Читать книгу "Честь пацана"

О происшествии, как порядочный член общества, я должен был известить. Понятно, не милицию. Добрел до машины, стал выбираться из прибрежной местности. Через десять минут я вошел в клуб, спустился в спортзал. А там было весело. Гремело суровое диско в исполнении нестареющих «Чили», тренировка шла полным ходом. Пацаны мутузили друг дружку, скрипела штанга, нагруженная под завязку. Присутствовали даже девчонки. Василиса в розовых лосинах пыталась сесть на шпагат, и это было смешно. Хохотала Инга Мориц и еще одна, темноволосая стройная девица со странной кличкой Формоза.

«Почему Формоза?» – однажды спросил я у Уйгура.

«А хрен ее знает, – простодушно отозвался Ренат. – В формовочном цехе Фатима работала, пока не вылетела с завода».

Когда я вошел в спортзал, музыку убавили. Спрыгнул с турника Уйгур, изумленно на меня воззрился.

– Надо же, осчастливил, – проворчал Мамай, выбираясь из своей каморки. Подошел, всмотрелся. – Эй, а что с рожей? Слышь, Формоза, кончай ржать, тащи аптечку.

То, что нож прилетел в лоб, я уже забыл. А кровь текла. Меня усадили на табурет, остановили перекисью кровотечение, и Формоза легким движением прилепила на лоб пластырь.

– Повествуй, – сказал Мамай. – Ты же не просто так сюда пришел?

Я рассказал свою историю – причем в подробностях, после чего музыку окончательно вырубили и воцарилось тягостное молчание.

– Извини, Мамай, что подставил вас под детдомовских. Но что было делать? Пусть бьют, унижают, раздевают? Они пришли на чужую землю – и огребли заслуженно.

– Подожди, подожди. – Мамай с озадаченным видом потер лоб. – Хочешь сказать, что ты в одиночку ушатал четверых, включая Шалтая, и отделался только царапиной на лбу?

– Нет, еще лодыжка побаливает, – признался я. – «Ушатал» – не самое подходящее слово. Считай, их больше нет, надолго слягут. Там весь набор: сломанные конечности, разбитая челюсть и тому подобное. Три пера я скинул в реку. Точно не уверен, что это Шалтай, но вроде это слово звучало. – Я описал приметы последнего пострадавшего.

– Это Шалтай… – замогильным голосом произнесла Формоза и недоверчиво передернула плечами. – Да ну на фиг, хрень какая-то. Шериф, ты настоящий? Можно тебя потрогать?

– Гм, сила есть – ума не надо, – задумчиво вымолвила Инга. – А может, ты врешь, Шериф?

– Этот парень никогда не врет, – очнулся Уйгур.

– А что мы погрустнели? – Мамай посмотрел по сторонам. – Радуйтесь, пацаны и девчата, я это без всякой злой иронии говорю! Шакалы потеряли четверых активных бойцов, включая старшего, потеряли ножи, потеряли инициативу. Разве не повод для радости?

Народ возрадовался, заулюлюкали пацаны, робко заулыбались парни постарше. Кто-то одобрительно похлопал меня по спине. А вот у меня совершенно не было повода радоваться, я сидел на табурете, понурив голову, и скрипел зубами.

– Ладно, хорош. – Мамай поднял руку, и стало тихо. – Теперь давайте разбираться, во что мы влезли стараниями человека, который даже не пришит к конторе. Детдомовские обозлятся и опять полезут прощупывать наши территории. Наглые набеги устраивать не будут, потому что сил нет, но начнут болезненно щипать. Берег и территорию за стадионом теперь следует держать на контроле. Пока у них шок, но чую, скоро начнется. Молва разлетится: «крутогоровские» накостыляли сироткам, и скоро их начнут чморить. Пару раз покажут зубы и успокоятся. В детдоме свой актив, который не прочь прижать тамошнюю контору. Но это так, мечты, посмотрим, что будет. Нужно усилить нагрузки, плотно готовить пацанов. Больше вербовать новых ребят, но материал мне нужен качественный, не какая-нибудь дохлятина. Не забываем, что главный враг для нас все же Турок, а не эти сироты казанские. О своей шкуре, Шериф, кстати, можешь не париться, я имею в виду ментов. Детки жаловаться не побегут, для них это западло. Будут молчать как партизаны. А станут вякать на тебя органы – просто отнекивайся, не было ничего, и все тут. Хрен докажут. Тебя же никто не видел, кроме этих отмороженных?

