Текст книги "Честь пацана"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chest-pacana-294768.jpg)
Автор книги: Андрей Орлов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Уйгур встрепенулся, начал рассказывать. У него неплохо был подвешен язык, а то, что маты через слово, – так это раствор между кирпичами, иначе держаться не будет. Казань переживала не лучшие времена. За что моему городу такое наказание? Остальные – города как города, Калинин, Владивосток, Новосибирск, да любой! Везде плохо! Но чтобы так плохо, как в столице бывшего Казанского ханства… Грешили на что угодно – на КГБ, на ЦРУ, на нехватку социальных и культурных объектов, на плохую воспитательную работу с подрастающим поколением… С последними двумя пунктами, кстати, вполне объективно. Про работу с населением лучше молчать. Провели для галочки профилактическую беседу – и отлично. Чем отвлечь молодежь от уличного бандитизма? Кинотеатров – мало. Стадионов, оборудованных спортивных площадок – критически мало. Библиотек, театров, спортивных и прочих секций – катастрофически мало! Да и кому в наше время интересно выпиливать лобзиком? Подростки сбивались в стаи, делили город на квадраты, вели жестокие войны за сферы влияния – и доставалось порой не только враждующим сторонам, но и всему населению. Пацану из района попасть в другой район – просто табу. А как же родственники, девчонка, место работы или учебы? Власть не справлялась. Пару лет назад, когда в милиции появились роты специального назначения, городские войны вроде приутихли, а вот теперь опять развязались. Группировкам не было числа – аракчинские, «московские», «Калуга», «Жилка», «Перваки», «Тяп-Ляп», пресловутый «Хади Такташ», нагнавший страха на Казань больше других. Десятки тысяч пацанов стерегли свои районы, месили чужаков, занимались мелкой преступной деятельностью. Периодически ходили стенка на стенку в так называемых махачах с пацанами соседних районов, когда кровь лилась рекой, трещали черепа, а порой доходило и до убийства. Милиция и прокуратура открывали уголовные дела, но это не впечатляло. Пацаны Мамая называли себя «крутогоровскими» – по названию улицы Крутая Горка. В подчинении у Мамая было пацанов семьдесят – не такое уж великое войско, если учесть, что половина из них – мальчишки лет двенадцати – тринадцати, их называли «шелухой» – просто мелкая поросль на подхвате, которую никто не использовал в серьезных действиях. Район был небольшой, прижат к Волге и фактически на окраине. Четыре жилые девятиэтажки, между ними средняя школа, к югу – небольшой частный сектор. Вот и все владения. Но имелись фишки. К северу от высоток – старое футбольное поле, где в летнее время пацаны проводили тренировки. Поле располагалось на самом краю «зоны ответственности». Южнее – выходящий на дорогу старый клуб, а за ним уютный сквер Героев Революции, спускающийся к реке. Жители района любили этот север, отдыхали там семьями, мамаши выгуливали младенцев в колясках. Берег за микрорайоном был так себе, не оборудован для отдыха, кусты, свалки. Однако пара уютных местечек все же имелась. Между высотками и частными домами находился техникум легкой промышленности (легкого поведения, как шутили пацаны), там же общежитие упомянутого заведения и конечная остановка общественного транспорта, с которой (при достатке терпения) можно попасть в любую часть Казани. Там же – ПТУ механического завода, расположенного южнее, пара мелких мастерских, включая ту, где трудился Уйгур. Все «удовольствия», включая жилую зону, занимали площадь не более двух квадратных километров. Владения Мамая можно было пройти за десять минут. Южная граница – мелкая речушка Малка, впадающая в водохранилище. За ней – опять частный сектор, пара пятиэтажек, лодочная станция – район улицы Танкистов. Сектор контролировал некто Ильдар Мирзоев по кличке Каратист и его пацаны – называвшиеся соответственно улице «танкисты».
– Райончик так себе, и дела у Каратиста идут неважно, – повествовал Уйгур. – Бригада небольшая, человек тридцать. За Малкой в основном пенсионеры живут. Ничего особенного. Главный лакомый кусочек – берег. Ровный, красивый, пляжная зона, которую некому использовать. Те края – сплошная живопись. Туда бы кооператоров – они бы такое Майами построили… А Ильдар жмется, не хочет никого пускать. Человек старых понятий, чего тут скажешь. Попасть на Танкистов можно только по мостику через Малку – там и автобус ходит. А если по-другому, то далеко объезжать. Мы с ними особо не собачимся, так, фыркаем друг на дружку с разных берегов.
