Текст книги "Разбойный приказ"
![](/books_files/covers/thumbs_240/razboynyy-prikaz-237383.jpg)
Автор книги: Андрей Посняков
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 6
Кузьминский тракт
…правительство смотрело на поместье как на государственную собственность, находящуюся во временном условном владении помещика. Служилый дворянин изначально был поставлен в положение временщика.
М. Зарезин. Последние Рюриковичи и закат Московской Руси
Май 1603 г. Шугозерье
Беглецы шли целый день, до самого вечера. Передвигались осторожненько, опасаясь нарваться на московский караван, однако и сильно отдаляться от него в планы ребят не входило – а вдруг да опять объявятся разбойные люди? На хорошо охраняемый обоз напасть побоятся, а вот трое путников вполне сойдут за добычу. Хоть брать с них нечего, да зато самих силком в холопы поверстать можно, запродать какому-нибудь помещику-беломосцу или – что касается парней – еще можно заставить их стать участниками шайки. Ну а уж Василиску… Про то Митрий старался не думать.
Дорога шла вдоль реки – то взбиралась на холмы, а то, наоборот, припадала к самому берегу, и тогда хорошо было видно, как играли на перекатах волны. Начало месяца травня – опасное время для местных рек. Летом, бывает, их и курица вброд перейдет, брюхо не замочив, а вот сейчас, по весне, от талых снегов набирают малые речки великую злую силу, такую, что заливает островки и луга, крутит омуты да запросто разбивает об острые камни неосторожные лодки. Страшно и глянуть.
Вот и сейчас широко разлилась Паша-река, рядом с которой тянулась дорога. Паша – это по-местному, по-весянски, и значит – «Широкая». Весяне – лесные жители, потомки когда-то грозного, а ныне измельчавшего да таившегося по дальним селищам-весям племени. В Шомушке, в Кайваксе, в Сароже таковых много было, правда, они давно уже обрусели, забыв свой язык и обычаи. И только в лесах, на Шугозерье, и дальше, к северу, еще можно было встретить многолюдные весянские деревни. Тамошние люди – многие – даже не ведали русской речи и, на словах признавая Иисуса Христа, молились своим диким богам, поклоняясь деревьям, камням, рощам. Хотя, в общем-то, весяне были народом не вредным, некоторые жили и в Тихвине, перемешиваясь с русскими, так что уже и непонятно было кто где. Ну да не весян сейчас следовало опасаться…
Денек выдался славный, солнечный, светлый. Даже росшие по краям дороги сосны и ели, казалось, почти совсем не давали тени. На лугах трепетала на ветру свежая трава, высокая и нежно-зеленая, мохнатыми осколками солнца желтели цветки мать-и-мачехи, а кое-где появлялись уже и одуванчики, такие же желтые, яркие, озорные. В другое время Василиска обязательно сплела бы себе веночек, ну а сейчас, понятно, некогда было. И так поспешали почти без отдыха. Обозным-то хорошо – на телегах, а тут иди на своих двоих; до Спасского погоста, почитай, верст двадцать – двадцать пять, концы не маленькие, пока дойдешь, ноги стопчешь. А за день обязательно нужно было дойти, ночь она и есть ночь – всякое может статься. Вот и поспешали.
Почти всю дорогу Митрий не чувствовал усталости, настроение у парня было приподнятое, веселое: и денек славный выдался, и попутчик нечаянный – Прошка, дружок, кулачный боец знатный – как двинет кому, мало не покажется! Да уж что и говорить, втроем куда как веселее идти, нежели на пару. Правда, веселиться-то особо нельзя было – могли услыхать, не лихие людишки, так обозники. Потому шагали молча, громко не разговаривали и песен не пели. Лишь Митрий потихоньку выспрашивал у сестрицы о дальних родичах.
– Да я и не помню-то их, – сокрушенно качала головой Василиска. – Сколько раз уже говорила! Знаю только – дядько Кузьма да тетка Настена. Починок их – версты две от погоста, на самом озере.
– Озеро-то, поди, обители Богородичной принадлежит? – старательно обходя лужу, осведомился Митря.