– Да видел вроде кто-то… – Я вспомнил, как за кустами сдавленно восклицала женщина.

– Это хуже, – сказал Мамай. – Но наши тебя не сдадут, ты теперь на районе национальный герой… Да и заявит кто – херня. Слово некой бабы против твоего слова. Ты же с нами весь день провел, правильно, пацаны? Все тебя видели. Ты даже покурить не выходил.

Народ воодушевленно загудел. Мамай снова поднял руку.

– А что касаемо всего остального, Шериф, – ходи и оглядывайся. Сделал ты себе рекламу. Детдомовцы – народец мелкий, пакостный, подкараулят, когда не ждешь. В общем, ты понял. Не оформилось еще желание пришиться к улице?

– Мамай, давай без этого, – взмолился я. – Я же и так вам помогаю…

– Ага, сегодня капец как помог, – хмыкнув, ответил Холодов. Посмотрел на окружающих. – А что, реально помог, чего таращитесь?

– Ты еще вспомни, Шериф, что ты комсомолец, в армии отслужил, – проворчал Уйгур. – Что коммунизм собрался строить, когда лень от армии пройдет. Я тоже, между прочим, комсомолец. Не припомню, чтобы билет сдавал.

– И я, – удивленно сказал Гуляш.

– И даже я, – заулыбался Фитиль. – А Штирлиц вон вообще у нас пионер, всем ребятам пример.

Заулыбался щербатым ртом прыщавый Штирлиц – мелкий, от горшка три вершка, но уже в боксерских перчатках.

– Ладно, оставьте его в покое, а то уламываем, как девочку. – Мамай махнул рукой. – Свободен, Шериф. Задал нам задачку. Слушай, может, тебе тачку в мастерскую к Уйгуру перегнать, пока стекла ночью не побили?

Настроение было испорчено. Умом я понимал, что до меня доберутся не скоро (если вообще доберутся), но в душе становилось муторно. Противоугонную сигнализацию на отечественные автомобили не ставили – подобные услуги были доступны только за рубежом. Начиналась паранойя. Я поставил машину у подъезда и двинулся домой. Заохала мама, увидев лейкопластырь на моей физиономии, я убедил ее, что наткнулся на ветку у гаража. Угрюмо смотрел отец, таращилась Светка. Я торжественно пообещал, что на днях точно съезжу в институт.

Ночью во дворе кричали, я несколько раз вскакивал, но вроде никого не убивали. Происки начались с неожиданной стороны: на массиве отключили горячую воду. Пришлось бегать с тазиками и вспоминать босоногое деревенское детство. Когда я вышел из подъезда, у двери стоял Уйгур, читал объявление и тихо ржал. Я тоже стал читать и тоже поржал. «Уважаемые жильцы, на вашем участке снижены параметры теплоснабжения, просьба отнестись с пониманием. Администрация ЖЭУ». Рядом жирным фломастером было выведено: «Уважаемая администрация, идите в жопу со своими отключениями! С уважением, жильцы подъезда».

– Ну, ты как? – спросил Уйгур. – Эмигрировать не собрался? Прикинь, такая хрень – да еще и без воды.

Я не был расположен острить. К тому в следующий миг нас стало трое: добавился субъект в милицейской форме с погонами капитана. У него было мятое лицо, но глаза смотрели внимательно, с полным пониманием.

– Петрович, блин, ты как привидение, – ругнулся Уйгур. – Откуда взялся? Доведешь когда-нибудь до кондратия.

– Доброе утро. – Субъект смотрел исключительно на меня. – Капитан Карамышев Олег Петрович, ваш участковый. А вы… надо полагать, Шефер?

– Так я пойду? – спросил Уйгур.

– Да, Ренат, всего доброго.

Уйгур скатился с крыльца, делая мне знаки: дескать, держись, не посрами родной район. Про местного участкового никаких ужасающих историй не ходило, мужик как мужик. Выпить не дурак, судя по отечной физиономии. Но вряд ли бухал до потери памяти, и глаза были умные.

