алексей усмехнулся. – И кого же вы обижаете?

– Да был тут один, из старшего класса, – нехотя признался Колька, покосившись на брата. – Сказал, что егеря – не настоящая гвардия, а так, застрельщики. Ну, мы его и вызвали на кулачках.

– И что?

– Я его победил, – младший потупился. – Он со мной сначала захотел, я же поменьше Кольки. Потом ещё два раза пытался. И оба раза получил. Теперь не задирается.

– Молодец, – Алексей потрепал его по вихрам. – За честь родного полка – всегда стой горой. Но помни: не всякую ссору нужно решать кулаками. Иногда слово действует вернее.

– Это нам и наставники говорят, – вставил Колька. – И ещё говорят, что офицер должен быть не только храбр, но и умён. Что без науки теперь воевать нельзя.

– Правильно говорят, – кивнул отец. – Война нынче такая, что одной храбростью не обойдёшься. Вы, как я слышал, к наукам прилежны? Фортификацию жалуете?

– Люблю, – признался Колька. – Я, да, больше всего как раз фортификацию люблю и черчение. А ещё тактику и стрельбу. А Егорка – тот больше по артиллерийской части.

– У него глаз верный, – подтвердил младший, кивая на брата. – Когда Колька из фузеи стреляет, то на сто шагов в мишень попадает. А я больше по холодному оружию и по пушкам. И еще мне фехтование нравится и верховая езда.

– Значит, у каждого свой талант. – Алексей, слушая, переводил взгляд с одного на другого. – Это хорошо, ребятки. Ты, Коля, если в военные инженеры пойдешь, полезным офицером станешь. В полку без грамотного фортификатора ни завалов правильных не устроить, ни моста не навести, ни стену крепости не взорвать. А ты, Егор, если в артиллерийской науке преуспеешь – тоже здорово. Даже нам, егерям, без поддержки пушек в рассыпном строю никак нельзя, я уж не говорю про тяжёлую пехоту. Главное, ребятки, чтобы вы вместе держались. Вы же братья. Вместе – оно надёжней.

– Мы всегда вместе, – серьёзно ответил старший и, помолчав, добавил: – Батюшка, мы-то здесь всё больше по точным наукам… по инженерии. А в наш полк, к егерям, нас после такого учения пустят? Не заставят ли в крепостях сидеть и бастионы чинить?

– Если сами рваться будете в него и если службу лучше других сможете понимать – пустят, – ответил Алексей. – В егерском полку «ученый» офицер – первый человек. Мне такие мастера в батальоне через четыре года, когда выйдете в чины, ох как пригодятся. Дядя Живан уже сейчас ворчит, что мосты наводить некому и знающих артиллерийское дело мало. Так что грызите свою фортификацию и геометрию – это ваш пропуск в наше дело. Постараться, конечно, придётся, как-никак полк-то гвардейский, абы кого туда не берут, только самых лучших.

Глаза у мальчишек загорелись. Егорка от избытка чувств вскочил и едва не запрыгал, но тут же поймал на себе тяжелый взгляд старого унтера, занимавшегося с кадетами в конце зала. Мальчишка прижал голову и снова нырнул на лавку.

– Значит, к нашим, в родной… – прошептал он. – Он ведь самый геройский, самый лучший. Вот ребята обзавидуются!

– Пусть завидуют, – подтвердил Колька. – Заслужим. Только ты, батюшка, не думай, мы ведь не ради легкой жизни учимся. Сами всем докажем. Чтобы не говорили, что Егоровых по старой памяти в лейб-гвардию взяли.

– Я в вас и не сомневаюсь. – Алексей поднялся. – Ну, ведите, показывайте свои успехи.

Следующие два часа пролетели незаметно. Просто так бродить по корпусу не полагалось, но дежурный офицер, дозволив генералу осмотреться, лишь попросил по возможности не мешать распорядку.

В учебном классе, где за длинными столами сидели кадеты, мальчишки разложили перед отцом свои тетради. Алексей склонился над листами, разглядывая выведенные тушью чертежи: профили бастионов, расчёты эскарпов, хитроумные схемы подкопов и контрмин. Колька, сбиваясь от волнения, пояснял устройство «волчьих ям», и в его глазах светилась не по годам серьёзная страсть к военному делу.

– Вот здесь фашины укладываются в три ряда, батюшка, – втолковывал он, водя пальцем по чертежу. – А ежели грунт слабый, то и в четыре. Иначе если кавалерии скакать, то прорвет, и она по брюхо увязнет.

– Верно, – кивнул Алексей, пробегая глазами пометки наставника на полях. – Только не забывай про водоотвод. Зальёт дождём – и вся твоя фашина поплывёт.

Из класса они перешли в фехтовальный зал. Там пахло мастикой, старым деревом и потом. В центре, под присмотром пожилого фехтмейстера, несколько десятков кадетов отрабатывали выпады, и воздух гудел от мерного топота ног и коротких команд. Егорка, быстро облачившись в кожаный колет и натянув маску, упросил наставника дозволить ему «показать класс» родителю. Скрестив клинки с одним из товарищей, он продемонстрировал несколько приёмов, которым выучился у шевалье де Бальтазара. Движения его были резкими, и клинок раз за разом находил брешь в обороне противника.

– Хорош, – негромко произнёс Алексей, наблюдая за приёмным сыном. – Но левое плечо открываешь. Так и под удар подставишься. Есть над чем работать, но молодец. А ну-ка ещё.

Егорка, тяжело дыша, кивнул и тут же исправил стойку.

В длинное, вытянутое строение тира зашли ненадолго, там как раз заканчивались плановые стрельбы старшего класса, и запах сгоревшего пороха ещё висел в воздухе густым, тяжёлым облаком. Унтер-офицер, старый служака с прокуренными усами, узнав Егорова-старшего, козырнул и, выслушав короткую просьбу, дозволил двум молодым кадетам сделать по выстрелу. Колька и Егор сосредоточенно зарядили фузею, долго выцеливали и, затаив дыхание, спустили курки. Когда дым рассеялся, на белых кругах обеих мишеней, в сорока шагах от стрелявших, красовались аккуратные дыры.