– А почему Каратист? Весь такой Брюс Ли?
– Да прям, – фыркнул Уйгур. – Ну пытался чего-то изображать, тренера нанял, детишек в секцию отправил, да толку-то? – Уйгур заржал. – Помнишь? «С криком „кия“ и ударом ноги папины яйца стекли в сапоги».
– А как же, – рассмеялся я. – Нетленка. Сейчас этих секций как грязи – дорвались. Не припомню, чтобы кто-то махался, как Брюс Ли.
– Ну да, – согласился Ренат, – голимые понты. Против лома все равно нет приема. Да пусть их, чем бы дитя ни тешилось. Мы с ними все равно почти не машемся. Ильдар понимает, что раздавим. Не соперники нам эти «танкисты».
Дальше – хуже. К северу от футбольного поля, за тальниковыми дебрями, также на берегу Волги, находилась территория детдома № 4.
– Вот эти, скажу тебе, Шериф, полные беспредельщики. Отмороженная банда, по-другому и не скажешь. А тронешь – так столько вони из соответствующих органов – они же, блин, ранимые, несчастные сиротки… Признаюсь честно, Шериф, более отмороженных я в жизни не встречал. Зверье малолетнее, шакалята, объяснить им что-то невозможно, действуют исподтишка, налетают, рвут с мясом… Милиция к ним вообще не ходит. Порядки в детдоме хуже, чем на зоне, своих мочат, и никто пикнуть не может. А внешне – образцовое детское заведение. Ну бывает, кто-то шалит, это же дети… Некто Шалтанов у них за главного – погремуха Шалтай. С ним говорить вообще невозможно. Да и не все там дети. Их могут до 18 лет держать в детдоме, закон разрешает… в целях профилактики беспризорности или как-то так. А эти и пользуются, а что? Государство содержит, кормит, одевает, работать не надо, беспредельничать не мешает. Думаешь, они режим соблюдают? Чушпаны – да, а эти… наше счастье, что их немного, орудуют мелкими группами. А если чуют опасность, то быстро сматываются. Неделю назад двух наших пацанов за футбольным полем подкараулили, налетели вчетвером. Наши держались, но куда там? Макар в больнице, селезенку удалили; Тяпа дома загорает со сломанной ногой. Мы в милицию, понятно, не обращались, западло это – жаловаться ментам. Да и сами виноваты, не хрен малыми силами гулять. Так менты ведь даже не приехали, представляешь? В том месяце девчонку из шараги подкараулили, в кусты затащили и изнасиловали всем неслабым коллективом. Рож пять их было. Понятий вообще никаких, что хотят, то творят, мрази-сиротинушки. Вот я, Андрюха, ни разу не фашист, но этих тварей бы к стенке ставил. Девчонка некрасивая была, но тоже ведь человек. Ладно, не убили, отпустили. Она и лиц не запомнила, только по репликам поняла, что из детдома…
– И даже заявление об изнасиловании не подавали? – изумился я.
– Она и предкам не сказала. У подруги день отлежалась да домой вернулась, вроде как приболела. Ей шумиха тоже не нужна, отвернутся же все. Несколько человек только в курсе…
Дальше – еще хуже. Угроза вторжения и крупного передела нависла над Крутой Горкой. Восточные соседи – жилой массив «Кулебово» или «Электроцентраль», вытянутый вдоль озера Малые Кабаны. На территории района находилась ТЭЦ, питающая теплом и светом Приволжский район. А сам массив за последние десятки лет безбожно разросся. Район контролировала единственная группировка – злобного и бесноватого Турка…
– Шамиль Туркаев, – просвещал Уйгур. – Соответственно, Турок. И пехота его – настоящие турки… В отличие от детдомовских, хорошо организованы, имеют единое командование, постоянно тренируются в спортзалах. Их просто до хрена – жилмассив-то огромный. И это только мы такие добренькие, нам чужого не надо, лишь бы свое уберечь. А эти спят и видят, как наше футбольное поле отжать, да и клуб заодно, а можно и сквер Героев Революции. На «танкистов» они, кстати, тоже покушаются, уж больно привлекательна береговая полоса. А у Шамиля-Турка, стало быть, по слухам, тесные связи с кооператорами, так что, если споются да договорятся, Ильдару мало не покажется. Пробный заход был у них недели три назад – обогнули Ильдарку с юга и вошли на берег. Сидят на камешках, в стиры[1]1
Стиры (жаргон.) – карты.
