Текст книги "Лунная река"

И вдобавок педантичен настолько, что даже в словарях искал бы оглавление. Но в целом бесхребетный меланхолик был безвреден и вызывал ностальгию.

Преемник был хуже. Бывший кадровик из военных кругов. Кирзовый сапог внутри деревянного сапога. Пуленепробиваемый москит размером со шкаф. С врожденной привычкой слышать только свой командный голос и любоваться им. Каждое совещание сопровождалось колоссальными морально-психологическими потерями. Как сказал бы военный, «массовой гибелью человеческих жертв». Подобно обкуренному бегемоту, он ломился во все двери, обрывая ручки и требуя приветствовать его вставанием. Впрочем, сей сын Ареса обогатил внутренний мир Джона девизом: «Прикажут – шинель в брюки заправлю».

Джон затянул галстук-удавку, поднялся на этаж и предстал перед очами.

Новый начальник читал газету и дал себя рассмотреть.

Голова, похожая на луковицу. Затылочные доли мозга не развиты до отсутствия. Скверный признак. Ассоциация с луковицей подкреплялась аккуратно подстриженной ботвой на макушке, бросавшей тень на лысые окрестности. Читает, не шевеля губами. Интеллектуал!

Дочитав колонку светских новостей, начальник мрачно поглядел на Джона, проигнорировав его приветствие, и сухо обозначил фронт задач, неосознанным жестом нарисовав в воздухе символ доллара.

Джон вернулся к себе. Имя-отчество начальника вылетело из головы. Только что же видел табличку на двери. Какое-то мудреное у него имя, как у древнего печенега. Вурдалак? Василиск? А фамилия… Модернистская такая, в родительном падеже. Козлов.

– Джон, возьми трубку!

– Кто там? Женщина?

– Женщина. Мужского пола.

– Добрый день, Ирина Анатольевна. Да, все в силе. Материал будет готов к пяти. Не за что.

– Джонни, к тебе практикант приходил. И еще придет.

– Что я с ним должен делать?

– Пусть степлер охраняет.

– Это опасная штука, все время выстрелить норовит по пользователю. Не транспортир какой-нибудь. Хотя в умелых руках и он – оружие.

Вместо обеда Джон вынужден был обороняться от мутных существ, пришедших неизвестно зачем. Такие часто ходят по околонаучным учреждениям. Какие-то поучения, приглашения, пожелания, размазывание по тарелке несуществующей каши.

Некоторых пришлось ломать вопросами в упор. Один диалектик, похожий на престарелого осла, долго спорил с Джоном о различиях между методологией, методикой и технологией познания социальной действительности. Пришлось задать ему вопрос: «если свинья забегает в кабинет и мешает работать, то чем будет швыряние швабры в эту свинью – методом, методикой или технологией ее изгнания?» Диалектик поспешно удалился, скорбно тряся головой.

После обеда Джон вынужденно почтил вниманием представительную конференцию, организованную им лично. Все выступления были в пределах нормы и не требовали оперативного вмешательства, но под занавес на трибуну вылез давний неприятель Джона, профессор Бабуин. И стал гундосить ересь, шедшую вразрез с вектором Социологического центра.

Джон стал буравить докладчика взглядом прапорщика монгольской армии. Язвительные реплики с места не помогали. Пришлось задавать наводящие вопросы, профессор поплыл. По кивку начальника Джон встал и уничтожил соперника речью в китайском стиле: «Не умея ходить, нельзя бегать. Не зная понятий, нельзя строить умозаключения. Пренебрегая практикой, не создашь теории…». Участники проснулись, началось сведение старых счетов, председательствующий замучился призывать к порядку. Конференция удалась.

Получилось и поддержать полезное знакомство. На конференции присутствовал вероятный оппонент Джона по докторской диссертации. С ним нужно осторожнее, он и Гегеля бы зарубил за несистемность взглядов.