– Рад встрече, Олег Петрович, – пошутил я. – А что, я уже ваш клиент?

– А это вы мне ответьте, Андрей Андреевич. – Участковый смотрел на меня очень внимательно.

– Отвечаю, – пожал я плечами. – Нет.

– Вот и хорошо. – Участковый вздохнул с манерным облегчением. – Я, кстати, вас еще мальчишкой помню, вы бегали с клюшкой вот в этой коробке, забивали шайбы. У вас неплохо получалось. Я ведь уже двенадцать лет здесь работаю. – Он снова вздохнул. – М-да, не повезло, но ладно… Просто в те годы вы меня не замечали, потому что не имели проблем с законом.

– Мы вроде решили, Олег Петрович, что и сейчас не имею.

– Да, верно. – Карамышев усмехнулся. – Вы все еще не состоите в банде некоего Виктора Мамаева?

– Во-первых, это не банда, товарищ капитан, а, скажем так… сообщество неравнодушных людей, пекущихся о благополучии района. Во-вторых… все верно, не состою. И никогда не буду состоять. Планы на жизнь, знаете ли, другие. Жениться, детишек завести. Высшее образование получить. Открыть кооператив – на законных, заметьте, основаниях – и поднять кооператорское движение на небывалый уровень.

– Про партию забыли, – напомнил участковый. – В нее бы тоже не мешало вступить. Интересный вы человек, Шефер; вот смотрю я на вас и не могу понять, почему меня гложет мысль, что мы с вами хлебнем. Вас видели, когда вы тащили за уши в клуб двух несовершеннолетних…

– Напавших на мою несовершеннолетнюю сестру, – закончил я. – И кстати, другие органы не пострадали. Но вам об этом известно. Дальше.

– Что случилось вчера на берегу водохранилища? Я слышал про избиение, кто-то покалечил детей…

– Детей? – удивился я. – Здесь вы точно не по адресу. Обижать детей – вообще не мое. Спросите у ребят, с которыми я вчера весь день провел в спортзале. Они не дадут соврать.

– А говорите, что никогда не вступите в группировку. – Участковый усмехнулся. – Открыть вам тайну, Андрей Андреевич? Вы в нее уже вступили. Хотя допускаю, что боитесь себе в этом признаться.

Ох уж эти оракулы, путающиеся под ногами… Я начал раздражаться.

– Олег Петрович, при всем уважении… Вы уверены, что занимаетесь именно тем, чем должны? В районе порядок. Даже я, противник всяческих группировок, должен это признать. Мелкие инциденты – скорее недоработка, а не следствие действий конторы. Что творится в других районах, вы не хуже меня знаете. Отчего такое происходит? Почему именно в Казани – не задумывались? Хоть один стадион для молодежи построили? Где центры привлечения подрастающего поколения, где центры патриотического воспитания? Дворцы пионеров с множеством спортивных секций, кружков и тому подобного? Хоть бы школу танцев открыли. Где спартакиады, детские лагеря – помимо тех, где пионеров учат ходить строем; дома детского творчества, одаренные педагоги, неравнодушные к судьбе своих питомцев? Где учебные классы с уклоном в кибернетику, за которой будущее? Где условия для того, чтобы молодежь развивалась, а не сбивалась в стаи? Где пацанам проводить время, кроме подвалов? Вы сами забили на молодежь, а теперь удивляетесь. Не вы конкретно, Олег Петрович, боже упаси, вы делаете свою работу, как считаете нужным. Я имею в виду наши власти… впрочем, вы это прекрасно понимаете. Мы познакомились, Олег Петрович? Очень приятно было поговорить.

Я уходил, а он исподлобья смотрел мне вслед и бог знает о чем думал.

Но в последующие дни неприятностей с милицией не было. На меня не вышли. Думаю, ментам было плевать, кто покалечил воспитанников детдома. Или еще лучше – их даже не вызывали. Пострадавшие наплели какую-то ахинею – сами падали, лбами сталкивались. А руководству детдома зачем эти проблемы? У них показатели, соцсоревнование, переходящие вымпелы. Чушь, конечно, но отсюда премии и дополнительное финансирование.

