Текст книги "Избранные произведения. Том 1"

Холода продержались до отъезда Антона в Питер. Они отправились туда всей институтской группой, что планировалось заранее, но послужило поводом для первой ссоры влюблённых. Ирине столь долгая разлука, никак не вызванная гражданской войной, казалась малооправданной, а присоединиться к компании не позволяла гордость. Именно гордость, а не стыдливость. Спать с парнем не считалось тогда зазорным, а тащиться за ним за тридевять земель по первому зову значило не иметь собственного достоинства.

Вернулись путешественники уже в весну. С начала февраля в Москве установилась плюсовая температура, уравновесившая долго стоявшие рождественские и крещенские морозы: сретенские в тот год не состоялись. Отец снова засобирался на дачу, но мать почему-то на сей раз с ним не поехала. Смешно было наблюдать, как живой классик отечественной поэзии грузит в машину походные котелки со щами и кашей, а через три дня приезжает за новой порцией, отрываясь от рукописей.

Правильно, это было в феврале, а восьмого марта он написал сонет, полный мрачных предчувствий.

Значит, идиллия могла длиться всего месяц.

Антону выдуманная легенда казалась правдоподобной. Но почему мама, столь чувствительная по натуре, отпустила мужа одного?

– Папа хотел полного одиночества, – ответила она на этот вопрос, заданный в очень деликатной форме и под благовидным предлогом. – Когда накопившиеся за много лет наброски нужно превращать в полноценные стихи, его раздражает любой шорох. Поэтому он и не ездил в дома творчества, где за стенкой могли шумно пьянствовать соседи. (Говорить о супруге в прошедшем времени она привыкала постепенно.)

Но было ли его одиночество полным? Наверное, было. Одиночество, полное любви.

Итак, Антон знал ответы на три главных вопроса, делавших, если верить известной телепередаче, большим эрудитом: что, где, когда. Оставался четвёртый, главный для него вопрос: с кем? Достоверно он мог назвать лишь две буквы.

Они с Ириной помирились на масленицу. Ему хватило сообразительности в прощёное воскресенье заявиться к ней домой с мимозой и баночкой красной икры. (Это сейчас её продают на каждом шагу, а тогда давали только в заказе. Но не подумайте, что кто-то что-нибудь реально заказывал. Так называли продуктовую подачку для избранных. В Верховный Совет, тот же райком, правление союза писателей и прочие важные органы, поддерживавшие Систему. Пользовались пайками чаще всего великовозрастные детки.)

Извинения были тут же приняты, горка блинов, извлечённая из холодильника, подогрета, а икра поглощена в один присест. Антон высчитал дни недели почти пятнадцатилетней давности. Выходило, что случилось это первого марта, ровно за неделю до написания сонета.

Потом, игнорируя начавшийся пост, они навёрстывали упущенное за целый месяц в каждом подходящем и не очень подходящем месте. А как раз на восьмое съездили в северную столицу в знак окончательного примирения не только друг с другом, но и с ней. Не оставлять же город Петра, Пушкина и Достоевского (все трое, кстати, родились в Москве) символом ссоры! Дорога туда и обратно в СВ хоть и опустошила карманы, но была в те годы самым дешёвым способом утоления страсти. Дома оба отговорились празднованием женского дня в институтском кругу на чьей-то даче.

Получается, что ему Ирина не изменяла: он же ничего тогда не знал. Изменяла отцу, и тот страдал. И хорошо, ему полезно. Не то что партикулярному человечку. У поэтов тоска превращается в стихи, а у простых смертных – в запои и инфаркты.

Виделись ли они потом? Ирина иногда заходила при родителях, но общение ограничивалось чашкой чая, к которой отец не всегда и выходил. Личная жизнь сына его не интересовала, и он никогда не задавал вопросов по этому поводу. Мама же несколько раз любопытствовала насчёт видов на женитьбу. На что Антон неизменно отшучивался: планами на текущую пятилетку и перспективное развитие до двухтысячного года такое мероприятие не предусмотрено.

И ведь накаркал!