Джон выстроил беседу, старательно изображая чувства в нужной последовательности. Играемая роль: молодой автор, продирающийся сквозь дебри своего ничтожества к источнику мудрости. Испытываемые чувства: благоговение, неверие в происходящее, священный трепет, интеллектуальный катарсис. Оппонент ушел удовлетворенным. Отыграв сцену, Джон поклонился сам себе и поднялся в гримерку.

В конце дня Джон остался один в камере. Но перед этим сделал доброе дело: прикрыл сокамерника. Тот хотел уйти на три минуты раньше, но единственный выход на улицу пролегал мимо кабинета начальника. Джон позвонил начальнику и развлекал его разговором, пока страждущий не пробежал рысью по коридору.

Так, осталось еще написать статью о результатах выборов. Тон – холодно-торжествующий. Смысл: случилось то, что в точности предсказывали только мы. Внимайте словам пророка. Сейчас что-нибудь придумаем.

Насколько проще было бы сделать по-восточному пышную стилизацию. Нельзя, за сатиру примут. А я ведь от чистого сердца.

«Отступаю в изумлении перед величием твоим, ибо как не может муравей постичь смысл строительства электростанции, так не может смертный постичь дела твои, приведшие к невиданному доселе могуществу. И как не может жук-водомерка проникнуть в пучину океана, так не может смертный сложить поэму, не умаляющую премногих заслуг твоих…

И видел я давку великую на избирательных участках, и возрадовалось сердце мое, ибо то было знамение очередной победы твоей над изменчивым электоратом, не ведающем пользы своей.

И видел я, как заполнялись бюллетени, и как падали они в урны, подобно листьям под натиском осеннего ветра, прилетевшего с вершин Центризбиркома.

И видел я, как иссякают запасы чернил, ибо каждый хотел кроме галочки в бюллетене написать тебе приветствие свое.

И видел я, как сложили бюллетени в кучи и вознеслись эти кучи поверх облаков и поверх орлов быстрокрылых, разносящих весть о победе твоей до самых дальних провинций…

И видел я процесс инаугурации, когда два солнца взошли на небосводе и меньшее из них было солнцем, согревающим планету, удостоенную благосклонных взоров твоих…»

Нельзя так – напишем по-другому. Джон застучал по клавишам со скоростью пулеметчика. Годится.

Джон оторвался от компьютера и посмотрел на часы. Полдевятого. То-то, думаю, тихо стало в нашей богадельне. Ни мышь не пролетит, ни проползет журавль, как поется в песне.

Поздно вечером Джон с облегчением закрыл дверь конторы и взъерошил уцелевший скальп.

Вот так целыми днями вкалываешь, не покладая головы, – подумал он.

Покладаешь, не вкладывая головы. Что на выходе?

Больше всего раздражает, что ничего нельзя сказать прямо. Вместо «пошел отсюда, козлиный баран!» говоришь «давайте обсудим Вашу концепцию».

Мелкие ежедневные дела обладают сильнейшим притяжением. Со временем круг дел становится кругом мыслей и человек-планктон попадает в ловушку. Помыслить о чем-то, выходящем за круг дел, стоит большого усилия. Настолько большого, что вся мыслительная энергия поглощается этим усилием. Человек-планктон успевает осознать, что он не думает о хлебе насущном, но о чем он думает? Уже ни о чем. Ловушка же в том, что ни о чем не думающий человек не воспринимает мысли других. Кто-то говорит о смысле, красоте, волшебстве, предназначении? Да ему просто нечем заняться! Время – деньги. Деньги – время.

Ладно. Слава Богу, завтра – в школу. Настоящее дело. Премьера сезона. Скорее бы завтра.

Глава 3. Прошлое как настоящее

Далеко за полночь. Под крышей темной многоэтажки горит одно окно.

Джон всегда готовился к занятиям по ночам. Эта привычка возникла в студенчестве и неизменно приносила результаты. Тишина в спящем доме, ясность и беглость мыслей. Каждая буква в теплом свете настольной лампы утром остается перед глазами. Конечно, к вечеру следующего дня Джон становился овощем, голова гудела и отказывалась работать, но все это было уже после занятий и не имело значения.

