Текст книги "Честь пацана"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chest-pacana-294768.jpg)
Автор книги: Андрей Орлов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
– Гражданин, будьте любезны, – окликнул я, – вы не могли бы открыть дверь?
– О, конечно, конечно. – Мужчина засуетился, взгромоздился на крыльцо и потянул дверь.
– Большое спасибо, – поблагодарил я. – Придержите, пожалуйста, пока мы войдем.
В животе уже не просто бурлило, а взрывалось. Дверь в подвал находилась сразу за дверью в фойе. Открывалась она, слава богу, вовнутрь. Я стащил паршивцев по лестнице, втолкнул в спортзал. Потолок висел довольно низко, но площади были неплохие. В мутном свете проступали турники, боксерские груши, горки матов, кустарно оборудованный тренажер для поднятия штанги. Несколько человек в трусах и майках стучали по грушам. Под лампой кряхтел Уйгур – прижимал и отжимал руку с висящей на ней пудовой гирей. На простеньком ринге вели вялый спарринг Холод и Гуляш. Несколько человек, в основном зеленая поросль, наблюдали за поединком. Присутствовал Мамай – в тельняшке, в широких плащевых штанах, закатанных по колено. Он беседовал с каким-то парнем, взял у него конверт, открыл гроссбух, чем-то похожий на классный журнал. За его спиной была дверь – в личную каморку. Я вытолкнул скулящих пацанов на середину помещения. Они шипели, потирали свои воспалившиеся органы, злобно таращились в мою сторону.
– Оба-на, – сказал Уйгур и чуть не уронил гирю.
Прервали спарринг Холод и Гуляш. Остальные тоже обратили взоры на странное явление. Оторвался от гроссбуха Мамай, нахмурился, вышел на освещенное пространство.
– Прошу прощения, что прервал, – сказал я. – Приветствую всех присутствующих. Мамай, не знаю, твои ли это пехотинцы, но на всякий случай я их не бил. Ну, почти не бил… Приставали к Светке, моей сестре. Подкараулили в гаражах, чуть не раздели. Светка сорвалась от них, прибежала вся в слезах, и что мне оставалось, Мамай? Это моя сестра. Будешь с ними разбираться? Или правильно пацаны поступили?
– Тэк-тэкс… – протянул Мамай, подходя ближе. – Интересно девки пляшут… – Он исподлобья таращился на своих бойцов, потом на меня. Благоразумно помалкивал Уйгур и все остальные. – Хорошо, Шериф, что ты не стал с ними сам разбираться, а сюда доставил… Ну, рассказывайте, пацаны, что мы там натворили…
– Мамай, мы не знали… – заныл Чича. – На ней же не написано, мы впервые ее увидели… Да ничего мы с этой девкой не делали. Так, попугали маленько… А че она сама махаться стала?
– Говорят, что не знали. – Мамай спрятал усмешку и вопросительно уставился на меня.
– И что теперь? – вспылил я. – Так раздай всем фото, чтобы знали! Мамай, я за свою сестру убью, и мне плевать, что после этого со мной будет! Пусть на пушечный выстрел к ней не подходят, так своим и скажи, иначе я за себя не отвечаю! Не знали они, видите ли! – несло меня. – А если не знали, так можно над любой встречной девчонкой измываться? Ты бы дисциплину, что ли, подтянул, палочные наказания ввел. Для того контору открывал, чтобы свои боялись?
Присутствующие недоуменно переглядывались, поморщился Уйгур.
– Эй, ты не разгулялся? – прищурился Мамай. – Шериф, ты шибко-то берега не путай, не забывай, где находишься.
– Ладно, Мамай, извини. – Я опомнился. – Перегнул, согласен. Но повторяю, это моя сестра. Она живет здесь с рождения, только последние шесть лет отсутствовала. Ты бы как поступил? Да ее теперь неделю колбасить будет, из дома побоится выходить…
Я заткнулся, и наступила интересная тишина. Мамай разглядывал меня с превеликим интересом. Собственные подчиненные его уже не интересовали. А что я неправильно сказал?