До третьего курса всё шло своим чередом: гулянья, свидания, фонтан фантазии при поиске новых мест для встреч и обмане домашних. В восемьдесят девятом Ирина подзалетела. Становиться отцом и матерью в двадцать лет не хотелось ни тому, ни другому. Дело замяли. Но в отношениях возникло то, можно что назвать трещиной отнюдь не из банальности: она почти физически ощущалась, будто существовала фигурально, будто между ними пролегла какая-то ложбинка, постоянно создающая неудобства в момент, когда всё должно быть максимально удобным.

Через год ей предстояло писать курсовую, и она выбрала тему, связанную с творчеством Анненкова. Он легко согласился помочь, надеясь на лишнюю о себе публикацию. Предприимчивая студентка быстро переложила своё бремя на тщеславного поэта, и тот сочинил целую монографию про самого себя, как составляли в те времена автохарактеристику для поездки за границу. Для читателей, привыкших беззвучно оформлять загранпаспорт в районном ОВИРе, объясняю, что полтора десятка лет назад разрешение на любую поездку в любую страну по любому поводу, будь то похороны родственника или получение Нобелевской премии, давала исключительно коммунистическая партия, насчитывавшая всего шесть процентов населения страны. Для этого учреждение, где человек работал или учился (не делать ни того, ни другого он не имел права), давало ему характеристику: мол, имярек настолько хорош, что может поехать проститься с дедушкой, или настолько плох, что непозволительно ему съездить забрать собственные деньги. Утверждал её тот самый райком, который, как мы уже установили, устраивал выволочку академикам за недопоставленный их институтами комплект докторов и кандидатов наук для выдёргивания моркови на сто первом километре. Если вас хотели куда-то не пустить, то выдумывали характеристику позабористей. В остальных случаях её просто подписывали, а уж о тексте заботился сам отъезжающий. При выезде на постоянное место жительства в другую страну, как называлась на новоязе обычная эмиграция, тоже требовалась характеристика. В таких случаях она всегда была отрицательной, но тем не менее многих выпускали. Отец ездил часто и всякий раз писал как автобиографию, так и автохарактеристику. Этот навык пригодился ему и при работе над Ирининой курсовой. Попыхтел немало: копаться в собственной творческой кухне как бы посторонним взглядом оказалось делом непростым. Но полезным.

Конечно, история с курсовой их сблизила. Но ни разу они не уединялись. А ведь могли. И подозрений бы не возникло. Значит, в стихах сущая правда. Антон взял с полки сборник, нашёл «Казнённую любовь» и ещё раз перечитал:

 
Я был совсем ещё мальчонкой,
Не верил в смерть, не ведал зла.
Плюгавенькая собачонка
Щенка во двор к нам принесла.
Он стал бы сильным и пушистым,
Домашний будь он иль цепной,
Но люди всё же гуманисты:
Спеши топить, пока слепой.
Я смысла их приготовлений
В тот день понять ещё не мог,
Но опыт прежних поколений
Толкнул меня невольно в бок.
Бежал тогда я без оглядки:
Перевернулся мир вверх дном…
Когда чуть вырос, эту кадку
Разнёс отцовским колуном.
Скажи, не так же беспощадно
Любовь свою казнили мы,
Не дав взглянуть на мир громадный,
Объятый буйством той зимы?
Как тот щенок, она родилась
На белый свет, нас не спрося.
Подобна чуду появилась,
А чудесам сюда – нельзя.
Пугался я молвы витийства,
Боялась ты моей жены,
И вот совершено убийство,
И корабли все сожжены.
Нам под одними парусами
Не оторваться от земли.
Кого винить? Не мы ли сами
Свои же чувства погребли?
А жизнь по-прежнему уныла,
Зато вокруг царит покой.
Куда пойти мне на могилу?
Кого вписать за упокой?
 