[Закрыть] режутся, девчат тамошних кошмарят. Ладно, Каратист сориентировался, лучших послал. Минут пятнадцать месились, две руки сломали, глаз кому-то проткнули, одного вообще чуть в реке не утопили. Отбились в общем, убрались турки. Так подозрение у пацанов возникло, что это разведка боем приходила…
– Да у вас тут прямо звездные войны. – Я недоверчиво помотал головой. – А милиция что?
– А кто бы ее вызвал? – Ренат пожал плечами. – Турки не будут, Ильдаркины хлопцы – тем более. Мирные, что наблюдали махач, – оно им надо? Ведь Каратист все равно верх одержал. А наша милиция – она такая, сама собой из воздуха не появляется… Это еще ладно. По зиме турки в набег на футбольное поле пошли. Вот там мы попотели… Это летом через озеро лишь по перешейку пройти можно, а зимой иди как хочешь – лед на Малых Кабанах. Это было эпически, приятель… Наших человек тридцать собралось, турок – человек сорок – и блин, такое ледовое побоище… Люди семьями гуляют, девчонки с мальчишками на коньках катаются, малышня на санках – и посреди этого две армии бьются, кровь рекой… – Ренат нервно засмеялся, видимо, было что вспомнить. – Не пустили супостата, который чуть было не пробился, но все равно отогнали. Ржали потом: ледовая, блин, дружина… Турки подлые – самопалы используют, самодельные гранаты, а это вообще западло – пальцы отрывает, убить может. Но в том махаче только монтажками[2]2
Имеется в виду монтировка.
[Закрыть] херачились. Если палить, то в своих попадешь… Когда менты приехали, уже не осталось никого. Только граждане в легком шоке да кровь на льду. Менты злые были, а ума палата – «уазик» на лед вывели. Лед возьми, да и тресни. Машина давай тонуть, экипаж врассыпную. Хорошо, что тачка медленно тонула, вторую машину подогнали, тросом подцепили. Пока вытаскивали, забыли, зачем приезжали. Вот только смех смехом, Андрюха, а Шамиль что-то замышляет. И когда ударит, неизвестно. Подозрительное затишье. Мы, конечно, следим за ситуацией… Так что, пойдешь к нам?
– Ренат, прекращай, все сказано. Не хочу участвовать в криминальных разборках.
– Да ладно тебе. – Уйгур обиженно фыркнул. – Мы же не банда какая-нибудь, а, как сейчас говорят, неформальное молодежное объединение.
– Ага, – кивнул я. – Люди с активной жизненной позицией. Душой болеете за свой район. У вас и философия, поди, есть: мол, защититься от банды можно только собственной бандой. А не было бы той банды – и нашей бы не было. Не сопи, Уйгур, чего таким обидчивым стал? Хочешь сказать, вы такие благородные, в криминал даже ни ногой?
– Да разве это криминал? – отмахнулся Ренат. – Ну трясут пацаны мелких школьников, мелочь отбирают. Бывает, бензин из машин по ночам сливают, потом налево сдают. Мотик недавно в поселке сперли, покатались. В дерево, правда, врезались, а так бы вернули, нам чужого не надо… Кстати, все вырученные деньги не тратят, а в общак сдают, с этим у нас строго. Это такая общественная касса… А уж потом Мамай решает, кому и чего. Данью, кстати, вся школа обложена, техникум и ПТУ. С пионеров по два рубля в месяц, с комсомольцев по три. Пацаны строго следят, бухгалтерия соответствующая. Увиливает кто – наказывают. С девчонок не берут, только с парней. Мамай вообще к девчонкам нормально относится, обижать не разрешает – ну, если только совсем зарвутся. В общагу иногда в гости приходим – там такой, блин, цветник…
– Знаем, – кивнул я, – сплошные букеты. «Сыпь пошла, и нос ввалился – неужели простудился?..» Из учебных заведений и вербуете рекрутов?