В многочасовой подготовке к каждому занятию, казалось, не было смысла – Джон давно знал наизусть каждую строчку в своих базовых курсах лекций – две тысячи страниц по истории, три тысячи – по литературе, мог кусками цитировать десятки учебников, мемуаров, хрестоматий, монографий и прочих изданий, накопленных за годы библиофильства. Но смысл был – если не повторять все снова и снова, можно потерять жизненно важное умение – моментально переключаться с одной темы на любую другую, не теряя имен, дат и контекста событий.

Этот навык дался непросто, но был необходим: во время урока по Ивану Грозному можно было получить неожиданный вопрос об Иване III, а на перемене – о Меншикове, Боброке-Волынском или Крупской – о ком или чем угодно. Причем вопросы могли далеко выходить за рамки учебника. Школьники могли зацепить любую деталь, сплетню, версию из Интернета, исторического романа, телепередачи или разговора за ужином, и потребовать от Джона комментариев. И на вопросы нужно было отвечать без промедления, легко и обстоятельно. И поощрять к новым вопросам. Если вошел в класс – будь готов ответить на любой вопрос по предмету. Любой.

Сложнее всего было с одаренными ребятами. Вундеркинды редко, но встречались.

После первого занятия в прошлом сезоне к Джону подошло маленькое создание с пирсингом и синими волосами и неожиданно стало задавать глубокие и беспощадно точные вопросы по трем работам Троцкого, из которых Джон читал только одну, лет десять назад. Джон с усилием прогнал из головы норманнскую теорию и Рюрика с братьями, переключился на двадцатый век, физически ощутив скрип насилуемых извилин, и стал бороться за свой авторитет.

Если бы разговор происходил один на один, Джон честно бы сказал, что не читал две работы и высказал бы ряд мыслей общего плана. Но школьники столпились вокруг, наблюдая за поединком Джона с Марией Солнцевой, звездой школы, победительницей олимпиад, неизбежной золотой медалисткой, кошмаром и гордостью педагогического коллектива, обладательницей IQ нечеловеческих значений, начитанной как хранитель Александрийской библиотеки, рокершей, анархисткой, хакершей и хулиганкой.

Джон не мог сказать: «Давайте обсудим это, когда будем проходить Октябрьскую революцию», «Я точно не помню», «Никто не может знать все». Авторитет учителя приобретается трудно и долго, но теряется мгновенно. Джон боролся изо всех сил.

Мария смотрела оценивающим взглядом, каким рыбак смотрит на червяка, наполовину объеденного рыбами, прикидывая, поменять его или нет, и беспрерывно атаковала, мгновенно обнаруживая неточности, логические уловки и пробелы в ответах Джона, отметая лишнее, пробрасывая мосты рассуждений вглубь и вбок, заходя с неожиданных сторон, сводя к абсурду и парадоксам реплики оппонента, перебирая имена-события-цитаты как безделушки в своей косметичке. Джон чувствовал себя шахматным королем, который оказался среди фигур противника и теперь бежит по доске к своим, спасаясь от шахов, каждый из которых может стать последним.

Прозвенел звонок. Джон с сожалением развел руками и выразил восхищение уровнем дискуссии. Взгляд Маши смягчился, она поблагодарила Джона за подробные ответы и ушла. «До свиданья, Иван Александрович!» – растеклись по коридору школьники. Джон рухнул на стул, оценивая свои ответы. Обряд инициации был пройден успешно, Солнцева не пропускала занятий, своим присутствием держа Джона в олимпийской форме до выпускных экзаменов.

Так, осталось еще просмотреть два летописных фрагмента из хрестоматии. Джон скользил взглядом по своим пометкам.

Ни к одному рабочему дню в офисе он не готовился так, как к урокам. Офис не имеет значения. Горы исписанных бумаг, звонков и мероприятий – ничто. Сам Гегель не смог бы проследить связь между работой в этой скотобойне-богадельне и жизнью страны. А в преподавании смысл есть. Знания – самое ценное, что может дать один человек другому. Будущее принадлежит ребятам, с которыми я познакомлюсь завтра. Пес со мной, я отработанный материал, но им я отдам все, что могу.