Раньше Антон воспринимал эти строчки как чистую лирику. Теперь проступала чуть ли не дневниковая запись, хоть и искусно зарифмованная. Но в одном он был абсолютно уверен: отец слов на ветер не бросал. Особенно в стихах. Любой рецидив породил бы новое сочинение с тем же посвящением либо без оного, но чувственное и документально точное. Однако дело в том, что поэт Анненков больше таких произведений не создавал. Он похоронил не только чувство к таинственной И.Н., но и чувства в себе самом. Оставшаяся ему жизнь действительно стала унылой, полной мертвящего покоя. Конечно, сказалась смена вех. Но и без социальных катаклизмов что-то умерло в нём. Всего в сорок пять. Подумать только!

Да, всех поломала новая эпоха. Институт Антон окончил в июне девяносто первого. Поболтался немного в Москве и уехал отдыхать на юг. А вернулся в совсем чужой город. «Почтовый ящик», куда его ткнули работать, трещал по всем швам. Предприятие, начинявшее современной электроникой военно-морской флот, без чего он годился разве что для туристических экскурсий, становилось абсолютно ненужным. Добила его беловежская сходка кучки вельмож, на которой флотом словно закусили. Корабли частично отошли к Украине, а самостийное правительство бывшей провинции не сочло нужным платить по выполненным договорам. Боевые крейсеры и линкоры они мигом превратили в увеселительные заведения для поедания галушек и отплясывания гопака. Что ж, у каждого народа своя вековая мечта: Великая Россия стремилась броском с моря вернуть в лоно православия древний Царьеград-Константинополь, а Малая Россия желала лишь отхватить кусок Великой да продаться Римскому Понтифику. Так Антон со товарищи остались без средств к существованию.

Да, о создании семьи не могло теперь идти и речи. Кое-как сварганили фирму по торговле компьютерами. Начали с распродажи никому теперь не нужных казённых. Несколько раз влипали. Выворачивались с помощью «крыши», которая в конечном счёте присосалась к бизнесу и фактически возглавила его. Деньги появились, но в смерче инфляции и дороговизны их едва хватало на самое необходимое.

И отец перестал быть кормильцем. Многие из источников его поступлений просто пересохли, как хилый ручей в засушливое лето. Стихов больше не печатали. Не только его – других тоже. Известный на весь мир кавказский стихотворец, герой, лауреат и депутат, признался, что вынужден сдавать одну из своих квартир, чтобы свести концы с концами. У Анненковых лишней недвижимости не водилось, и такой промысел им не светил. Былое благополучие писательских семей обернулось миражом, призраком, иллюзией.

Зато Ирина процветала. Филологическое образование оказалось более востребованным. В сочетании с эффектной внешностью фотомодели оно послужило пропуском в богатую и стабильную фирму, где никто, включая руководителей, не мог двух слов связать по-русски, не говоря уж об английском. Даже обычное деловое письмо приходилось заново переводить на оба эти языка. А ими Ирина владела в совершенстве. Её сделали помощницей президента компании и определили месячный оклад, равный годовому доходу всего анненковского семейства. Как невеста она стала ещё завиднее, но ложная мужская гордость Антона не позволяла ему сделать ей предложение до выхода на более высокую орбиту. И он было достиг её и даже запланировал отметить тридцатилетие венчанием, однако памятным летом девяносто восьмого сорвался окончательно. Депрессия едва не привела к запою. Спас отец, сумевший подобрать ключик к отчаявшемуся сыну. Антон вскоре пришёл в себя, дела пошли в гору, но медленнее обычного, а уж до Ирины, легко пережившей ту катастрофу и даже преумножившей свои накопления, достать теперь было почти невозможно.

Они продолжали встречаться. Внешне – скрытно, хотя их связь стала секретом полишинеля. Изнурительная работа, погоня за рублём, точнее – за долларом, атрофировала чувственность и лишь изредка требовала примитивной сексуальной разрядки – обычного совокупления, без любовной игры, без изысков, без таинственного антуража. Да и то не чаще, чем раз в месяц. Детопроизводство стало считаться у деловых людей нерентабельным, поскольку могло окупиться самое раннее через четверть века. На него решались лишь обладатели излишков, надёжных запасов, либо совсем отчаянные головы, зацикленные на продлении рода. Иная же мотивация для брака вообще не рассматривалась.

Десять лет пролетели как один миг. Надвигался новый психологический рубеж – возраст Христа. И тут случилось это горе.