– Ладно, Шериф, не бери в голову, все в порядке. – Мамай улыбнулся. И все остальные расслабились. – Ты правильно поступил, будь у меня сестра, я бы всех за нее покрошил. Что стоишь такой напряженный? Инцидент исчерпан, все, забыли. А вы, долбонавты, – он резко повернулся к своей провинившейся «шелухе», – тридцать кругов вокруг футбольного поля! И ни кругом меньше, вперед! Фитиль, проследи! Умеешь считать до тридцати? Филонить будут – пинками гони!
Провинившиеся поволоклись из подвала, опустив головы. Жилистый паренек лет семнадцати побежал за ними, надевая на бегу куртку. Зашевелились остальные. Уйгур украдкой подмигнул, возобновил прерванное упражнение.
– Ну что? – резко спросил Мамай, впиваясь в меня глазами. – Проехали, говорю, что не так? Или казнить их публично? Уж извиняй, что есть, с тем и работаем. Ты же не хочешь к нам? Все, отвали, Шериф, не до тебя. Подумал, кстати, насчет ринга? – Он кивнул на своих «конторских» в боксерских перчатках.
– Приду, Мамай, обещал же, – проворчал я. – Но не сегодня, у меня там Светка уже повесилась…
Сестру я успокоил. Пришлось постараться, но справился. Убедил, что все в порядке, теперь будут кланяться, величать по имени-отчеству, расстилать ковровую дорожку при выходе из подъезда. Самым бестолковым – разъяснять, чья она сестра. Если и это не поможет – то бегом к брату-заступнику. Светка улыбнулась сквозь слезы, прошептала: «Да иди ты», – и пошла спать.
Мама приходила с работы уставшая, сидела, вытянув ноги, потом вскакивала и начинала метаться по хозяйству. Устраиваться на работу я пока не спешил. Остались деньги от бешеных премий в НИИ – тратил я их разумно, часть отдавал маме.
«Съезди в технический институт на Маркса, – уговаривала меня родительница. – Там есть факультет с твоей специальностью. Поговори с деканом – может быть, оформят переводом? Ну и что, что тебя отчислили? К бывшим студентам, отслужившим в армии, относятся благосклонно, возможно, пойдут навстречу. Подключим папу, у него наверняка остались связи. А если нет, ничего страшного, поступишь заново, ты же не глупый мальчик?..»
Я оттягивал, как мог, этот сладостный миг, оправдывался тем, что в апреле еще рано об этом думать, обязательно съезжу, но потом. Свою дальнейшую жизнь без высшего образования я не представлял, но как, черт возьми, не хотелось учиться! Неужели обленился?
Я вновь посетил гараж, все-таки выгнал папину «шестерку», доехал до мастерской, где трудился Уйгур. Ренат рассмеялся: пересилил все-таки себя. Ничего «неоперабельного» в двигателе не нашли, узлы работали, кое-что подтянули, заменили сайлент-блоки, чтобы корма не виляла. Ренат отказывался брать деньги, но я настоял. Сел за руль, дважды объехал вокруг района. Не сказать что все работало безупречно, но машина шла. Следующим этапом Уйгур обещал поставить магнитолу с кассетоприемником – как можно ездить без любимой музыки? Выезжать в город я побаивался. Остановился на краю футбольного поля, вышел покурить. Кусок был лакомый, любая группировка отхватила бы с руками. Раньше тут был стадион, теперь от него остались лишь несколько рядов скамеек. В центре – игровое поле в жухлой траве, вскрывшейся после таяния снега, по периметру – беговая дорожка. Посреди футбольного поля пацаны Мамая проводили тренировку по рукопашному бою. Их было человек двадцать: и «шелуха», которую еще учить да учить, и пацаны постарше – «супера», основная ударная сила в махачах и набегах. Покрикивали старшие, показывали, как защищаться от ножа, наносить удары – монтажкой, арматурой. Показывали, как метать железные шары, а когда они кончатся – все, что есть под рукой. Рычал Олежка Холодов, другие «воспитатели», которых пока не представили.
«Марш, марш левой! – хрипло надрывался Вячеслав Бутусов. – Марш, марш правой!» Под музыку это смотрелось зрелищно, хотя не все у пацанов получалось.