Тут Джона кольнула мысль, что преподаватель тоже не увидит результатов своего труда. Наступит прекрасный май и принесет горечь. Три выпускных класса разойдутся навсегда. Ребят унесет жизненным ветром и они исчезнут. Хоть бы один позвонил и сказал: «Спасибо, я поступил в престижный вуз». Ведь почти все хорошо сдают историю и многие поступают. Из грамот и благодарностей от руководства школ можно шалаш построить. Но ни один не звонит. Никогда. Может, они и правы, нужно просто идти дальше.

Завтра будет сложный день. Уже сегодня. Еще двадцать лет у школьников не мог возникнуть вопрос – зачем учить историю? Зачем учиться вообще? Ну как-то не возникал, и все. Среда была другой. А сейчас вопрос стоит. Перед их глазами сотни примеров, когда клинические бараны получают от жизни все мыслимые материальные блага и не вылезают из телевизора. Зачем учиться, если деньги, дома, машины, подружки-фотомодели не находятся в видимой связи с объемом знаний? Пусть я пишу слово «география» с тремя ошибками, зато у меня самый крутой мобильник в классе. Вот вопрос. С ответа я начну завтра.

…Три часа до подъема. Джон закрыл глаза…

…и сразу услышал нарастающий писк будильника. Подъем! Резче.

Холодный душ. Сорок отжиманий. Еще сорок. Два кофе. И еще ложку съесть. Дрянь какая! Но остатки сна исчезли.

На балкон, пару сигарет за минуту. Привет йогам, кардиологам, фанатам здоровья, Порфирию Иванову и Полю Брэггу – персонально! Плевать. Никто не живет вечно.

Редкие огоньки мигали в домах напротив. Едва родившийся месяц трепетал в прозрачной высоте. Над далекой Москвой неподвижно висели тучи.

Джон выкатился из дома, проложил лыжню по мусору около станции и возглавил толпу, идущую на приступ электрички. На штурм, на штурм! Поднять знамена и регалии. Господи, куда они все едут? Суббота, семь утра. Вопрос не по адресу. О, зловещие жернова капитализма и магнит-мегаполис!

Преподавание – коварная штука, – думал Джон. – Поставишь барьер между собой и классом – потеряешь контакт. Наденешь маску – потеряешь контакт. Ты должен быть естественным. И беззащитным. Таким, как есть.

Поезд въехал в Москву. Прожекторы над рельсами – как горящие глаза огромного хищного зверя. Беспросветные тучи. Третий Рим во мгле. Молчаливая толпа ниспадает в провалы переходов.

Джон спустился в душное метро и встал на любимое место сбоку. Нужно настроиться, ближе к событиям. История – повсюду. Казалось, что поезд уносит Джона на десятилетия назад. Мысли мелькали как трубы и провода на расстоянии руки. Метрополитен имени Лазаря Кагановича… Старейшая красная ветка…

История… Интересна российская история. И народ интересный. Забавно, когда частица народа рассуждает о нем самом.

Взять хоть сказки. Испеки мне, старая, колобок! Из чего колобка-то сделать? Муки-то нет (почему?!) Ну, поскреби по сусекам. Поскребла, а оно укатилось. Быстротечны мирские блага. И жизнь коротка. И не стоит песенки петь, стоя на морде хищника.

Или вот эта – дивный сюжет! Петушок, видите ли, подавился бобовым зернышком, хотя его предупреждали. И вот его супруга курица бежит к речке за водой, но речка просит в обмен листочек, курица бежит к березке, но березка-скотина листочка не дает, а предлагает поменять на нитку, курица бежит за ниткой, но девушка не дает, а хочет в обмен гребень, у гребенщика свои потребности и т. д. Наконец, через пять страниц сказки кто-то отгрузил товар бесплатно, цепочка размоталась обратно и петушка реанимировали. А иначе – курица до сих пор бегала бы над трупом петушка. Но и в этой запутанной истории есть что-то философское. Пока не найдешь добрую душу и бессеребреника – ничего не сдвинется.