Родитель очень тяжело переносил свою полную экономическую беспомощность, свалившуюся на голову даже не как снег в летний день, а как секира гильотины. Он пробовал что-то писать на потребу толпы, но стиль его признали слишком академичным и от дальнейших услуг отказались. Спасительные в застойные времена внутренние рецензии, лекции от общества «Знание», жалования за членство в редколлегиях и прочие стабильные доходы прекратились. Гонорары не повысили с конца восьмидесятых, и официальной ценой за поэму в двести строк остались триста рублей, то бишь тридцать деноминированных копеек, стоимость горбушки белого батона. Отец совершил немыслимый для себя поступок: пошёл и поклонился какому-то функционеру. Его тут же включили в списки на получение государственной стипендии для выдающихся деятелей российской культуры и искусства, учреждённой самим президентом. Деньги присылали раз в квартал. До августа девяносто восьмого – из расчёта чуть больше ста долларов в месяц. Потом эта подачка усохла до двадцати пяти долларов и полностью уходила на питание любимого пса. Окончательно добило родителя оформление пенсии. Назначили такую, как бомжам, не учтя последние десять лет работы, поскольку плательщики гонораров упорно забывали отчислять с его копеечных вознаграждений в пенсионный фонд и даже не выдали ему пластиковое свидетельство о постановке на учёт. Но и ту он не успел получить ни разу. В день шестидесятилетия не вспомнили даже в редакциях, с которыми он много лет сотрудничал. Лишь поместили фотографию двадцатилетней давности на юбилейной витрине в Доме литераторов, по соседству с изображением городского сумасшедшего, принятого незадолго до этого в писательский союз за почитание православных святынь.

Разве сердце могло выдержать такое? Тем более больное.

Но он храбрился. Утешал себя и окружающих, что жизнь теперь великолепна. Можно писать и говорить что угодно (ударение ставилось на последнем слове). В книжных магазинах вчерашний раритет лежит свободно, и академическое собрание сочинений, за которым раньше простой народ выстаивал очередь, чтобы разыграть в лотерею тысяч сто-двести подписок, абсолютно доступно каждому при тираже в пятьсот-семьсот экземпляров. На прилавках даже дачного посёлка любая импортная снедь. Ты сам можешь свободно ездить за границу, а к тебе приедет по вызову любая проститутка, давшая объявление в солидной газете. Всё кругом приватизировано. Даже смертная казнь. Если раньше расстрелами занималось государство, то теперь это делают частные лица. Деятели же культуры, воспевавшие прежде сановных убийц и бандитов, теперь весь свой талант отдают их рыночным воплощениям. За взятку решается любая проблема, неразрешимая прежде. Человек стал полностью свободен от государства, и оно платит ему взаимностью.

А стихов писал всё меньше и меньше. Антон перерыл практически весь архив, но неизданного нашёл самую малость. И то старое. Посвящённое И.Н., пожалуй, лучшее из всего. Конечно, звёздным часом были годы перестройки, конец восьмидесятых. Многое удалось выразить сокровенного, опубликовали без изъятия и без купюр, включая залежи из стола, непроходные в подцензурные времена произведения. Дали государственную премию. В пятьдесят даже орденом наградили, что тогда считалось редкостью.

Антону вдруг стукнуло в голову: да ведь и скоротечный роман с И.Н. пришёлся на ту же пору. Что тут первично, а что вторично? Кто кого вдохновил: муза творца, и он поднял своего Пегаса ввысь, или поэзия совершила очередное чудо, вернув Фаусту молодость? Наверное, великие чувства рождаются лишь в великую эпоху, а в заурядные серые времена, как сейчас, царствует лишь блуд да разврат.

Раздумья, как тина, засасывали его всё глубже и глубже, и он уже прошёл ту критическую точку, когда тонущий в болоте не может выдернуть ногу без посторонней помощи, но сам пока не осознаёт обречённость на погибель.

Помощь подоспела в почтовом конверте, откуда вывалился ворох листков, исписанных Ириной рукой. Деловитый стиль, кормивший её в последние годы, обнаружился сразу:

Пишу, так как поняла: произнести это вслух я не смогу никогда.