В жилой двухэтажке на другом конце стадиона были распахнуты два окна, в них стояли мощные колонки. Дом буквально содрогался. Жильцам оставалось только посочувствовать. Но, видимо, привыкли. Незримый диск-жокей поменял бобину, заиграл простоватый, но ритмичный «Мираж»: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать все, что захочу!»
Тренировка закончилась, пацаны под злобные крики «сержантов» побежали по беговой дорожке. Кто-то раскраснелся, другие, наоборот, покрывались бледностью. Музыка явно стимулировала: скоро лето, можно делать все, что захочешь!
Не было у меня желания участвовать в этих игрищах. Я сел в машину, поехал домой. Неохота было тащиться в гараж, поставил «жигули» у подъезда. Кто покусится? Руки оторву. Я поднялся на лифте – весь какой-то уставший, не было привычки сидеть за рулем. Домой идти расхотелось. Я спустился на площадку, открыл окно, закурил. Начинало смеркаться, люди, отработавшие день, тянулись с остановки. Я смотрел во двор, проваливаясь в какое-то оцепенение. На нашей площадке открылась дверь, спустилась Алиса Тихомирова в домашних тапках, встала рядом, кутаясь в платок. Мы молча стояли и смотрели в одну точку.
– Привет, – сказал я через пару минут. Алиса вздрогнула, зябко повела плечами.
– Ага, привет… Как жизнь, Шериф?
– Продолжается. Зачем вышла? Не стой тут, замерзнешь. Из дома выгнали?
– Да опять там эти… постельные сцены. – Алиса раздраженно отмахнулась. – Предки вроде разводиться хотели, постоянно ругались… а потом как поняли, что больше никогда друг дружку не увидят… В общем, у них опять медовый месяц, по три раза на дню. Соскучились за день. А еще порнушки ночью насмотрелись… В спальне заперлись, стесняются громкие звуки издавать, ну, я и вышла, чтобы не смущать людей. Постою немного с тобой… – Девочка вздохнула, она безотрывно смотрела во двор. В ее глазах было столько от взрослого человека – просто вселенская мудрость!
– В СССР секса нет, – неуверенно заявил я. Ляпнула же одна недалекая на телемосту Ленинград – Бостон во всеуслышание! Года три прошло, а страна до сих пор веселится. Фил Донахью на том конце видеосвязи аж прослезился. Познер с нашей стороны еле смех сдерживал. Так и хотелось спросить: а ты-то, глупая, как на свет появилась? Из яйца, что ли?
– Секса нет, – подтвердила Алиса, – но трахаться все любят…
– Слушай, девчонка, сколько тебе лет? – Я не сдержал смех.
– Пока не старая, – допустила Алиса. – Но так хочется многого не знать…
Юная особа была со странностями. Но что-то в ней определенно было.
– Твоя машина там стоит? Покатаешь как-нибудь? – Алиса вытянула шею.
– Покатаю…
Снова молчали. С занятий на стадионе возвращались пацаны Мамая – валили толпой, жестикулируя, шумно общались. На подходе к жилой застройке стали расползаться по своим домам.
– Ты пока еще мирный житель? – спросила Алиса.
Как ни странно, я понял, что она имела в виду.
– Конечно, – отозвался я.
– Это ненадолго…
Я вздрогнул, уставился на ребенка. Алиса молчала, упрямо не смотрела в мою сторону. Так мы еще и оракул? Она ошибалась – я это точно знал.
– Глупости, не пойду я к ним.
– Пойдешь, Андрей, как миленький пойдешь, уж мне-то можешь не заливать. Не сегодня, даже не завтра… Ладно, пойду домой. – Алиса шевельнулась, выходя из ступора. – Сколько можно ребенка мучить?