– Ну да, это и есть наш основной мобрезерв. – Уйгур оскалился. – Работают в коллективах наши люди, присматривают толковых, нормально развитых пацанов. Лучше местных. Многие, кстати, соглашаются, проходят проверку, пришиваются к конторе.
– Вот скажи, Уйгур, твоя Василиса тоже в ба… прости, в вашей благотворительной организации?
– А что? – Ренат смутился. – Ну крутится. Кто же ее прогонит? Но Васька так, просто рядом мотается, никто ее не пришивал. Мамай вообще против бабских контор на районе. От них толку никакого, только нормальных девчонок терроризируют.
– Ох, Ренат, ну, не знаю. – Я покачал головой. – Повзрослеть не пытались? По-моему, пора. Семья, дети, все такое. А эти кровавые игры оставили бы подросткам.
– Шериф, ты вроде не дурак, а вот вообще не врубаешься, – расстроился Уйгур. – В газетах начитался про подростковые конторы? Так там и не такое напишут. Ну да, есть молодняк, как без него. У Турка мужики лет по тридцать бегают наравне с зеленой шелухой. У Каратиста помощницей вообще была баба… правда, родила потом, а в группе женатые мужики кулаками машут. И с детьми, между прочим. Душа у них просит постоять за свой район. У нас в конторе только трое студентов – один вообще на этого учится, как его… на филолога. Мамай им отгулы дает, чтобы к сессии готовились. Еще один парень к нам приходит – Димка Колесников. Молодой врач, не поверишь, в том году диплом получил. Окулист, глаза людям лечит. Мотается наравне со всеми, если время свободное есть. А дома молодая жена и малец годовалый. Так его супруга к нам прибегала, просила отпустить мужа – выразилась, как и ты: «из банды». Ну, мы поржали. Как его отпускать, если он сам не хочет? В натуре, лучше по свежему воздуху мотаться, чем дерьмо от пеленок отстирывать. А ты говоришь… Ладно, приятель, пора идти. – Ренат засобирался. – Утром на работу, деньги для семьи зарабатывать. Так и быть, не буду обижаться, ты просто еще не вник в наши дела скорбные…
– Слушай, а что, реально в других районах лучше не появляться? – спросил я. – Это как вообще? А если надо? Мы когда в школе учились, такого не было. Может, просто везло, проскакивали?
– Может, и везло. – Уйгур пожал плечами. – Но я пару раз точно не проскочил, огребал по полной. Всегда так было, только… Знаешь, как сейчас говорят: раньше и трава была зеленее. Раз надо, то поезжай, Шериф, кто тебя остановит? Дело случая. Будь тебе четырнадцать лет, точно бы не советовал. А так ты мальчик уже большой – может, и пронесет. От двух-трех отобьешься, но вот если толпой навалятся… Да шучу, не обращай внимания, – Уйгур махнул рукой, – ты же не пришит к нашей конторе, можешь и в «Электроцентраль» съездить, пощипать нервы. Или в центр на автобусе, а лучше на такси, потому что и в автобусе огребешь… Ну все, бывай, до скорого. – Ренат протянул руку и выскользнул из гаража. Впрочем, через несколько секунд вернулся. – Да, ты кабельное поставил?
– Уйгур, я только вчера приехал, какое кабельное? Что за штука?
– Да ты что?! Объявления на дверях подъезда почитай, обязательно найдешь. Придут, подключат к обычному ящику. Оплата копеечная. Зато вечерами… прямо цвет мирового кино с гнусавым переводом. По ночам, бывает, и порнуху крутят, вот вчера «Оргии Распутина при царском дворе» крутили… Ну, это так, на любителя. Завтра в семь вечера «Рэмбо» запустят со Сталлоне. Все наши пацаны смотреть сядут. Ну бывай, не кашляй…
Глава вторая
Потянулись дни. Дотаивал снег, все чаще пригревало солнышко. Кабельное телевидение действительно тянули, по звонку пришли два хмурых субъекта, подключили, пожелали приятного просмотра. «Мультики с шести до семи вечера, – просветил один. – Сейчас „Том и Джерри“ крутим, ржач невероятный. – При этом работник студии даже не ухмыльнулся. – А вот после полуночи по выходным дням… Мы анонс не даем, сами разберетесь, но постарайтесь, чтобы взрослых у экранов не было».