Василиска на ходу отмахнулась:
– Не знаю… наверное. Кому еще-то? Ну да, так… Там где-то и тоня имеется. Ловят для обители рыбу.
– Эвон как, – насторожился Митрий. – Тоня! Вот ее-то нам и не хватало для полного счастья. Ежели тоня к починку близко – прознают про нас старцы.
– Да говорю же, не ведаю я, где уж там эта тоня, – девушка невольно повысила голос. – Добраться бы по-хорошему, а уж там посмотрим.
Митрий ничего не ответил, однако задумался. Дальние родичи Василиски, конечно, с удовольствием примут ребят – тем более что и он, Митрий, им вроде как не чужой получается. Примут, примут, кому лишние работники помешают? Уж в этом-то можно не сомневаться. Вот только насчет монастырских рыбных ловен – тони… Раз есть тоня, имеется и тонный монах, тонник. За рыбной ловлей приглядывает, да за инвентарем, да за работниками, ежели есть, а если тоня маленькая, то и сам ловит. Одновременно сообщает с оказиями монастырским старцам обо всем, что в дальних лесах делается. Вот и о вновь прибывших сообщит, ежели дознается. Ну, вообще-то покуда дознается, да пока сообщит, да пока старцы скумекают что к чему – там и осень, распутица. Так что, по всему, до зимы всяко отсидеться можно, а уж там видно будет. В архангельский городок с рыбным иль соляным обозом податься можно – город торговый, всяко грамотеи нужны, о Прошке и говорить нечего – эта оглобина да не прокормится? Вот только что с Василиской делать? Девку с собой таскать уж больно нехорошо, опасно. Пристроить бы ее где-нибудь. Впрочем, что сейчас рассуждать? Сначала до починка добраться надо.
Вечерело, и по-весеннему яркое солнце понемножку скрывалось за дальними, поросшими синим лесом холмами. Стало заметно прохладнее, черные тени деревьев легли на дорогу, где-то в кустах прошмыгнула рыжевато-серая тень – лиса? Волк?
– Ой, ребятушки… – Тяжело вздохнув, Василиска остановилась и неожиданно уселась прямо в траву. – Устала, сил нет. Отдохнем, а? Поди, уже и погост близехонько?
– Да уж, – обернувшись, улыбнулся Прошка. – Должен бы. А то идем-идем – все никак не придем! А, Митька?
Митрий задумчиво покачал головой. Вообще-то спутники его были правы. Спасский погост уже должен быть где-то совсем рядом, быть может, как раз во-он за тем холмом. Митька так и предложил – идти до холма, хотя и сам валился с ног от усталости.
– Ну, Митенька, – заканючила Василиска. – Ну, что нам какой-то там холм? А вдруг да и нет там за ним ничего? Вдруг да еще с полночи пути до погоста? Так ведь и впрямь на разбойных нарвемся.
– А и пожалуй, – Прохор поддержал девчонку. – Слышь, Митрий. Мыслю, куда уж лучше ночь-то где-нибудь тут переждать. Пока светло, выбрать местечко, устроить шалаш, наловить рыбки…
– Ага, рыбки, – грустно усмехнулся Митрий. – В ночи-то костер знаешь как далеко видать?!
– Да знаю, – Прошка досадливо отмахнулся.
– Ну, Митрий, – вновь взмолилась Василиска, в уголках глаз ее вдруг показались слезы. – Ну давай заночуем, ну давай, а! А завтра поутру и пойдем, вот как только солнышко встанет.
– А обоз? – напомнил отрок.
– Да что нам обоз? – вполне резонно возразила девчонка. – Мы-то ведь пришли уже, а им все одно дальше.
– Да еще и не ясно, кто из них для нас хуже! – Пригладив рыжие кудри, Пронька негромко расхохотался. – Обозники или разбойники?
– Ладно, уговорили, – подумав, согласился Митрий. В конце концов он тоже устал не меньше других, но из последних сил не показывал вида.