…Светка приходила в себя, ходила в школу, конвой уже не требовался. Стала заводить подружек – во всяком случае, полчаса трещала по телефону с какой-то Адой, а потом украдкой хихикала. Требование Мамая дошло до адресатов, Светку не только не трогали, но и нормально с ней общались. На следующий вечер наш окраинный жилмассив почтили своим вниманием члены добровольной народной дружины! Вроде от райкома комсомола. Пацаны выходили на них поглазеть, как на диковинных зверюшек. Я в это время находился на улице. Мамай приказал этих «зверюшек» не трогать, в чем была своя логика. Пока тебя не трогают, зачем трогать их? Тронешь – вонь пойдет. Пусть не власть, но лица, приближенные к властям, а тем только повод дай. Трое парней и девушка с обреченными лицами шли по дорожке вдоль дома, на рукавах алели повязки. Видимо, получили приказ патрулировать, ослушаться не могли, хотя прекрасно понимали, куда идут. Пацаны тащились за ними, забегали вперед, заглядывали в побледневшие лица. Подмигивали девушке, которая прятала глаза от их взглядов. Красавица была так себе, но где еще получит столько внимания? Девушка втягивала голову в плечи, но храбро шла вперед, всем смертям назло. Сопровождающие мужчины прикрывали ее, готовились занять круговую оборону.
– Комсомольцы-добровольцы… – фальшиво затянул кто-то из местных.
Остальные грохнули. Дорогу никто не заступал, проходу не препятствовали, просто шли рядом, прикалывались.
– Эй, мальчишки-девчонки, вы откуда? – спросил Фитиль – смышленый и смешливый малый. Судя по кличке, паренек был шустрый.
– Нас сюда откомандировал райком комсомола, – гордо ответил высокий блондин в черных ботинках, старший отряда смертников.
– А на хера? – простодушно поинтересовался Фитиль. – Ой, простите… Зачем?
– Фашисты у вас в райкоме, – засмеялся Гуляш. – Совсем людей не щадят.
– Мы прибыли поддерживать общественный порядок, – заявил чернявый невысокий комсомолец.
– А мы тогда зачем? – не понял Фитиль.
– А вы его нарушаете, – смело бросила девушка.
Народ засмеялся, кто-то даже захлопал в ладоши.
– Не, мы так не играем! – стал протестовать Фитиль. – Давайте разбираться!
– А чего тут разбираться, – проворчал неглупый Холодов. – Подставило вас ваше руководство. Точно фашисты. Намеренно вас послали, чтобы мы вас отмудохали, а девчонку по кругу пустили. Тогда и спецназ уместно позвать, всех пацанов мордами в асфальт. В НАШ асфальт. Контору разгоняют, уголовные дела, туда-сюда, а там под шумок и стадион можно отжать и втихую Турку передать. Многоходовочка называется. Руку отдам, пацаны, есть у Турка подвязки в райкоме. Но мы же не купимся на провокацию? И вам, идиотам, лучше башкой думать, когда подписываетесь на такие авантюры. Ну что ж, товарищи, пойдемте, поможем вам охранять наш общественный порядок. А потом вас проводят до выхода с района, чтобы, не дай бог, с вами чего не случилось… Как вас зовут, девушка?
С юмором и с мозгами у местных группировщиков было все в порядке. На следующий день я навестил спортзал, где меня встретили чуть не овацией. Прятал ухмылку Мамай: снизошел, дескать. Что они себе возомнили? И Алиса туда же. Полчаса я попрыгал с неоперившейся молодежью, приказал притащить побольше матов, если кости дороги, дал указание удвоить количество груш, чтобы не толкались в очереди. Выделил из общей массы пару мальков, поставил их в пример, всем остальным выдал задание – и удалился с чувством выполненного долга.
Вечером в крайней девятиэтажке на третьем этаже вспыхнул пожар! Двухкомнатная квартира выгорела дотла. Пламя бушевало так, что страшно было смотреть. А на фоне черного неба это казалось вообще адом. Пожарка ехала долго. По двору метались и кричали люди. В подъезде было нечем дышать, но и там кто-то бегал. Когда я ворвался в подъезд, навстречу бежали с вытаращенными глазами кашляющие люди. Зажимая нос, я допрыгал до третьего этажа. В квартиру бились Олег Холодов и рыжий веснушчатый парень по кличке Дадай (кажется, про него говорили, что он отлично рисует). Потом откуда-то сверху притащили лом, дверь треснула – и из квартиры повалил густой дым. В глубине жилища бесновалось пламя. Зажимая нос полой куртки, Холодов собрался ворваться внутрь. Я вовремя схватил его за шиворот, оттащил.
– Куда, дурак? Поздно уже!