Интересный народ. Враскоряку стоящий между Европой и Азией. Примеряющий модели развития, которые слишком малы. Но примеряющий снова и снова. Неудержимый в достижении цели. Не способный сформулировать цель. Богоносец, летящий по небу. Ползущий под железным панцирем государства. Талантливый во всем, кроме политического строительства. Построивший прекрасные храмы искусства и науки на брюхе безмозглого Левиафана, который может перевернуться во сне. Смотрящий вдаль, но живущий сегодняшним днем. Жестокий и беззащитный. Способный делать лучшие ракеты, но не способный наладить раздельный сбор мусора. Бутылки – сюда, все остальное – туда. Невыполнимая задача.

Сочетание несочетаемого. Могут ли существовать такие парадоксы? А существует ли народ? Вообще – какой-нибудь? Может, это слово – абстракция? Ведь реально то, что имеет разум или волю, или цель, или предназначение. Народ не имеет разума: какой замысел был создан и реализован народом? Народ не имеет воли: какое историческое действие есть результат его свободного и согласного, без принуждения и расколов, волеизъявления? И, следовательно, народ не имеет цели, судя по первым двум основаниям. И предназначения – судя по первым трем основаниям. И культуры не имеет: культура – движение духа, а дух невозможен без воли. Да, озвучить эти мысли можно только из желтого дома на Шаболовке.

До начала занятий оставалось полчаса.

Волнение охватило Джона. Тяжесть предстоящих сотен часов нависла над ним, заставив усомниться в своих способностях. Как будто в первый раз.

Огромна ответственность. Прошлое живет в сознании. Рассказывать о прошлом – значит управлять сознанием.

Колеса стучали как мысли. История… Загадочная ткань прошлого.

Два основных вопроса: как было? Почему было так? С ответами сложнее.

Представления об истории не могут стать знанием. Эпохи, даже богато представленные в библиотеках и архивах, непознаваемы. Документальные свидетельства не говорят почти ничего, за каждым из них – отдельный человек, неразличимый в потоке судеб и событий.

Можно ли достоверно описать хотя бы один день из жизни человека? Ну, возьмите его паспорт, проездной билет, автограф записки на холодильнике и содержимое карманов. Всмотритесь в фотографию, наклон почерка, цвет чернил и пачку жвачки. Сделайте выводы. Много выводов. Они будут, без сомнения, достоверны, так как основываются на материальных источниках. Достоверны как результаты любого исторического исследования, способного лишь случайно найти крупицу истины и тут же ее потерять.

Это один день жизни одного человека. Пусть он не стоит ничего и не интересен, если это не день отречения царя.

Историк, видите ли, занимается народами, процессами и закономерностями. Не можем внятно описать прошлую неделю, но даем характеристики векам. Не можем рассказать о соседе по офисной клетке, с которым проводим больше времени, чем с женой, но уверенно говорим о народах. И, конечно, легко познаем исторические закономерности. Вот переломный момент, вот рывок, прыжок через пропасть в два скачка, вот здесь массы не смогли, а верхи не захотели, здесь наоборот, а вот и конец истории. Стойте, это был не конец, он – вот.

Ярлыки, без которых нельзя. Смотрите, какой великий реформатор. Правда, пока он правил, население страны сократилось. Оставшиеся называли его антихристом. Но на его величии как реформатора это не сказалось. А вот освободитель, до конца жизни подавлявший бунты освобожденных и убитый ими же. А вот духовный лидер. Он, правда, соперничал с другим духовным лидером. Видимо, за лидерство в сфере духа. А вот мелкий композитор эпохи великого тирана. Симфонии не в счет, ведь музыкант не убил даже воробья. Ярлыки приклеиваются при жизни и после смерти. Они полезны – как дорожные знаки в сухом русле ушедшей реки.