Родители всегда ложились в одиннадцать вечера, а то, что Светка выросла и уже не увлекается мультиками, я как-то упустил. Впрочем, «Том и Джерри» нам зашел, только котика было жалко. «Ерунда, – сказала мама, вытирая слезы с глаз. – Наш „Ну, погоди“ лучше».
Ближе к вечеру на хоккейной коробке стала собираться молодежь. Тусили пацаны и девчонки. Пацанов было больше – от тринадцати до шестнадцати, мелькали физиономии и постарше. Все в похожих болоньевых куртках, в шапках «фердинандках» или «гребешках». Отдельные лица уходили, другие появлялись. Опасливо косились жильцы микрорайона, проходящие мимо. Своих пацаны не трогали. А ко взрослым вообще не докапывались (в основном). Стоило поразмыслить: я уже взрослый или еще нет? Коренастый невысокий мужик в куртке с овчинной оторочкой увлеченно общался с Уйгуром и Холодом. Волос на голове у мужика был самый минимум, лицо было в принципе не отталкивающим и смутно знакомым. Очевидно, Мамай – собственной персоной.
За стенкой кряхтела Светка – делала вид, что учит домашние задания. С утра пораньше я взял ее за руку и отвел в школу. Мамы не было – побежала оформляться на работу в свой прежний секретариат.
– Может, не надо? – жалобно тянула Светка. – Ну была я уже в этой школе, что там хорошего?
– Отведи ее, Андрей, – высунулся из своей комнаты отец. – Хватит бездельничать, пусть учится. Документы возьми, мы же не меняли прописку.
Светка ныла всю дорогу, и я с трудом сдерживался, чтобы не треснуть ее по затылку.
– Мама дорогая, у меня дежавю, – сказала постаревшая завуч Ирина Геннадьевна, переводя взгляд с меня на сестру. – Что в переводе означает «уже видела». Какими судьбами, бродячие мои? Света, еще чуть-чуть, и я бы тебя не узнала.
– Забирайте, Ирина Геннадьевна. – Я подтолкнул Светку коленом. – Она опять ваша. Можете в тот же класс определить – откуда она сбежала шесть лет назад. Вот смеху-то будет…
– А что у нас с глазами, Светлана Андреевна? – всмотрелась завуч. – Где неистребимое желание грызть гранит науки? Хорошо, Андрей, можешь быть свободен, дальше мы сами. Представляешь, Надежда Яковлевна до сих пор их классный руководитель. Вот обрадуется-то.
– По правде сказать, смутно представляю, – признался я. – Школьные годы чудесные – это, конечно, очень трогательно, но уже шестой год пытаюсь их забыть. Крики старшины на рассвете – куда приятнее. Вы же не обижаетесь?
К вечеру надоело сидеть в квартире, я вышел погулять. Мамай как раз простился со своими соплеменниками, вразвалку шел через двор. Я из вежливости остановился. Этот субъект по школе вспоминался смутно, но вид он имел убедительный.
– Точно, – хмыкнул Мамай, – тебя-то мне и надо. – Он сменил направление и первым протянул руку. – Шериф, верно? – Он отстранился, стал с прищуром меня разглядывать. – Нет, дружище, не помню тебя. Андреем звать? Ну, привет, Андрей.
– Привет… Мамай? – Я сделал паузу. – Или по имени – Виктор?
– Как хочешь. – Он вроде был нормальный парень, но глаза смотрели придирчиво, въедливо. Мамай по модулю не мог быть нормальным парнем! – Уйгур про тебя много добрых слов наговорил, Шериф. Прямо ты и такой, и сякой… А сегодня огорошил – не хочет, дескать, пришиваться. Противник он этого дела, с презрением, мол, относится… – Глаза Мамая интересом меня ощупывали.