И вовремя – из квартиры вырвался адский пламень, опалил дверь квартиры напротив. Находиться в этом пекле было невозможно. Задыхаясь, мы скатились по ступеням. За это время подъехали огнеборцы, размотали рукава и стали заливать окна. Напор воды был мощный, за десять минут сбили пламя. А потом вода несколько часов текла по перекрытиям, затапливая нижние этажи. Весь подъезд пропитался зловонной гарью. Другие квартиры от огня, к счастью, не пострадали. Пожарные вынесли из квартиры два обгорелых трупа, положили на асфальт, укрыли какой-то мешковиной. Тела пролежали больше часа, потом приехала машина из морга. «Гурамовы, – перешептывались жильцы. – Муж и жена. Бухали по-черному, вот и пожалуйста».
Пришел Мамай, угрюмо посмотрел на погибших, сплюнул со злостью. Про «сухой закон», введенный в 85 году, как-то стали забывать. Водку продавали по талонам – две бутылки в месяц на руки, но разве это остановит истинных ценителей жанра? «Нашу волю не сломить – пили, пьем и будем пить!» Процветала подпольная торговля, продавали откровенный суррогат. Что случилось с этой парой, уже не имело значения. Но явно мужа и жену сгубили не происки со стороны.
– Не уследил, Мамай? – пробормотал я. – Вроде твой район.
– Я что, к каждому алкашу бойца приставлю? – огрызнулся Мамай. – Неделю назад фургон с паленым бухлом остановили, в наш продуктовый везли. Вот не люблю ментов, а тут сам по своим каналам вызвал – всю партию реквизировали. Да что с этим сделаешь, Шериф? Не наркота же…
Когда прибыла милиция, мы отступили в темноту – от греха подальше. А потом побрели по домам…
Глава третья
Казань была безбожно разбросана. Огромный город, сотни заводов и фабрик, институты и университеты, научно-исследовательские учреждения, мечети и православные церкви. Религиозные учреждения работали – отношение к богам у советской власти стало меняться. С юга на север город простирался почти на тридцать километров, и точно столько же с запада на восток – от Куйбышевского водохранилища до окраинных восточных поселков. Приволжский район был южным, он прилепился к воде. Восточнее – огромный Советский район, далее к северу центральные районы – Вахитовский и Ново-Савиновский. Река Казанка, впадающая в Волгу, делила город на примерно две равные части. Севернее Казанки – Авиастроительный район, Московский, протяженный Кировский с огромным количеством рабочих районов и старых поселков. Масса исторических памятников, красивые здания, но к концу 80-х город выглядел уныло, благоустройством не занимались. Молодежь бросили на произвол судьбы, взрослые вкалывали, чтобы хоть как-то прокормить семьи. Район «Электроцентраль» я объезжал дальней дорогой. Остались в стороне выстроенные рядами «кишкообразные» высотки. По городу тащились переполненные автобусы и троллейбусы – хотя час пик еще не наступил. Легковых машин тоже хватало, у светофоров скапливались заторы. Путешествовать в машине было приятно, немного напрягали лишь посты гаишников, которых развелось довольно много. Днем уже было тепло, пригревало солнце, полностью растаял снег. Лучше бы не таял – вместе с асфальтом вскрывался прошлогодний мусор. Народ давился в магазинах – очередь торчала из вино-водочного, из булочной. Сквозь витрины универсама на улице Маркса было видно, как народ штурмует тележку с вареной колбасой.
В институт я заезжать не стал, проехал мимо. Вышел из машины у Центрального парка, прошелся по свежему воздуху. Здесь было сравнительно чисто, работали люди с метлами. Плакаты призывали работать эффективно и качественно, «Все на коммунистический субботник!» На эту надоевшую агитацию никто давно не реагировал. Идеология жила сама по себе, люди – сами по себе. Я побродил по дорожкам, посидел на лавочке, вспоминая детство. Мимо прошла компания подростков, покосилась на меня, кто-то притормозил – не докопаться ли хотят? Но я уже вышел из детского возраста, решили не связываться. Самый глазастый что-то заприметил за голыми ветвями, по толпе прошел гул, пацаны свернули на боковую аллею. Прогулки по городу превращались в хождение по минному полю. Один в поле не воин – что́ бы я о себе ни возомнил. Я вернулся на дорогу, зашагал к машине, припаркованной за остановкой.