Патрульные машины иногда заезжали в район, делали круг почета и благополучно убывали. Но черные тучи на горизонте уплотнялись. На третий день детдомовские осмелели, забросали обломками кирпичей пацанов, гоняющих мяч по футбольному полю. Нападение прозевали, все вышло неожиданно. Из «взрослых» был только Гарик Дадаев – большой любитель футбола и карандашных набросков. Ему и перепало больше всех. Кирпичом зашибли плечо, расцарапали руку. Возмущенные пацаны стали швырять кирпичи обратно, кинулись на кулаках выяснять отношения. Бились в кустах, силы были примерно равны. Дадай отправил Штирлица в клуб за подкреплением. Когда пацаненок прибежал, я был на ринге, учил пацанву уходить от прямых ударов. Возбужденный малолетка сообщил последние известия. «Почему, кстати, Штирлиц?» – спросил я как-то у Холода. Тот лишь отмахнулся, мол, Штирлиц и есть, всегда выкрутится. Мамая не было. Уйгура тоже. Холодов отправил на усиление пятерку «суперов» во главе с Тушканом – пятнадцатилетним подростком, большим любителем махать кулаками. Пацаны умчались, только пятки сверкали. «А ты сиди. – Холод выстрелил в меня пальцем. – Не хрен этих отмороженных дразнить». Я, собственно, и не горел желанием продолжать избиение малолетних. Занятия по физической подготовке не пропали даром. Пацаны дали жару ущербным сироткам! «Пехотинцы» Дадая вроде дрогнули, стали теряться в зарослях. Местность неудачная для боевых действий, тальник стеной, а детдомовским – чем гуще, тем лучше. Нападают из-за препятствий исподтишка, бьют, прячутся. Подбитый Дадай прозрел: отходим, выманиваем на открытую местность! Стали пятиться, пересекли беговую дорожку. Детдомовская шантрапа – за ними. Тут и подоспели «супера» Тушкана. Умно сделали, обошли – и навалились. Сколько Суворовых в этих махачах страна потеряла! Началось буквальное избиение младенцев. Сиротки получали по зубам, их колотили кулаками, палками. Вся ватага побежала обратно – злые, оборванные, все в крови. Так и не смогли поквитаться за Шалтая. Пацаны вернулись в клуб – возбужденные, при синяках и гематомах, но довольные. Много ли надо для детского счастья?

Проходящая мимо гражданка пришла в ужас от происходящего, побежала к ближайшему таксофону и вызвала милицию. Стражи порядка не спешили, закончили свои дела и приехали. На поле уже никого не было. Бдительная гражданка дожидаться ментов не стала – все же дружила с головой. Милиционеры походили по полю, попинали кирпичи и уехали. Рецидива в тот вечер так и не дождались. По «агентурным сведениям», детдомовские зализывали раны и о реванше не помышляли.

Между тем тревожные вести приходили с улицы Танкистов, примыкающей к нашему району. Зашевелились турки – видимо, началось весеннее обострение. Снова обошли район и вторглись на побережье. Дни были теплые, люди выходили к реке. Купались пока только на спор, самые пьяные, но солнышко манило. Турки возникли из ниоткуда, шли по берегу, оскорбляли отдыхающих, гонялись за девушками. По ходу вторжения разгромили палатку, в которой продавались напитки, перевернули машину «ВАЗ-2109», местного кооператора, а его самого превратили в багровую сливу. Местные пацаны все же собрали силы в кулак, рванули всей толпой с обрыва и скинули агрессора в реку (причем буквально). Но радовались недолго – это был лишь отвлекающий маневр. Основные неприятельские силы атаковали местный базарчик и примыкающее к нему кафе, где пацанов Ильдара в это время не было. Хорошо организованная стая, выкрикивая оскорбительные речевки в адрес оппонентов, смела торговые ряды. Людей били монтажками – всех, кто попадался под руку. Разнесли кафе, особенно постарались на кухне, а когда взбешенные пацаны вернулись с берега, на базаре уже никого не было. Мелкие кооператоры подсчитывали убытки, проклинали Ильдара, которому платили за безопасность. Прибывшая милиция самым тщательным образом запротоколировала произошедшее, даже выразила сочувствие пострадавшим и завела уголовное дело. Основная (и единственная) версия была следующая: разбой со стороны хулиганов с Крутой Горки. Никаких турок как бы и не было. Даже Ильдар, глядя на них, покрутил пальцем у виска, но следователи знали свое дело. Довели его до полного абсурда и даже сами поржали.