Как-то так само собой получилось, что именно Митрий стал в их небольшом отряде за старшего. С ним советовались, его спрашивали, именно от него зависел выбор места и времени привала, да и вообще все дальнейшие планы. Может быть, это оттого, что он знал грамоту? Да и вообще, само прозвище – Умник – говорило о многом. Прохор, конечно, был постарше и уж куда как сильней и выносливей… однако молодой молотобоец молча признавал главенство Митрия. Еще бы – ведь тот знал об окружающем мире гораздо больше его!
– Так. Василиска, вон там, в овражке, мы с тобой разложим небольшой костерок – не так будет заметен дым, – выбрав место, деловито распоряжался отрок. – А ты, Проня, тем временем наловишь в реке рыбы – испечем на углях. Потом наломаем лапника, устроим ша…
Какой-то странный звук донесся вдруг в отдалении… Впрочем, не столь уж и далеко. Все трое застыли, прислушались.
– Батюшки святы, – не в силах поверить, прошептала Василиска. – Никак, колокол!
– И правда, колокол! – улыбнулся Митрий.
Друзья радостно переглянулись.
– Вот вам и Спасский погост! – Митька выглядел победителем. – Говорил же вам – во-он за тем холмиком. Теперь уж передохнем чуток – и пойдем.
– Интересно, это к вечерне звонят? – вслух предположила девчонка. – Или, может быть, праздник какой?
Пронька улыбнулся, пробасил:
– Так ведь и праздник – Мавра-молочница и Тимофей.
– Мавра – зеленые щи, – засмеялась Василиска. – В огородах да на лужках сейчас и крапива-молодица, и щавель с лебедою – есть с чего щей наварить, хоть и мясопустных, а все ж не так голодно.
– Сейчас и черемуха зацветет – холодно станет.
– Да не всегда, Проня, от черемухи холода стоят, бывает, что и тепло.
– Никакая сегодня не Мавра, – вмешался в беседу Митрий. – День мучеников Тимофея и Мавры как раз позавчера был, а сегодня… – Он ненадолго задумался, что-то высчитывая и шевеля губами. – А сегодня у нас – великомученица Ирина!
– Ага, – дружно кивнули Прохор и Василиска. – Ирина-рассадница. Пора капусту садить. Садить-приговаривать: не будь голенаста, будь пузаста, не будь пустая, будь тугая, не будь красна, будь вкусна, не будь стара, будь молода, не будь мала, будь велика!
– Да уж, – кивнул Митрий. – Хорошо бы сейчас капустных щей!
Прохор облизнулся.
– А я б так и от крапивных не отказался. Или от щавелевых.
– Ишь, – звонко засмеялась Василиска. – Губа не дура!
– Тихо вы! – шикнул на них Митрий. – Распоясались. Еще ведь не дошли… Ну, отдохнули?
– Да, пожалуй.
– Тогда идемте.
Все поднялись, переглянулись весело, словно и не было никакой усталости, Прошка закинул на плечи котомку…
– Ой, – вдруг запечалился Митька. – Что же это я, так и пойду девкой? – Он потеребил подол длинного платья. – Порты-то в суме остались. А где сума? У обозников выпотрошена. Едино утешеньице – книжица, да и та обгорелая. Не потерял книжицу, Проша?
– Не потерял, – молотобоец усмехнулся. – Да не переживай ты так из-за одежки девичьей, подумаешь, эко дело! Плат повяжи покрепче, а как к починку пойдем, придумаем что-нибудь.
С вершины пологого холма открывался чудеснейший вид на всю округу. Везде, сколько хватало глаз, шумели леса: вблизи – темно-зеленые, хвойные, с белоствольными вкраплениями березок, вдалеке – голубоватые, густо-синие даже, словно бы покачивающиеся в туманной дымке. Слева протекала река, а впереди, за перелеском и березовой рощицей, средь блестящих зеркал озер поднимался к небу купол Спасской церкви. Купол, как и церковная крыша, был крыт осиновой дранкой, никогда не темневшей, светившейся в солнечном свете, словно самое настоящее серебро!
– Господи, красота-то какая! – не удержался Митрий. – Ну наконец-то пришли.
Беглецы дружно упали на колени и, перекрестясь, возблагодарили Господа за окончание пути.