– Послушай, Мамай, во-первых, я такого не говорил. Во-вторых, при всем уважении…
– Да ладно, Шериф, мы всё понимаем, насильно мил не будешь. Мы не военкомат, чтобы в строй загонять. Ты живи спокойно, присматривайся, ничего не будет, обещаю. Пустяки, как говорится, дело житейское. Если всех, кто здесь живет, к конторе пришивать, мы давно бы Казань взяли, а я бы на Ивана Васильевича откликался… – Мамай оскалился. Его улыбка в принципе тоже не отталкивала. – Ты прав, Шериф, лучше сразу сказать как есть, чем наобещать, а потом не сделать. Так честнее. Ты не парься, склонять к вступлению в наш клуб не будем.
– Хорошо, Мамай, – сказал я сдержанно.
– Ну, пока. – Мамай шутливо вскинул два пальца – как бы честь отдал по-польски. – Хотя постой. Слушай… Уйгур говорит, ты в боксе и самбо шаришь?
– Есть такое, – согласился я.
– Это хорошо… – Мамай задумчиво покивал. – А то уже задолбали со своими карате и джиу-джитсу. Не наше это, мы же не китайцы? И на практике хрен применишь. У нас спортзал в подвале клуба, ты заходи, как время будет. Может, нашу зелень подтянешь, обучишь хотя бы азам. Да и с парнями постарше спарринг проведешь – им не повредит. Ты не думай, я не захожу с другого бока, это так – для души. Можем через бухгалтерию провести, официально станешь тренером – зарплату в миллион не обещаю, но пару сотен за «ничего не делать» будешь получать.
– Спасибо, Мамай, обдумаю. – Я протянул руку. – И обязательно загляну на огонек.
Я бродил по темным улицам своего района, обогнул пару высоток. Заглянул в гараж – и опять не решился вывести машину. Вернулся во двор, посидел в гордом одиночестве на качелях, покурил. Район вымер, половина восьмого вечера, «Рэмбо» в разгаре, и «вся безумная больница у экранов собралась…» Именно в такие моменты нужно брать города и проводить переделы собственности! На улице стемнело. Я хотел спуститься к реке, но далеко не ушел. В темноте на этой дороге можно было переломать все ноги. Я вернулся домой, где как раз начиналась программа «Время» и семья собралась за столом. Мама цвела – взяли на работу. Ездить каждый день за 180 рублей. Светка сидела мрачнее тучи, потом призналась: многие одноклассники ее вообще не узнали. Девчонки – дылды, пацаны – кретины. Поговорить по-человечески не с кем. Впору плакат поднимать: «Хочу в Уфу!» Ворчал отец:
– Не понимаю, местная молодежь часами торчит на хоккейной коробке без всякой пользы для общества. Это что – какая-то банда? Надеюсь, у тебя хватит ума не связываться с этими шайками-лейками?
Я уверил отца, что ума у меня даже больше, чем хотелось. Мама раскладывала по тарелкам картошку, жареный минтай. Отец в последнее время сильно сдал. Набрал вес, с трудом передвигался, становился раздраженным, ворчливым. Вот и сегодня: увидел на экране Горбачева, стал требовать, чтобы немедленно переключили – не может он видеть эту предательскую физиономию! По его глубокому убеждению, страна катилась в пропасть и заслуга в этом лично Михаила Сергеевича. Стоит только глянуть на него – ведь «Дьявол шельму метит»! Папа становился каким-то подозрительно религиозным, что было в корне абсурдно. При этом верил не в Бога, а в дьявола. И был убежден, что если этого типа в Кремле не остановят, то через пару лет Союз просто развалится. Это он явно перегибал, разве ТАКОЕ может развалиться? Лично я не видел в Горбачеве ничего ужасного. Как расшифровывалось слово ГОРБАЧЕВ? «Гораздо образованнее, решительнее Брежнева, Андропова, Черненко – если выживет». А умирать этот бодрый мужичонка, в отличие от предшественников, явно не собирался. Но папе виднее, я с ним не спорил. В стране и впрямь происходило что-то непонятное. Перестройка, ускорение, гласность – из всего перечисленного удавалось только последнее. Все поносили всех. В магазинах лучше не стало. Пропало последнее. Отец читал газеты, и его редкие волосы вставали дыбом. «Как можно такое писать? – потрясенно бормотал он. – Откуда взялось столько предателей? За что мы лили кровь все эти семьдесят два года?» Крови, впрочем, стало меньше – два месяца назад из Афганистана вышел последний советский солдат. И что-то подсказывало, что войну мы не выиграли. «Нас же поработят, – сокрушался отец. – Сделают сырьевым придатком».