По ходу, Шамиль Туркаев имел во власти мохнатую лапу. Это начинало серьезно напрягать Мамая. А еще не хватало, чтобы турки спелись с сиротками. Но пока бог миловал. С приходом весны ждали приграничных набегов. Район «Электроцентраль» от наших территорий отделяло вытянутое озеро Малые Кабаны. Фактически оно состояло из двух водоемов, соединенных перешейком метров шести шириной. Дамба имела искусственное происхождение, когда ее построили, никто уже не помнил. По перешейку тянулась аллея, стояли лавочки, росли какие-то кусты. Озеро можно было обойти, потратив минут двадцать, но турки никогда этим не заморачивались. В последние дни апреля произошло несколько неприятных инцидентов. Группа пацанов прошла по перешейку (явно под куртками у них что-то было), пересекла дорогу и вышла к стадиону. Местность хорошо просматривалась. Их ждали. Но турки этого не знали и удивились отсутствию приема. Старенькая бойлерная на пути выглядела совсем не страшно. В темное время пацаны Мамая перетащили туда несколько мешков крупного щебня. Турки вразвалку подходили. Им навстречу высыпала группа «крутогоровских» и принялась метать щебень! Тренировку прошли – на меткость, на дальность, на то, чтобы не вывернуть руку из плечевой сумки. Град щебня ударил по неприятельскому войску. Трудились от души, швыряли, нагибались, хватали новый «снаряд». Кому-то попали в голову, повредили глаз. Это не останавливало, только распаляло. Со стороны смотрелось жутковато (я это видел) – две группы четырнадцатилетних мальчишек, не щадя живота, выясняли отношения! Турки метались, бранились. «Крутогоровские» улюлюкали, вели массированный обстрел. Гудели машины, едущие по дороге, кому-то прилетело в бампер. Но еще товарищ Сталин сказал: лес рубят – щепки летят. Разумеется, водители не требовали компенсацию. Многие разворачивались, выбирали объездные дороги. Турки пытались двинуться в контратаку, но новый залп щебня смешал их планы. Орал как дурной светловолосый парнишка, которому щебень угодил в самое интересное место. Монтажки под куртками не помогли. Подоспели от Крутой Горки еще несколько пацанов, и махач превратился в побоище – турок гнали, как когда-то гнала Екатерина. Пацанов пинками загоняли на перешеек, отбирали монтажки, нещадно лупили. «Ну, погодите, мы еще вернемся!» – злобно кричали побитые пацаны. Кому-то чувствительно перепало по ребрам, его тащили под локти. Другой держался за глаз, у третьего рука висела плетью. Победители собирали разбросанные «боеприпасы», ссыпали обратно в мешки – до следующего раза.

В следующий раз вышло не так гладко. Турки использовали самопалы, самодельные гранаты. Убить эти «безделушки» не могли, но покалечить – легко. Обстреливали со стороны перешейка, прячась за лавочками. Их снова заставили уйти, но трое пострадали. Одному раздробило палец на руке, другому осколок чиркнул по виску, оставив рубец на всю жизнь, третий подозрительно держался за живот, просипел «на хер все» и потащился домой.