– Интересно, – поднимаясь на ноги, озаботился Митька. – Что же гости московские, завернут к погосту иль прямо поедут? Дорожка-то во-он, – он кивнул вперед, – в заозерье ведет. А погост-то, видать, на отшибе.
– Эвон, не завернули, – прищурив глаза, прошептал Прошка. – Прямо поехали… во-он их возы видать.
Митрий тоже всмотрелся:
– Вижу…
Московские возы, словно букашки-жуки, неторопливо забирали вправо от погоста, куда и вела дорога, казавшаяся издалека желтой песчаной нитью. Там, на холме, меж двух озер, виднелась какая-то деревенька… не одна, с выселками.
– Кузьминки, – вспомнив, пояснил Митрий. – Кажется, так называется… А дорожка – Кузьминский тракт. На Архангельский городок, да есть и повертка на север – к погосту Тойвуйскому вкруг Онеги-озера, а дале – к Сумскому острогу, а уж там Белое море – и Соловки.
Прошка уважительно покачал головой:
– И откуда ты, Митька, все это знаешь?!
– Да был у меня один знакомец, монах, Царствие ему Небесное. Научил, что сам знал. – Митрий вздохнул и перекрестился, после чего добавил и про Карлу Иваныча, «доброго свея», у которого как-то во все глаза рассматривал «чертеж земли русской». Не просто так смотрел, много чего и запомнил, особенно что к Тихвинскому посаду близко.
– Ну, что? – взглянула на ребят Василиска. – Идем, что ли? Солнышко-то, чай, скоро закатится.
Невелик оказался Спасский погост – церковь, кладбище да пяток изб, мимо которых вдоль поскотины тянулась дорожка на выселки. Вокруг церкви шумели березы, дальше, у подножия холма, синело озеро, еще дальше рос густой орешник, а уж за ним виднелись сосны и ели. Посовещавшись, беглецы решили к церкви не подходить, а выяснить о починке дядьки Кузьмы у какого-нибудь пастушонка. Как раз у околицы, на поскотине, паслось стадо коров. Рядом, под старой раскидистой березой, подложив под голову руки, лежал малец лет двенадцати – босой, белобрысый, веснушчатый, – рядом, в траве, валялся длинный пастуший кнут. Никакой собаки, слава Богу, не было – была бы, так давно б выскочила, почуяв чужих.
– Эй, парень, – выйдя из-за деревьев, тихо, чтобы не напугать пастушонка, промолвила Василиска.
Парнишка испуганно вздрогнул, перевернулся, но, увидев перед собою девчонку, облегченно вздохнул:
– Ты чего здесь?
– С Пашозерья я, – влегкую соврала Василиска. – Родичей иду навестить на починок, да вот заплутала.
– А, с Пашозерья, – пастушок лениво улыбнулся. – Знаю. А чей починок ищешь?
– Дядьки Кузьмы…
– Эвон! – Парнишка покачал головой и присвистнул. – А говорят, он уж давно в запустенье, починок-то.
– Да что ты?! Неужто правда?
– Ну, точно-то не скажу, а так, слухи ходили. Ты, дева, совсем не в ту сторону забралась. Починок Кузьмы во-он за тем озером, – пастушонок махнул рукой. – Видишь – дорога?
– Угу, вижу. Там и избы.
– Избы – это Кузьминки, деревня с постоялым двором, а тебе еще верст пять подале надо, за холм да за лес… Ну, добредешь до Кузьминок, там спросишь – покажут.
Поблагодарив пастушка, Василиска улыбнулась и, перекрестившись на Спасскую церковь, ходко пошла в указанную сторону, моля Господа, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из причта – дьячком иль пономарем. Расспросы всякие начнутся, а духовным врать – последнее дело.
Позади послышались торопливые шаги – то догоняли девчонку ее спутники.
– За Кузьминками, оказывается, починок-то, – оглянувшись, сообщила Василиска. – Верст пять. Если стоит, если не в запустении.
– Да слышали мы, – Митрий усмехнулся и с тревогой посмотрел в небо. – Эх, не успеем до темноты. Придется в лесу ночевать.