Вышли законы об индивидуальной трудовой деятельности, о кооперации. На предприятиях вводился хозрасчет – по крайней мере на бумаге. Частная собственность, судя по всему, уже не являлась врагом номер один. Кооперативы шили «бананы», варили джинсы в отбеливателе. Открывались торговые точки с «частным капиталом». Уже не возбранялось левачить на машине – надо только оформиться и платить налог. Под коварным «трудовым соглашением» поднимал голову главный враг социализма – эксплуатация человека человеком. В принципе, события были эпохальные – как ни крути. Мы являлись свидетелями невиданного перелома. И кто-то все же начал перестройку с «себя», как призывали со всех трибун…
– «Конверсия», надо же, придумали новое слово, – ворчал отец. – Для чего? Кому это надо? Вместо ракет будем делать чайники со свистком, ведра и тазики? Это же натуральное вредительство! Какие умы трудились, какие средства вкладывались! И теперь все это уничтожить в угоду Америке? Сдаться – мол, берите нас тепленькими? Это же предательство, за это судить надо! Помяните мое слово, это нам аукнется!
Я подшучивал, разряжая обстановку: не волнуйся, дескать, батя, в нашей стране даже конверсия через заднее место пойдет. Как ни бейся с этими ведрами и чайниками, а на выходе все равно автомат Калашникова получится. Родитель стал уж больно ворчливым. Просил купить ему газеты, сидел, зарывшись в них, выискивал что-то для себя утешительное, но только расстраивался и глотал таблетки. На улицу практически не выходил. Несколько раз заглядывала участковый врач, измеряла давление, о чем-то шепталась с родителями за закрытыми дверьми. Музыка, которую я слушал, отцу тоже не нравилась. Стоило сделать громче, как он ворчал: да что за музыку слушает молодежь! Сплошное бум-бум, ни уму, ни сердцу. Что такое «ДДТ» – что за название такое? О чем поют? «Злободневные» тексты он может и в газете почитать. А «Наутилус Помпилиус» – это же моллюск! Сколько водки выпили, пока придумали название! А «Крематорий»? Просто слов нет! Крематорий – это печь, где сжигают человеческие трупы! То ли дело раньше было: «Лейся, песня», «Веселые ребята», «Красные маки». Вели себя прилично, стриглись аккуратно, пели тихо и задушевно. Насчет «Красных маков» я бы поспорил, но благоразумно помалкивал.
Кажется, в понедельник, Светка прибежала из школы вся зареванная, бросила портфель. Мама была на работе, отец прилег отдохнуть.
– Приставали ко мне, – пожаловалась Светка, глотая слезы. – Обматерили, всяких пошлостей наговорили, чуть не раздели… Я еле вырвалась… Я больше никогда не пойду в эту школу, вообще из дома не выйду и в Уфу от вас сбегу…
Я дико разнервничался, стал выяснять, ощупывал Светку – вроде целая, не раздетая. Школа оказалась не виновата. Возвращалась домой мимо гаражей, а там сидели два хмырька – местные шпендики лет по тринадцать-четырнадцать. Давай докапываться, мол, кто такая, почему не знаем, в гаражи поволокли. Ржали, как идиоты, щупали ее. Одного вроде Чича зовут, другого Козюля (а что, нормальные мужские имена). Светка вырвалась, одному из них по роже засветила (моя школа), те вообще рассвирепели, давай наезжать, кричали, что сейчас ее изнасилуют (другими словами, разумеется), что никто ей не поможет. Сделали подножку, Светка упала, но потом как-то вырвалась. Ей вслед улюлюкали, кричали, что еще встретятся. Не исключено, что эти двое до сих пор в гаражах.
– Какие они? – пытал я Светку, натягивая куртку.