Конечно, тогда в театре я солгала. И совершила тяжкий грех, заставив тебя сделать вид, будто ты поверил.

Раз ты докопался до рукописей с посвящением, то, разумеется, догадался, что связывало нас с твоим отцом. Теперь послушай, как всё было.

В день нашего с ним знакомства он пригласил меня на танец. Если помнишь, дело происходило в рождественскую ночь у вас на даче. Я считала себя самой эффектной девицей на празднике и в его жесте не усмотрела никакого подвоха.

Словно током ударило, лишь он коснулся моей талии. Дрожь мгновенно пронизала от макушки до пяток. Я едва переступала на месте, благо, размеры «бальной залы» не позволяли иного. Его пронзающий взгляд показался лучом рентгена, просветившим насквозь и не позволившим утаиться ни одному дрожащему нерву. Анатомию любви я изучала по опытам с тобой, но то походило на карабканье по скале, а это – на мгновенный взлёт к её вершине. Меня как магнитом тянуло прижаться к нему, он ответил тем же и украдкой поцеловал в темя. Дрожь как рукой сняло. По спине пробежало какое-то тепло, я перестала ощущать своё тело, и барабанную дробь внутри сменил навязчивый мотив словно сидевшей во мне флейты. Пишу, а сама переживаю всё заново. И так бывает всегда, если удаётся силой воображения перенестись в тот вечер.

Несколько дней я не находила себе места. Ты укатил в Питер, не почувствовав, что оставлять меня в таком состоянии нельзя. Разозлившись, я решила отдаться первому встречному. Так и сделала. Вышла на улицу. И, как ты думаешь, кто им оказался? Конечно же он!

Встретились мы совершенно случайно, хотя я несколько минут топталась возле вашего дома. Но столкнуться довелось совсем в другом месте. Решила поискать у букинистов кое-что из институтской программы. И в первом же магазине оказалась нос к носу с твоим отцом.

Он разыграл партию, как опытный гроссмейстер: каждым ходом отрезал мне путь к отступлению: «Ах, вам нужен Петрарка? Могу дать свою книгу», «Почему на время – на всю жизнь: у меня есть дублет», «Нет, когда-нибудь меня не устраивает: любое дело нужно делать сразу», «Разумеется, книга дома», «Потом поедем к вам: я же на машине», «Прибавьте ещё час: дублеты я храню на даче», «Так не получится, потому что на московском экземпляре я уже сделал нужные для себя пометы».

Через сорок минут (он нёсся, как заправский лихач) мы приехали в абсолютно пустой дом, где действительно оказался нужный том и где мы повторили первый танец, доведя его до логического конца. Конец был прекрасен. Он уложил меня на тот же диван в гостиной, где пролилась моя первая кровь. И она проступила снова. Последнюю каплю всё-таки выдавил он, впервые заставив орать во всю глотку.

На следующий день мы встретились опять. Он подхватил меня у самой кольцевой, радостно поведав, что вырвался на волю и будет теперь жить на даче один. Мои ощущения не притупились, а, наоборот, обострились ещё больше. В порыве страсти я даже по собственной инициативе разнообразила наши упражнения, на что услышала восторженно-язвительное: «Теперь, девочка, ты достигла высшего уровня блаженства и стала настоящей женщиной». И действительно, седьмое небо показалось маленьким облачком где-то под ногами.

Очередное свидание состоялось через три дня. Я изнывала от почти физического зуда, утоляя желание неумелым правым мизинцем. Мне больше не требовалось проявления человеческого внимания: я хотела лишь борьбы и боли под аккомпанемент звериного воя. Сбрасывая с себя всё до нитки, я словно выходила из людского обличия и превращалась в животное, подвластное только инстинктам.