– Да может, и успеем, всего-то пять верст! – уверенно заявил Прошка. – А ну-ка, прибавим ходу.
– Ежели кого встретим – мы с Пашозерья идем, – оглянувшись по сторонам, в который раз уже напомнил Митрий. – В монастырь, к Богородице Тихвинской приложиться. А что не в ту сторону путь держим – так заплутали малость.
Он еще что-то хотел сказать, да не успел – позади послышался скрип тележных колес. Ребята собрались было юркнуть в придорожный лесок – да уж больно редок он был, ну и запряженная парой лошадок телега уже выскочила из-за поворота.
– Эгей, люди добрые! – придержав коней, засмеялся возница – молодой круглолицый парень с чуть кучерявившейся бородкой и длинной, падавшей прямо на глаза челкой. – Куда путь держите?
– Здрав будь, – путники чинно поклонились. – На богомолье идем, к Богородице Тихвинской, да вот заплутали.
– Хорошее дело, – одобрительно кивнул парень, внимательно осматривая беглецов.
Митька поежился – почему-то не понравился ему этот взгляд, больно уж пристальный был, липучий. Хотя, может, это просто так показалось.
– Вам лучше б заночевать, – между тем продолжал незнакомец. – В Кузьминках как раз и постоялый двор есть – с паломников не возьмут много, а то и так, за молитву переночуете.
– Да у нас тут родичи дальние, на починке, – осторожно сообщил Митрий. – Починок дядьки Кузьмы, не знаешь?
– Дядьки Кузьмы?! – Парень присвистнул. – Да это ж за лесом, верст семь с гаком. Не советовал бы я вам туда идти – дорожка-то там не очень, не дорожка – тропа, потемну уж точно заплутаете. Да и волков там много, в починке-то уж третью собаку сожрали, ироды!.. Да не думайте, садитесь, вон, на телегу, подвезу до Кузьминок. Там заночуете. А уж потом, с утречка – и на починок. Эвон, гляньте-ко, экая синь идет!
Путники повернули головы – и в самом деле, с востока, медленно пожирая на глазах темневшее небо, наползала огромная черно-синяя туча, сулившая ближе к ночи ливень, а то и грозу. Беглецы переглянулись и дружно полезли в телегу.
– Ну, вот и славно! – Ухмыльнувшись, возница тронул вожжи.
– Тебя как звать-то? – усевшись, спросил его Митрий.
– Никодим я. Николы-охотника сын. Н-но, милаи! Пошли!
Подгоняя лошадей, Никодим щелкнул языком. Заскрипели колеса.
Митрий исподволь разглядывал и телегу, и возчика – вроде бы ничего необычного, интересно только, куда этот Никодим на ночь глядя ездил? Что-то отвозил? А почему так поздно? И улыбка у него какая-то… словно бы приклеенная. Что еще там за постоялый двор, в этих Кузьминках? Наверное, немалый – тракт-то людный. О Боже! Так ведь там же, наверное, обозники!
Митрий тут же задал вопрос вознице.
– А, гости московские, – усмехнулся тот. – Не, они у нас не остановились. Сказали – маловато места. Странные какие-то – места-то полно, и не такие обозы останавливались. Ну, не хотят, как хотят – насильно мил не будешь. Хотят в лесу мокнуть – пожалуйста, на здоровье!
Вот как, оказывается! Митька такому известию подивился – и в самом деле, странные люди эти московиты.
Опасливо покосившись на тучу, Никодим подогнал лошадей, и телега, заметно прибавив ходу, затряслась на ухабах.
Проехав березовую рощицу и орешник, обогнули корявую, одиноко стоящую сосну и свернули на повертку к деревне. Кузьминки – пять дворов плюс шестой, постоялый двор – располагались на вершине пологого холма, в полуверсте от одноименного тракта. Распаханных полей вокруг было мало – что и понятно: основной доход жители имели вовсе не с жита, а с проезжих да с промыслов. Во многих дворах мычали коровы, видать, только что пригнанные с выпасов на дойку; навстречу телеге, выскочив, заблажил пес. Никодим прикрикнул, и пес тут же убежал прочь, опасливо косясь на приезжих. Смеркалось, солнце уже давно скрылось за дальним лесом, и окутанная вечерней синью деревня казалась безлюдной. На улице никого не было, лишь во дворах слышались голоса да собачий лай. В общем-то, и понятно – ложились в те времена рано, с заходом солнца, и так же рано, с восходом, вставали.