Не знаю, навещала ли милиция «Электроцентраль», но на Крутую Горку ездили как на работу. Масла в огонь подливали родители пострадавших – писали заявления, орали как ненормальные. Опорный пункт милиции располагался рядом со школой, там же сидел участковый Карамышев, задумчиво смотрел на очередь из пацанов, выстроившуюся к следователю. Понятно, что не сами пришли, на аркане притащили. На допросах прикидывались даунами, вообще не понимали, что тут делают. Живут себе, учатся, маме помогают, никого не трогают. Какая криминальная группировка? Вы белены объелись, товарищ следовательница? Пацанов собирали в отдельной комнате, проводили профилактические беседы. При этом отчаянно пугали «малолеткой» и стыдили за поведение, недостойное советского ребенка – будущего строителя коммунизма. «Неужели до сих пор строим?» – перешептывались те, что постарше. Завоеванное бы удержать. Между делом узнавали, что обкомом партии принимаются «решительные решения» об усилении воспитательной работы среди молодежи. И соответствующие директивы рассылаются в органы МВД, в районные комитеты комсомола. «Я не понимаю, – искренне недоумевала молодая (и не очень умная) следователь, – почему молодые люди не могут приходить в другой район, общаться там с людьми, заводить друзей? Что за местечковые порядки? Ведь это наш общий город! Нам здесь жить, нам делать его еще лучше! Почему гостей из других районов нужно непременно встречать кулаками и камнями? Мы обязательно будем с этим разбираться!» Пацаны хихикали, смотрели на следовательницу, как на инопланетянку, – и не только пацаны, но и собственные коллеги. Ладно, молодая еще, приезжая, разберется с местными порядками…

Предъявить крутогоровской конторе было нечего. Парни не могли припомнить ни одной драки – разве было такое? Все тихо. Местный спортивный кружок готовится к грядущим олимпийским рекордам. Почему ссадина под глазом, и рука с трудом работает? Так это мама попросила в погреб за картошкой спуститься… Пацаны вздрагивали от хохота, отворачивались, а следователь с тоской смотрела в их честные открытые лица и заполняла протокол дежурными оборотами.

В один из вечеров я стал свидетелем, как пацанов пришивали к улице. Претендентам лет по шестнадцать – видимо, пэтэушники или учащиеся техникума. Упражнение называлось «удар в душу». Испытуемый становился посреди ринга – и Мамай наносил мощнейший удар в грудь. Как при этом не сломать грудную клетку, он, видимо, знал. Если человек падал, его отправляли восвояси. Если выдерживал удар – пришивали к конторе. Двое выдержали, орали от боли, задыхались, но устояли. Третий упал, что было странно – на вид он казался самым крепким. Пацан, кашляя, поднялся, попросил повторить испытание. Но Мамай был неумолим: пока, пока, спасибо, что пришел, возвращайся на следующий год. «Проигравших» никто не унижал, просто указывали на дверь.

– Андрюша, ты же видишь, что творится на нашем жилмассиве? – сокрушалась мама. – Просто кошмар какой-то, кругом малолетние бандиты, какие-то драки, поножовщина, милиция с ног сбивается… Как хорошо, что ты к этому непричастен… Надеюсь, у тебя хватит ума и дальше не связываться с этими уголовниками…

Я жарко уверял, что мне бы такое и в голову не пришло. Отец при этом кивал и полностью поддерживал сказанное, а Светка отворачивалась и прятала саркастическую ухмылку.

Глава четвертая

Я все же решил перед праздником сделать маме подарок и съездил в институт. Прилично оделся, побрился. Отметина над глазом уже почти не выделялась. На выезде из района я заехал на АЗС, залил полный бак. Попутно поинтересовался у служителя, что за бензин такой в городе, что машины глохнут и не заводятся? Не случится ли такое с моей машиной? Служитель горячо уверял, что у них самый лучший в городе бензин. Похоже, он знал, кто я. Откуда? «Отвечаешь, парень? То есть мне не придется возвращаться и спрашивать по полной строгости?» Работник стоял на своем: возвращаться не придется, разве он посмел бы предложить мне некачественное топливо? Это наводило на кое-какие размышления, но я не стал углубляться в тему. Машина не кашляла и не чихала. В середине дня я был уже в своей будущей (надеюсь) альма-матер. У деканата было пусто, только одинокая девушка сидела на лавке, держа в руках открытый конспект. Я изучил табличку на двери. «Прием декана по личным вопросам» – именно сегодня и именно сейчас. Для приличия постучал, толкнул дверь.

– Ждите, – рассерженно прозвучал голос изнутри. – Разве вы не видите, что у нас совещание?

Именно этого я как раз и не видел. Но дворовые замашки сегодня остались во дворе. Я вежливо извинился, сказал, что подожду, и закрыл дверь.

– Здесь очередь, – негромко сказала девушка.

– Очередь – это вы, – уточнил я, присаживаясь рядом.