От прогулки по Казани остался неприятный осадок. Свой район был милее. В пятом часу вечера я вернулся на Крутую Горку, сделал кружок вокруг района, по дорожке между клубом и футбольным полем выехал к реке. Стадион был пуст, только в кустах по другую его сторону блуждали какие-то личности. Видимо, дозорные Мамая. Границы «княжества» приходилось охранять от набегов «орды». Слева за ограждением тянулся сквер Героев Революции. Сегодня отдыхающих было мало – усилился ветер. За сквером проезд уперся в тупик, начинались буераки. Тропка змеилась к воде через заросли тальника. Валялись горы мусора. Приводить в порядок береговую полосу власти не собирались.
Я оставил машину в тупике, перепрыгнул канаву и через несколько минут вышел к воде. Берег был сильно изрыт, завален камнями, мусором. Ветер у воды усилился, трепал кустарник, выбрасывал на берег грязные волны. Водохранилище бурлило, колыхалась серая масса воды. Дальний берег скрывался за мутной пеленой. Пятачок напротив сквера был более-менее пригоден для прогулок. Возможно, и для купания, но не сейчас. Петляя между булыжниками, я вышел к воде, присел на корточки. Вода была почти ледяная. Справа возвышалась горка бетонных плит – то еще украшение пейзажа. Отдыхающих почти не было, парень с девчонкой опасливо покосились в мою сторону – я с дружелюбной улыбкой кивнул. Но решили не рисковать. Паренек еще что-то пыжился, но подруга взяла его за руку и увела. И это правильно, береженого Бог бережет. Мне тоже тут не стоило задерживаться…
– Приветик, – прозвучал голос справа. Вроде без угрозы.
Но первое впечатление оказалось обманчивым. Из-за горки бетонных плит вышли трое молодых людей и стали сокращать расстояние. Я вздохнул – начинается. Неспешно поднялся с корточек, повернулся к ним лицом, машинально расставил ноги. И как-то сразу определил – детдомовские. Вроде и одеты, как обычные пацаны, и рожи такие же, а вот есть в них что-то неуловимо особенное. Этим было лет по шестнадцать, в принципе взрослые, половозрелые. В рожах – полное отсутствие чего-то «общечеловеческого» – наглые, верящие в собственную безнаказанность и в то, что их прикроют, если что. Сиротки несчастные, социально не защищенные… Двое были славянской внешности, с немытыми волосами, торчащими из-под шапочек. Третий – невысокий татарчонок с маленькими глазами. И почему-то подумалось, что он самый опасный. Они остановились в нескольких шагах. Татарчонок начал смещаться во фланг, я следил за ним боковым зрением.
– Ну, привет, – вздохнул я. – Чего надо?
– А чего невежливый такой? – вопросил отрок с каким-то искривленным лицом. Немудрено, что его маманя бросила. И запить логично с таким подарком в колыбели. – Закурить есть? – вопросил подросток.
– Не курю. – Хотя, возможно, я лукавил. Спичечный коробок заметно оттопыривал джинсовый карман.
– А деньги есть?
– Нет.
– А если найду?
Какая же осточертевшая банальность! Видно, не вышел я еще из той возрастной категории, до которой тянет докопаться. С одной стороны, это льстило, но с другой… Подростки скалились, в физиономиях проявлялось что-то звериное, «фирменное». Такие пойдут до конца, их ничто не остановит. И в последнюю очередь стоило думать, что они всего лишь дети.
– Мне попрыгать? – спросил я.
Заржал второй «славянин» – с личиком, как ни странно, симпатичным, кукольным. Но кулаки у него были явно битые – на костяшках чернели незаживающие кровоточины.
– Слушайте, пацаны, давайте миром разойдемся? – миролюбиво предложил я. – Я вас не видел, вы меня не видели. Топайте в свою обитель, и сделаем вид, что ничего не было. Вы, вообще, уверены, что это ваша земля?
– Скоро будет, – деловито сказал кривой.
– Вот и приходите, когда будет.
Им не нравилось мое поведение. Шакалята были уверены в своих силах. А как иначе, если трое на одного?
– Так что, баклан, деньги будем отдавать? – спросил симпатяга. – Или с кишками вытащим?