Постоялый двор был окружен мощным частоколом, однако широкие, на больших железных петлях ворота оказались распахнутыми, словно бы здесь давно ждали гостей. Да ведь, похоже, и ждали!
Завидев телегу, спустился с высокого крыльца дородный чернобородый мужик в красных сафьяновых сапогах, портах темно-бордового бархата и синем кафтане с серебряными блестящими пуговицами. Поверх кафтана была небрежно накинута длинная, без воротника, однорядка добротного сукна темно-зеленого цвета. Небольшие, прятавшиеся под густыми бровями глаза незнакомца смотрели властно, на губах играла широкая улыбка.
– Рад, рад, что заехали, гостюшки дорогие! – подойдя к телеге, громко произнес мужик, судя по виду и поведению, он и был хозяином постоялого двора. Ну, или управителем, ежели двор принадлежал Богородичному Успенскому монастырю. Нет, кажется, не принадлежал; по крайней мере, Митька того не помнил.
Путники слезли с телеги, поклонились:
– Здрав будь, господине!
– Да какой я вам господин?! – засмеялся мужик. – Демьян я. Самсонов сын, беломосец здешний и владелец вот этого вот хозяйства.
Новый знакомец с видимым удовольствием обвел рукою обширный двор, на котором, кроме колодца и коновязи, Митрий заметил несколько амбаров, баньку, пару черных изб и овин с гумном и пелевней. Позади них, у самой ограды, похоже, располагалась конюшня, а напротив – еще пара сараев, коровник и – судя по клекоту – птичник. Ничего не скажешь, хозяйство богатое.
Поклонившись хозяину, Никодим подхватил лошадей под уздцы и повел их к конюшне. Сам Демьян Самсоныч упер руки в бока и, склонив голову на левое плечо, спросил, цепко оглядывая приезжих:
– А вы откель будете?
– С Паш-озера мы, – быстро отозвался Митрий. – Богомольцы.
– Славно, – хозяин одобрительно кивнул. – На посад Тихвинский путь держите?
– Знамо дело. Только у нас, мил человек, средствов маловато, почитай – и совсем нет. Чем же мы тебе за ночлег платить будем? – прикинулся простачком Митька.
– Да не беспокойся, дщерь, – Демьян Самсоныч басовито расхохотался, так, что затряслась борода. – Нешто я с богомольцев малых мзду буду брать? Помолите за мое здоровье Тихвинскую – и на том спасибо. Ну, что во дворе-то стоять? Проходите… Супружницы у меня нет, вдовый, ну да вас кому покормить, чай, найдется. Опосля вас, дщери, в горнице положу, а уж ты, паря, в людской.
Едва зашли в людскую – обширное, расположенное в нижнем этаже помещение с лавками и длинным столом, как снаружи с шумом грянул дождь.
– Хорошо, что зашли, – прошептала на ухо Митрию Василиска. – Сподобил Господь. Эвон, дождище!
Крупные капли дождя бились о крытую дранкой крышу. Подбежавший служка – не Никодим, другой, неразговорчивый и такой… словно бы пришибленный чем-то – поставил на стол миску крапивных щей и печеную рыбу.
– Вот славно!
Обрадованные беглецы живо сотворили молитву и принялись уплетать угощение так, что за ушами трещало. Едва наелись, как в людскую заглянул хозяин, улыбнулся:
– Не хотите ли в баньку? С утра топлена. Мои-то помылись, так водица осталась еще.
– В баньку? – тихо переспросил Митрий. – Так ведь дождь! Покуда дойдем – все вымокнем.
– Да не успеете, недалече. – Демьян Самсоныч засмеялся. – Мигом обернетеся, тем более такие девицы шустрые. Давайте, давайте, идите… А уж парень – опосля.