– Я…

– Хорошо, буду за вами… Странно. – Я пожал я плечами. – У них сегодня совещание по личным вопросам?

Девушка прыснула. Настала тишина. В этом крыле занятий не было, коридор пустовал. За стенкой в кабинете декана на повышенных тонах общались люди. Я посмотрел на часы, прислонил голову к стене. Затем что-то надоумило меня покоситься вправо. И… обомлел, мурашки побежали по коже, в горле пересохло. Бывает же такое – один раз посмотришь, и все! Соседка по скамье была удивительно хороша. Я просто обомлел. Многих девушек встречал, отдельные нравились, но чтобы вот так – до дрожи… У нее были безумно красивые карие глаза с длинными ресницами – в одни лишь эти глаза можно было влюбиться. Среднего роста, стройная, с идеальными чертами лица. Выделялась ямочка на щечке – само очарование. Девушка читала конспект, опустив голову, глаза стремительно бегали по строчкам. Оторвался от прически и упал на лицо темный локон, она недовольно поморщилась, указательным пальцем пристроила локон на место. Я не мог отвести от нее глаз. Она почувствовала легкое беспокойство, покосилась в мою сторону. Я сидел, как полный дурак.

– У вас… вопрос? – спросила девушка мелодичным голосом.

– Да… – я сглотнул и закашлялся. – Миллион вопросов… Почему… – Хотел спросить «Почему вы такая красивая?», но передумал, это прозвучало бы пошло и банально.

– Почему – что? – не поняла девушка.

– Слушайте, не знаю, что сказать, – признался я окрепшим голосом. И брякнул как есть: – Просто вы мне очень понравились – с первого взгляда. Уверен, что по мне это видно. Простите, я не хотел… Не убегайте, пожалуйста, давайте просто поговорим…

Девушка внимательно всмотрелась мне в глаза, закрыла конспект. Это уже было победой.

– А куда я могу убежать? Мне к декану надо. – В голосе зазвучали ироничные нотки.

– Зачем? – задал я не очень тактичный вопрос.

Собеседница поколебалась.

– Заявление хочу написать – чтобы разрешили сдать сессию досрочно, а практику перенесли на месяц. Мне нужно поехать в Сибирь…

– Господи, за что вас туда?

– К родственникам, – закончила девушка и засмеялась. – Так складываются семейные обстоятельства… не мои лично, а моих родителей.

– То есть вы уедете? – встревожился я.

– Еще не скоро, через три недели.

– А вам декабрист в Сибири не требуется?

У девушки был негромкий чарующий смех. Мы разговорились. Я изложил цель своего прибытия – отслужил, теперь намерен продолжать обучение. Потом пошли разговоры на отвлеченные темы, я нес какую-то великосветскую галиматью, вспоминал заумные словечки и больше всего на свете хотел, чтобы совещание за дверью никогда не кончалось. Мою собеседницу звали Гульнур, ей было 19 лет, оканчивала второй курс на факультете автоматизированного машиностроения. Жила в Казани, на улице Льва Толстого, что в Вахитовском районе, – с мамой, папой, а также со старшим братом, который три года назад вернулся из армии, причем служил не где-нибудь, а под Кандагаром. Девушка была из приличной семьи, и сама – приличнее некуда! Увы, я не мог оказаться на ее курсе, да это и не требовалось. Стиралось из памяти все, что было раньше, осталось только это неотразимое существо с огромными глазами. Она рассказывала про учебу, про то, как любит отдыхать в Крыму и что в Сибирь этим летом уедет совсем ненадолго, всего на полтора месяца…

Распахнулась дверь, вышли двое и, споря о каких-то прикладных исследованиях, двинулись по коридору. Высунулась завитая секретарь декана.

– Заходите, девушка. А вы?.. – Она смерила меня строгим взглядом.

– А мне только спросить, доктор, – пошутил я.

Гульнур хрюкнула, но быстро сделала серьезное лицо. Секретарь осуждающе покачала головой.

– Ждите. Придет очередь – спросите.

Я нервничал, не находил себе места. Уже и не помнил, зачем пришел. Как такое случается? Почему амуры спят годами, а потом вдруг вскидывают свои луки и всаживают в мягкое место стрелы? Гульнур вышла минут через пять – быстро отстрелялась! Я вскочил, как верный подданный.