– Недоедаем, пацаны? – Видимо, зря я это сказал. Стоящий справа татарчонок вроде и не шевелился, но щелчок прозвучал. Выкинулось лезвие. Оно матово сверкнуло – я заметил его краем глаза, тонкое и довольно длинное, такое не только кишечник пропорет, но и наружу выйдет. Я сделал испуганное лицо, машинально отшатнулся. Детдомовские засмеялись.
– У него и куртофанчик ничего такой, – сделал наблюдение кривой. – Клевый прикид, говорю, фраер, где взял? Фарцу разул? Давай, разоблачайся, куртку снимай, штаны, шузы, а там посмотрим, стоит ли тебя на ленты резать.
Я медленно расстегивал куртку, стал ее стаскивать. Пацаны посмеивались. Стащил – и вдруг резко ее набросил на татарчонка с ножом! Тот точно представлял опасность. И врезал кулаком по тому месту, где предположительно была голова. Татарчонка отнесло, он упал и, рыча, стал выпутываться. Ножик упал, звякнул о камень. Не теряя времени, я принялся обрабатывать других. Симпатяга получил по глазу и временно убрался. Кривой зашипел, отпрыгнул – подобного «коварства» он не ожидал. Я метнулся за ним, провел серию мощных ударов в челюсть, а когда глаза его стали откровенно пустыми, подушечкой ладони пихнул в лоб – и оппонент послушно завалился. Снова возник его приятель – тот, что с кукольной мордашкой, – завизжал, бросился под руку. Но я разгадал маневр, отстранился, ударил по второму глазу – отзеркалил, так сказать. Отрок покатился по гальке, ударился плечом об острый выступ вросшего в берег булыжника, заорал так, что даже мне не по себе стало. А я тут при чем? Подался вбок, где как раз дозревал татарчонок. Он отбросил мою куртку, глаза его сверкали, физиономия исказилась. Вылитый дьяволенок! Надо же, какие мы сердитые… Я подбежал к нему, он извернулся, лежа на камнях, махнул ногами, будто ножницами. Боль пронзила лодыжку. Но вроде не сломал. Впрочем, я упал, но по-умному – отбился ладонью от каменистой почвы. Противник вскочил с торжествующим воплем, кинулся за отлетевшим ножиком. Но я схватил его за штанину – и этот бедолага, падая, треснулся лбом о камень. Видит бог, я этого не хотел! Но выжил, курилка, стал кататься по земле, визжа и брызгаясь кровью. Я поднял его за шиворот, он был не таким уж тяжелым – примерился и отправил пинком под зад к бетонным плитам. Он уходил, сгибаясь в три погибели, зажимая ладонью раскроенный лоб. Симпатичный паренек, похоже, сломал себе плечо, он орал, как подорванный. Я подошел к нему – он завизжал от страха, стал отползать. Помимо плеча, два фонаря пылали под глазами. Я не стал трогать калеку, он поднялся на карачки, потом на ноги, потащился прочь – униженный и оскорбленный. Оставался кривой, но он тоже был не воин, челюсть я ему все-таки сломал. Он стоял передо мной, шатаясь, держась за подбородок, выплевывая уже ненужные зубы. Я медленно подошел. Он размахнулся, ударил кулаком – как в замедленной съемке. В принципе молодец, но попытка не засчиталась. Он насилу выдерживал боль, в глазах метался страх. Я похлопал его по плечу, развернул за плечи и толкнул в спину. Он пошел куда глаза глядят.
Без сил я опустился на ближайший камень. Дышать было трудно, в глазах темнело. Ныли костяшки отбитого кулака.
– Шалтай, завали его на хрен… – простонали справа.