Историк не может не быть агностиком. Он рассматривает какой-то искусственно выделенный другими историками период (в действительности не имеющий ни начала, ни конца), обрубив его связи с предшествующим и будущим. Изучает материальные отпечатки эпохи (осколками кривого зеркала отражающие реальность), тысячу раз ограниченный временем, социальным заказом, ресурсами архивов, знанием иностранных языков (могу ли я свободно читать и понимать по-французски – хотя бы?), амбициями, предрассудками, догмами, суждениями авторитетов, общественным мнением, околонаучными дрязгами и карьерными соображениями. Плывет сквозь потоки лжи, клеветы, лести, болота схоластического словоблудия, проваливается в неизвестные пустоты смежных наук – от психологии до юриспруденции. Непрерывно спотыкается и машет рукой на все, что не укладывается в схему. Ой, вышел за рамки исследования. Тогда здесь подрежем, а вот этот параграф засунем сюда, чтобы логику выдержать. Каков результат? Что угодно, только не знание. И тем более не истина.

Любое положение исторической и вообще гуманитарной науки уязвимо. Нет формул, экспериментов, приборов, катализаторов, падающих яблок, ванны, из которой вылезает Архимед, и поездов, выходящих из пункта А с заданной скоростью.

И как, зная это, учить истории? Ты не можешь знать историю, а если говоришь, что знаешь – лжешь. Ты, который ничего не знает, входить в класс как учитель и передаешь новому поколению нечто, не являющееся знанием. Что твои ученики унесут с собой? Набор дат и фактов? Или смысл в том, чтобы просто нести что-то дальше? Но что?

А если бы знание истории было доступным – что бы изменилось? Пусть будет посекундно описан прошедший век, установлены все действующие лица, их мотивы, экономические, политические и социокультурные следствия. Что дальше? Эти следствия давно стали причинами лавины новых событий, значение которых неизвестно. Не остановиться, не объять умом, не спасти, не предостеречь.

И кого можно предостеречь? Современных политиков? Весьма далеко ушедших от классических политиков, также весьма далеко ушедших от благородного эллинского определения рода их занятий. «Искусство управлять государством». Скорее, искусство стать крысой, внешне оставаясь человеком. Крыса-политик прогрызает себе ход туда, где пахнет полиграфной краской на банкнотах, нефтью, желтыми металлами и кровью. Нужно будет – и людей прогрызет насквозь.

Предостеречь людей? Которые хотят просто прожить этот день? Крикни что угодно – все пройдут мимо. Время слов прошло.

Все плохое, что было в истории, повторится. Все хорошее – тоже может повториться. Но как разграничить хорошее и плохое? Есть ли хоть что-то, что однозначно можно назвать хорошим? Вот изобретение печатного станка. Это прорыв. Но и одновременно – порождение в будущем безумия официальной пропаганды, бюрократии, информационных войн, промывающих мозги медиакорпораций. Изобретение электричества? Да, но… Без него не было бы ядерных ракет, подводных лодок, электрического стула и тех же информационных войн и медиакорпораций. Отказаться от техники и сидеть в золотом веке среди цветов? Хорошее развитие.

Ватерлоо? Да, император-убийца народов низвержен. Но… Передел границ как почва для новых войн. Тысячи погибших со всех сторон, любой из которых мог быть Шекспиром или Данте. Поля крестьян, вытоптанные конницей, неизбежные «потери среди мирного населения». Великая Французская? С вымазанными кровью лицами обывателей и изделиями из человеческой кожи, которые производил фабрикант Марат? Убийство Марата? Но может ли быть убийство хорошим делом?

Нет критериев и нет констант. Мы оцениваем не события, а чужие представлениях о событиях. И даже пришествие Христа стало причиной причин инквизиции, религиозных войн и штурмов мирных городов. «Убивайте всех подряд, Бог на том свете узнает своих!» Но как нам быть, пока мы еще здесь? Что нам делать, если есть только причины причин причин – и так без конца?