– Ну что, разрешили?

Она улыбаясь, кивнула.

– Отлично, – обрадовался я. – Я провожу вас, Гульнур?

– Вам же к декану, – удивилась девушка.

– Да ничего, в другой раз зайду…

– Так, молодой человек, вы будете заходить или нет? – Секретарь нахмурилась. – Учтите, Фархад Ильясович через десять минут уходит.

– Иди, Андрей, – подтолкнула меня Гульнур. – Есть подозрение, что если ты сейчас не зайдешь, то уже никогда не зайдешь. Иди и не спеши, я подожду.

– Правда? – обрадовался я. – Ну, хорошо, быстро проведу совещание и вернусь…

– Здравствуйте, Фархад Ильясович, – сказал я, всовываясь в кабинет декана. – Разрешите?

– Правильно спросили, – улыбнулся сидящий за столом седовласый мужчина. – Сразу видно, что человек после службы в армии. Я вот не военный, а так раздражает, когда спрашивают «можно»?

«Можно Маню на диване и козу на возу, – чуть не сорвалось с губ. – А все остальное – „разрешите“». Но я благоразумно промолчал. Декан пригласил сесть, как бы ненароком посмотрел на часы. Можно подумать, он один спешил. Я выложил на стол оставшиеся от прежней жизни студенческие документы и поведал свою печальную историю сложных взаимоотношений с высшим образованием. А также о планах на недалекое будущее.

– Ага, – сказал Фархад Ильясович и стал просматривать мои бумаги, в том числе военный билет, где значилось, что я отличник боевой и политической подготовки. – Позвольте спросить, молодой человек, вы хотели бы продолжить обучение на дневном отделении?

– Боюсь, нет, Фархад Ильясович, выберу заочное. Нужно семью кормить, знаете ли.

– Ага, – повторил декан. – Ну что ж, похвальное стремление. Знаете, молодой человек, рад бы вам сообщить что-то утешительное, но… Подождите, – Он вдруг задумался. – Ваша фамилия Шефер? Вы не сын, случайно, Андрея Васильевича?

– Сын, – подтвердил я, – К сожалению, по состоянию здоровья мой отец уже не может продолжать работу…

– Что же вы сразу не сказали? – Декан покачал головой. – Морочите мне тут голову… Подождите несколько минут, я скоро вернусь.

Он встал и покинул кабинет. «Суд удаляется на совещание», – подумал я. Нервный зуд одолел – что же он так долго? Я нервничал, посматривал на часы. А вдруг Гульнур надоест ждать и она уйдет? Декан вернулся через несколько минут, прошел на свое место. Он снисходительно улыбался.

– Ну что ж, молодой человек, рад сообщить приятное известие. Обычно мы так не делаем – не принимаем без вступительных экзаменов людей, отчисленных из других вузов. И служба в армии здесь, увы, не помогает. Но касательно вас, в порядке исключения… Мы восстановим вас на втором курсе факультета автоматизированного машиностроения, вам придется досдать три предмета: сопромат, теорию машин и механизмов, а также первое начало термодинамики. Думаю, это можно сделать в сентябре, когда выйдут из отпуска все преподаватели. А в августе обязательно известите, какую форму обучения предпочитаете: вечернюю, заочную, или все же рискнете обучаться на дневном. Оставьте свои данные у секретаря и проследите, чтобы она все записала верно. Удачи вам, молодой человек.

– Огромное спасибо, Фархад Ильясович! – проорал я, выскакивая из кабинета.

Целая вечность прошла, прежде чем я вышел в коридор… и встал, как вкопанный, испытывая огромное разочарование. Гульнур в коридоре не было! Там вообще никого не было! А собиралась ли она меня ждать? Дико расстроенный, я прошел взад-вперед по коридору, заглядывал в какие-то двери. Потом спустился на первый этаж, походил по фойе. Старушка-вахтерша не понимала, чего я от нее хочу. Здесь тысяча девушек, и все красивые, выбирай любую. А Гульнур… Откуда ей знать, кто такая Гульнур. Ну да, имя красивое. А главное, редкое…