Пришлось насторожиться. Боковым зрением отметил движение. Ну что еще? Возникла одинокая фигура. Я раздраженно сплюнул. Так и будут тянуться по одному? Грузно поднялся, двинулся навстречу очередному претенденту. Шалтай, Шалтай… где-то я уже слышал это погоняло… В глазах слегка померкло, но не так, чтобы не видеть совсем. Ко мне подходил еще один детдомовец – переросток какой-то. Личность, впрочем, примечательная. Парню было лет семнадцать-восемнадцать. В самостоятельную жизнь он явно не спешил. Крепкий, рослый, с квадратной челюстью и колючими злыми глазками – он отличался от остальных. Пацан остановился, бычась, уставился на меня, и на какой-то миг я даже почувствовал себя не в своей тарелке. В каждой руке у детдомовца было по ножу. Не какие-нибудь перочинные ножики, а настоящие «уголовные» финки – до синевы отточенные, с перламутровыми рукоятками. Вряд ли это благолепие он всегда носил с собой – держал в тайнике вне стен детдома, а во время прогулок вооружался. Сказать по правде, я смутился, хотя и старался не подать вида. Калач тертый – видно вооруженным глазом. Его пехоту расхреначили, неужели не ввяжется в потасовку? Да за такое свои же пацаны разжалуют и зачморят…
– Ты что творишь, сука, совсем страх потерял? – прошипел Шалтай.
Он медленно подходил, сжимая финки нижним хватом. Это было более чем опасно. Один нож можно выбить, даже руку сломать, но другим наверняка зацепит… Я пятился, наблюдая за развитием событий. Шалтай скалился. Мне выпала редкая честь сразиться с детдомовским «старшаком». Он подходил, я отступал, стараясь не споткнуться. Шалтай видел, что я устал, и это внушало ему уверенность. А я ждал, что он допустит ошибку. И ведь дождался! Шалтай начал вертеть свои ножички! Манипуляции пальцев, лезвие быстро меняет положение, смотрит то вниз, то вверх, то вбок. Со стороны это выглядело эффектно и устрашающе, кажется, что никуда не деться от этого «фокусника»! Но данную фишку я знал. Когда ты вращаешь ножи, два пальца фактически расслаблены, а большой палец придерживает грань лезвия, чтобы нож не выскочил из руки. Рукоятка сжимается только мизинцем и безымянным пальцами – то есть в принципе ничем! Я бросился вперед, не мешкая ни секунды, рухнул перед Шалтаем на колени и ударил снизу обеими руками по запястьям!
Доигрался, урод! Ножи вылетели из рук, словно их ничего и не держало. Рассчитать траекторию полета ножей в этом случае было невозможно. Острие одного из них ударило меня по кости над правым глазом, нож отскочил. Пробило кожу, ничего страшного, до свадьбы заживет. Я даже испугаться не успел. Шалтай отпрянул, разочарованно взвыл. А уж дальше я оттянулся по полной! Уверенно двинулся на приступ. Шалтай махал кулаками, даже зацепил висок, но это не имело значения. Я бил по морде, дважды зарядил под дых для полноты ощущений, снова разукрашивал его физиономию, расцвечивал глаза, кажется, сломал нос. Он хрипел, кровь текла из разбитого носа, глаза становились мутными. Шалтай бросился бежать, его ногу защемило между бетонных плит, он повалился, взвыв от острой боли.
– Сука… – выдавил он с натугой, – Ты мне ногу сломал…
– Ага, иди маме пожалуйся. – Шутка была, возможно, не самой удачной, но мне в тот момент понравилась. Самое главное, что я вовремя остановился, не стал его добивать. Самоконтроль – главные полдела.
Шалтай кряхтел, выпутываясь из западни, куда-то пополз, держась за живот. Как он поднимался – вообще душераздирающее зрелище. Но поднялся, схватил какую-то коряжину, захромал вдоль кромки воды, используя ее как трость.
Я дождался, пока он свалит, постоял. Больше никому не должен? Мутило – не то слово. Желающие насадить меня на перо кончились. Я прислонился к бетонному штабелю, подождал, пока отгремят фейерверки в голове. Давненько не имел подобной практики… На камнях и на бетонных плитах блестела кровь. До первого дождя. Я двинулся по побережью, как сомнамбула, поднял свою куртку, отряхнул, надел. Поднял ножик татарчонка, швырнул далеко в реку. То же самое проделал с ножами Шалтая – пусть покоятся на дне. Глубина здесь приличная: отойдешь на пару метров – и уже по горло. Я осмотрелся, вроде никого. Ан, нет, кто-то был – в районе тропы затряслись ветки, что-то пискнула женщина. Ну, все, теперь разнесут по белу свету…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?