Может ли учитель истории не быть шарлатаном? Может, если… Если понимать историческую науку как часть идеологии. В высоком значении этого опошленного слова. Любой великий народ соединяется идеологией.

Пусть будет неопровержимо доказано, что не было Куликовской битвы – я буду о ней рассказывать, чтобы кровь застыла в жилах и благодарность к предкам наполнила сердца. Есть вещи важнее знания. На отрицании ничего не построишь, должны быть вдохновляющие примеры. Без гордости за страну нет достоинства личности. Дети не должны стать кочевниками, действующими по принципу «порубил и свалил». Они должны стать земледельцами. Все вокруг – вечная земля.

Но даже идеология – частность. Нужно понимать историческую науку как раздел этики. Важны нравственные уроки, которые дает история.

Джон вспомнил, как однажды шел по коридору университета и встретил двух профессоров античной истории, говоривших на арамейском языке. В этом было что-то стоящее. Говорить на этом языке пустыни – не значит ли ощущать себя современником Христа?

Нравственные уроки… Они повсюду. Может, они и есть то, что школьники должны унести с собой.

Вот Цезарь. В последний миг жизни, в окружении убийц, он поправляет тогу, чтобы упасть замертво достойным образом. Попробуй-ка, проверь узел галстука за секунду до того, как тебя начнут резать.

Вот великий князь Василий, перенявший византийский обычай ослеплять своих врагов и сам ставший Темным.

Вот адвокат Кони, который не стал помогать денежному клиенту в деле против отца, промотавшего состояние. Милостивый государь. Представьте, что Вы будете однажды сидеть в ресторане, пить вкусное вино с красивыми женщинами. Но вдруг взглянете в ночную темень за окном и там увидите отца, погибающего в лютом холоде на каторжных работах. И тяжело Вам будет в эту минуту. Не затевайте иска против отца.

Но это простые примеры. А бедный сумасбродный Павел? Вера Засулич? Распутин? Последний царь? Критерии размываются. Людоед, принявший страну с сохой и оставивший с ракетой? Спокойнее, спокойнее. Историк должен быть бесстрастен. Но что можно сделать без страсти? Какая может быть самоотдача без осознания правоты?

Вдруг всплыла в памяти одна из перемен прошлого сезона, когда у Джона разгорелась дискуссия с пятнадцатилетним сталинистом. На все, что говорил в запале Джон, сопляк отвечал одной фразой: «Зато был порядок». Джон впервые в жизни чувствовал, как внутри разгорается ненависть к школьнику и его семье, факты и цифры растекались в стороны и только черно-белая фотография Солженицына с надписью на груди «Щ-282» стояла перед глазами. «Зато был порядок», – подвел итог дискуссии школьник и ушел победителем. Джон с красным лицом долго сидел на стуле и очнулся только от тишины в переполненном классе, смотревшем на него.

Джон вышел из метро и начал быстрый марш-бросок в гору, к школе.

Буду акцентировать то, в чем уверен сам. И так, чтобы запомнили. Главное, чтобы запомнили.

Восемь километров в час, – взглянул он на шагомер в айподе. Девять километров в час. Не забыть выключить настенные часы. Звонок должен прогреметь неожиданно. А на свои они не посмотрят. Ни разу. Я буду говорить и смотреть им в глаза. Каждому.

Жаль, но придется много времени тратить на тесты. Натаскивать до автоматизма. Гребаный госэкзамен! Чтоб у его разработчиков вечно горел навоз под ногами. И не забыть завести мобильник, он должен заиграть рок-гимн в начале урока. Я вытащу его, киндеры увидят, что препод не лузер и в теме. Образец жизненного успеха, понимаешь.

Джон подлетел к школе за десять минут до урока, мелькнул мимо задремавшего охранника, открыл класс и раздвинул шторы. Так, закрыть дверь. Стул. Снять часы, отжать батарейку. Готово. Мобильник – в левый карман.