Мне дали понять, что встречи возможны в определённые дни. Определённые не мною. Меня приглашали разделять ложе по рационально составленному графику, а естество моё пробуждалось спонтанно и не желало подстраиваться под чужой ритм. В четвёртый раз оно сумело настроиться, а уже в пятый – взбунтовалось и, пройдя пик чувственности вхолостую, лишило прежнего наслаждения в строго отведённые часы. Я впервые уступила чужому желанию, не имея своего, и поняла, как это омерзительно и низко. Что-то сразу надломилось внутри и, испугавшись разочароваться окончательно, я отвергла следующее приглашение.

Потом, конечно, казнила себя. Но когда внутри тебя поселяется страх, ты уже не можешь испытывать привычных радостей. Любое удовольствие омрачено этим ужасным соседством и возникает лишь на короткие мгновенья, пока сознание и память тонут в волнах чувств. Но за приливом неизбежно следует отлив.

Боже, какую глупость я пишу! Вроде бы уже взрослый человек, а, как девчонка, сочиняю полную белиберду вместо того, чтобы назвать всё своими именами. Просто поле притяжения самца, стыдливо умалчиваемое наукой, равно по силе гравитационному или электромагнитному. Нет там никакой любви – есть только необъяснимая сила, с которой человек справиться не в состоянии.

Сама я бы и не справилась, но он испытывал совсем другие чувства. Они шли не от собственной похоти, а от сопричастности к чужой. У него не было своего желания: он лишь утолял моё. Опытный и искушённый на ристалище страсти, твой отец исполнял роль раба и властелина в одном лице. Его проницательность не знала границ. Он сумел описать мне моё же состояние лучше, чем я сама его представляла. Ничего не стоило ему и склонить неопытную девчонку к новой попытке. И она удалась. В тот раз мы впервые достигли полной гармонии, ощутив отрыв от земли одновременно.

Потом мне пришлось пропустить сеанс по известной теперь каждому младенцу, смотрящему телерекламу, причине. Но меня продолжали ждать, и через неделю я снова подсела в экипаж. Самостоятельный приезд запрещался. Видишь, я помню все подробности: это всё для меня крайне важно. Помню обиду от сознания своей вторичности: на первом месте незыблемо высилось творчество, и даже интимные свидания подчинялись его интересам, как нечто сопутствующее и вспомогательное.

К концу месяца я уже научилась управлять собственными эмоциями. Заданный им алгоритм вошёл в мою плоть и кровь, и они покорно ждали своего часа, воспламеняясь в нужное время и в нужном месте. Спокойствию в остальные часы ничто не угрожало: чувства конкуренции, ревности, боязни потерять любимую игрушку не возникало. Начался второй семестр, и визиты на дачу вписывались четвёртой парой в стабильное расписание на неделю: понедельник – пятница, понедельник – пятница.

И тут появился ты. Смущённый, смешной, с цветами и баночкой икры, которую я не пробовала сто лет. Мы недурно попировали на нашей кухне, а на следующий день я опять отправилась… Нет, не хочется называть циничным словом, но поступок мой… просто ужасен. Как будто низ живота отделился, словно нос майора Ковалёва, и зажил своей жизнью. Но то и беда, что он не отделился и потянул всё остальное за собой в холостяцкий дом, где уже проявились первые признаки неопрятности: видно, хозяин не так рьяно готовился к ставшим привычными свиданиям. В тот день я впервые поняла, что люблю тебя, и самую буйную часть моей плоти нужно приучать к новому господину, даже если он не так обходителен и желанен. Но как объяснить это прежнему? Разрыв с ним причинял боль: прости за откровенность, но я до сих пор не испытывала большего наслаждения от сексуальных экзерсисов, чем в тот месяц. Чтобы отказаться от них, требовалась недюжинная сила воли. Больше так продолжаться не могло. Я хотела уже в ближайший понедельник в самый последний момент убить пагубную страсть, отговорившись начавшимся постом. Но услышала в ответ спокойное и рациональное объяснение: дескать, наши попы до сорока считать не умеют, и начинать умерщвление плоти надо, как грамотные католики, со среды. Вкрадчивые слова сопровождались движениями рук, свойственными каждому мальчишке, но если в мальчишечьем исполнении они заставляли нераспустившийся бутон теснее сомкнуть лепестки, то эти пальцы, делая, в сущности, то же, помогали ему мгновенно раскрываться.