– Дебильные они… – всхлипывала сестрица. – Коротышки, ниже меня, одному я точно под глаз залепила, не помню, как выглядел. У другого глаза такие навыкат, лупает, как полный дебил…
Более подробной информации мне и не требовалось. Я скатился с лестницы, выбежал во двор, прикинул, где эти чертовы гаражи, и побежал по дорожке. Пролез через кусты, возник весь такой, в благородной ярости. Местная молодежь культурно отдыхала, пацаны сидели на деревянных ящиках из овощного магазина и потешались над сопляком, у которого под глазом алела царапина. Пострадавший отбивался от нападок – исключительно матом, обещал, что «уроет эту чувырлу». Теперь их было четверо. Но мне было плевать – хоть вся казанская рать! Они прервали прения, уставились на меня без всякого радушия.
– Приветствую, джентльмены, – сказал я. – Побазарим?
– А ты, мля, че за буй с горы? – «Потерпевший» – приземистый отрок в пестрой шапке-гребешке – начал угрожающе подниматься с ящика.
– Козюля? – И как я угадал? Отрок выпятил нижнюю челюсть – как бы сделал боевое выражение лица. – А ты Чича? – Я устремил палец в ушастого подростка с выпученными от природы глазами.
– А тебя парит, фраер? – Тот тоже начал подниматься.
– Правильно, – сказал я. – Вставайте, пошли.
В глазах обоих что-то мелькнуло, но спеси еще хватало. Они начали гнуть пальцы, фыркать – и даже наезжать! Одному я отвесил оплеуху, другому затрещину. Пацаны упали, но тут же вскочили, и это было хорошо – хоть не пришлось нагибаться. Я схватил одного за ухо, он начал извиваться, орать благим матом. Накатил второй, получил несильно в глаз и, пока повторно не упал, я и его сцапал за ухо. Остальные возмутились.
– Эй, ты чего?! – Из-под одного я выбил ящик, и он хряпнулся задом об острый камень, второго пригвоздил взглядом.
– На месте, пацаны, – процедил я, – и молитесь, чтобы я и до вас не добрался. Будете вмешиваться – просто убью.
Видимо, что-то было во мне – шпана предпочла не вмешиваться. Я крепко держал малолеток за уши. Они извивались, били меня кулаками в бок. Хорошо хоть ножичков при себе не было. Я протащил их через кусты и предупредил:
– Так, кавалеры, договоримся на берегу. Будете кричать, сопротивляться – остаетесь без ушей. Ты без левого, ты без правого. Будете драться, пинаться – то же самое. Оторву ведь – не сомневайтесь.
Так мы и шли по дорожке вдоль дома – я держал их за уши, а они извивались. Чича сделал попытку меня ударить – и взревел от боли в вывернутом «слуховом аппарате». Козюля притворился, что у него отнялись ноги, – и тоже завизжал, как свинья под ножом мясника.
– Мужик, кончай, отпусти… – хрипел Чича. – Не позорь, мы сами пойдем…
– Не позорить? – удивился я. – Ты сам себя опозорил, когда до девчонки докапываться начал. Не хотите, чтобы было больно? Тогда идите спокойно.
Удивлялись люди, которых мы встречали, останавливались, смотрели вслед, прятали улыбки. Пацаны уже не брыкались, волоклись своими ногами, только глазки шныряли по сторонам – хоть бы не встретить знакомых! Навстречу шли Василиса с Ингой Мориц (прошу прощения, Бамаламой). Сильно удивились, открыли рты.
– Привет, девчонки, – поздоровался я.
– Привет, Андрюша, – пробормотала Василиса. – У тебя все в порядке?
– Да, все отлично.
Они не стали препятствовать. Мы вышли из жилой зоны, подошли к клубу. Местный очаг культуры был старенький, построен еще в ту эпоху, когда не было жилого комплекса, а были только частные дома. Фасад обветшал, отслаивалась краска. Я взгромоздил поганцев на крыльцо, они давно перестали сопротивляться, только скулили.
– Открывай, – приказал я Чиче.
– Да пошел ты… – простонал отрок на остатках гордости.
Козюля тоже не желал браться за дверную ручку. Ситуация складывалась интересная. В животе уже что-то бурлило. Я обернулся. Мимо клуба торопливо шел мужчина средних лет, делал вид, что ничего не видит.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?