Джон оставил двери открытыми и свернул за угол, к большому пустому аквариуму, заполненному зеленоватой водой. В классе уже хлопали крышки парт, слышались звонкие девчачьи и ломающиеся голоса, ремиксы из мобильников, бумажный шелест, возня, ржание и топот.

Надо же, восьмой сезон, а руки дрожат. Сейчас пройдет. Полная самоотдача. Ты сдохнешь сегодня. Это твой последний день. Последний день. Все, что имеешь, отдай сегодня. Сейчас. Пора.

Джон ворвался в класс, треснув дверью так, что у кого-то наушники выпали из ушей на парту. Все повернулись в его сторону, некоторые остались стоять.

– Доброе утро, дамы и господа! Прошу садиться.

– Меня зовут Иван Александрович и я буду у вас читать курс истории России. Для тех, кто до сих пор не пришел в себя после летних каникул, я напишу эту информацию на доске.

«Необходимая передышка», – подумал Джон. – Пусть немного привыкнут. Крупные буквы, резкий, властный почерк. Расправь плечи». Он физически ощущал давление сорока глаз, смотрящих ему в затылок. Самые сложные секунды. Первое впечатление не исчезнет никогда. Обращайся к каждому.

– Первый и самый главный вопрос, на который мы должны ответить. Зачем мы здесь собрались? То есть – зачем нужно изучать историю?

Все внимательно смотрели на Джона.

– Причин несколько. Во-первых, чтобы лучше понимать, что происходит вокруг и предвидеть будущее. Общество находится в развитии. Если не знаешь, каким оно было, не поймешь, что оно представляет собой сейчас.

Общество похоже на человека. Каждый из вас прожил шестнадцать лет.

– Семнадцать! – среагировал кто-то.

– Шестнадцать или семнадцать лет, – поправился Джон. – Больше шести тысяч дней. Эти дни определили ваш характер, интеллект, привычки, способности. Если не знаешь, чем были наполнены эти дни – нельзя понять, чем вы являетесь сейчас.

Так и общество, оно – результат своей истории. Общество развивается по спирали, проходит те же стадии, которые уже проходило когда-то – на новом уровне. Человек, знающий историю, может предвидеть будущее.

Приведу пример. В 1986 году глава советского государства Михаил Горбачев посетил с визитом Лондон. И, вопреки традиции, не нашел времени, чтобы посетить могилу Карла Маркса, одного из идеологических столпов коммунизма. Люди, умеющие думать, и знающие историю Советского Союза, уловили в этом факте начало конца. Эти люди оказались правы: могучее государство распалось через четыре года.

Во-вторых, история – это то, что превращает массу людей, разбросанную по огромной территории, в единый народ. Нас всех объединяет прошлое. У нас есть общие победы. Мы победили Мамая, Наполеона и Гитлера и толпы других, помельче. Мы первыми запустили человека в космос, изобрели самолет, вертолет, телевизор, лекарство от чумы и прочая, и прочая. Нет числа нашим победам, мы их помним и поэтому мы – единый народ. Более того, победить можно только всем вместе. Этот факт отражен в русском языке. Вы не можете сказать – «победю» или «побежу». Только – «победим».

– Одержу победу, – сказал кто-то слева.

– Позднейшая бюрократическая вариация, возникла всего пару веков назад, – отмел Джон и продолжил вбивать фразы в класс.

– Исторические поражения – тоже общие для всех. Крымская война, русско-японская, развал СССР и другие. Но каждый раз мы поднимали голову и вставали, потому что мы – единый народ, а не толпа.

– В-третьих, память о прошлом – основа мышления. Прошлое – это все, что остается позади каждую секунду. И эта моя фраза – уже тоже история. Сотрите память человека – и он сразу превратится в табурет. Чем больше вы помните – тем вы умнее. На наших занятиях мы будем развивать мышление и речь. Сейчас распространена собачья болезнь: человек все понимает, но сказать ничего не может. У меня есть вакцина.

– В-четвертых, мы должны изучать историю из благодарности к предкам. Не в смысле – родителям.