Я позволила исчерпать себя всю до дна. Иным и не представляла себе расставание с человеком, способным отзываться на любую вибрацию каждого из тысяч натянутых, как струны, нервных волокон. Простились до Пасхи, хотя я уже знала, что навсегда, а он об этом тоже догадывался. Потом были стихи. Сонет писался в те минуты, когда мы с тобой, подлаживаясь под стук колёс, скакали друг на друге на экскурсию в Эрмитаж.

После «Икара» я позвонила. Мы встретились. Не на даче – в городе. За столиком кафе. Днём. Глупо, картинно, как в дурном романе. Я снова наплела про пост, про учёбу. Боялась только его рук: за ними пошла бы даже в соседний подъезд. Но он их спрятал под стол и выстукивал что-то о внутреннюю сторону столешницы. Перед уходом мне почему-то стало его очень жалко, и я дала какое-то невразумительное полуобещание-полуотказ на приглашение отведать через месяц кулича. На следующий день он прислал глупейшее стихотворение, полное беспричинного оптимизма. Так плохо он не писал никогда. Я даже испугалась. И сразу догадалась: разная у нас с ним любовь. Моя требовала аромата живого цветка и кончалась вместе с его благоуханием. Он же любовался красотой и на клумбе, и в вазе, и в гербарии. Мне было необходимо щекотание ноздрей, ему хватало даже муляжа: лишь бы радовал глаз.

Пришлось ответить сердитым письмом. Тогда он позвонил сам. Местом нового свидания стал бульвар, жанром – пешая прогулка. Со скоростью черепахи. От Энгельса до Гоголя я успела, глядя строго вдаль, выпалить про нас с тобой. Била ниже пояса, зная, что тягаться с родным сыном он не станет и молча отойдёт в сторону.

Так и случилось. Пережил утрату он не сразу. Но месяца через два прислал «Казнённую любовь». Меня она успокоила. На вопрос последнего стихотворения я ответила четырьмя словами: «Тогда – да, сейчас – нет». Встречались мы потом только в твоём присутствии. Даже в пору работы над курсовой.

Вот и всё. Рассказать такое устно, сам понимаешь, нельзя. Зря я недавно в театре ляпнула, будто письма никто теперь жителям своего города не пишет. Опять сглазила.

Но раз уж пишу, добавлю и то, что готова повторить вслух: при нём мы вместе жить не смогли бы. За своё ненасытное сладострастие я должна была заплатить. Однако цена оказалась несоразмерной.

Сейчас надо решать: или – или. Я хочу быть с тобой. При одном условии: на эту тему – ни слова. После первого с твоей стороны обижусь, после второго – рассержусь, а после третьего хлопну дверью. Решай сам. Но не тяни: задержка, которую я объяснила стрессом после смерти твоего родителя, оказалась той самой. Предупреждаю сразу: отцом ты станешь в любом случае.

Целую. Ирина.

Никогда ещё самолюбие Антона не терпело такого унижения. Оказывается, его можно использовать как производителя и наградить потомством, не спрашивая на то согласия!

И тут он понял, каким был пигмеем рядом с человеком, давшим ему жизнь. Даже любимой женщине за пятнадцать лет не смог подарить тех мгновений счастья, которыми тот мимоходом наградил ей навечно. Какая там любовь! Вся эта физкультура под одеялом походила на неё лишь по внешним признакам. От настоящего чувства она отличалась, как смех под воздействием щекотки от смеха над остроумной репризой в цирке.

Любила она, конечно же, только одного мужчину в жизни – отца. Он запалил в ней такой пожар, от огня которого они греются до сих пор. Но и сам в нём сгорел. Может, потому и умер, что понимал: не уйди он с их дороги сейчас – потом будет поздно.

Любовь, любовь! Ну что ты делаешь с людьми? Если слёзы – это кровь души, то настоящая любовь – опухоль на ней. И чем сильней – тем злокачественней. Испытавший – неизлечимый инвалид: от неё идут смертельные метастазы. Насколько легче живётся в унылой мерзости бытия, не опалённой этим колдовским поэтическим чувством!

2001