– Ну, пойдем, Мить, – зашептала Василиска. – Банька-то куда как хороша с дороги. А мыться по очереди будем, кто-то в предбаннике посидит.
Уговорила. И в самом деле – почему б не помыться, ежели предлагают? Что в этом такого страшного?
Лишь Прошка, искоса взглянув на Митрия, ухмыльнулся. Ну, ясно – завидует. Он бы и сам, наверное, не отказался с Василиской в баньке помыться. Улучив момент, Митька показал приятелю язык.
Баня оказалась хорошей, просторной. Естественно, топилась по-черному, но уже, конечно, остыла – не попаришься. Так, хоть дорожную грязь смыть. Усевшись на лавку в узком предбаннике, Митрий закрыл глаза, дожидаясь, когда Василиска, сбросив одежку, скроется в мыльне. Не утерпел, приоткрыл глаз и сразу зажмурился, увидев белое девичье тело. Хлопнула дверь. Слышно стало, как заплескалась вода в кадках. А снаружи, на улице, по-прежнему молотил дождь.
Вымывшись, девчонка стукнула в дверь, и Митька поспешно отвернулся к стенке. Подождал, пока Василиска оденется, и, скинув одежку, вошел в мыльню, освещаемую скудным огарком сальной свечи, таким же, что горел и в предбаннике. Войдя, отрок поежился – холодновато было. Что бы там ни говорил хозяин, а выстыла банька. Митька подошел к бадейке, зачерпнул корцом водицы, облился… Парня почему-то не покидало стойкое ощущение чужого недоброго взгляда, словно бы не один он находился тут, в мыльне, словно бы кто-то подсматривал. Митрий подошел к оконцу – замызганному, слюдяному – собственно, таковых имелось аж целых два. Не слишком ли жирно для деревенской бани? Да и смысл закладывать окна слюдой? Волоковые-то у самой крыши, так и эти б свободными сделать, все не так дымно. Темно было за оконцами, что за одним, что за другим, слюда отражала лишь темный Митькин силуэт, выхваченный из полутьмы тусклым светом свечи. Но… вот показалось, словно бы там, за окном, дернулся кто-то! Впрочем, нет, это сам Митька дернулся, попав ногой в стылую лужу. Дернулся, махнул рукой – и лезет же в голову всякое! Облился напоследок да стукнул кулаком в дверь – теперь пришел Василискин черед отворачиваться.
А вот Прошка вообще не пошел в баню! Не успел – поначалу гнул подкову на спор с хозяином, потом боролся на руках со служками, ну а уж затем и время спать приспело.
– Ничего. – Демьян Самсоныч с самым довольным видом похлопал молотобойца по плечу. – Чего тебе мыться, Проша? Экая темень, да и дождь. Захочешь – завтра поутру вымоешься.
Вот так… А «девок»-то в баньку почти силком отправлял! Зачем? Что, такой уж хлебосольный хозяин?
Митрий пихнул Василиску кулаком в бок:
– Благодарствуйте за баньку, Демьян Самсоныч. Хороша водица-то, не горяча и не холодна, летненькая.
Оба – Митька и Василиска – поклонились в пояс.
– Вот и славненько, что понравилось, – улыбнулся хозяин. – Инда, идите почивать… гхм… – он закашлялся, – …девы. Вона, в горницу подымайтеся, Никодим проводит.
Ласково выпроводив гостий, Демьян Самсоныч повернулся к Прохору:
– А к тебе, паря, у меня едина просьбишка есть, уж не откажи.
– Да говори, – Прошка махнул рукой. – Что за просьбишка?
– В подклети бревнышко гнилое. Заменить бы, да силушка нужна. Нам-то втроем не справиться, а ты вон какой молодец, подмогнул бы.
– Подмогну, чего там…
Разговор этот Митька услыхал краем уха, когда вслед за круглолицым хозяйским прислужкой Никодимом поднимался наверх, в горницу. И чего это хозяину вздумалось на ночь глядя бревна в подклети менять? Нешто утра не дождаться?
– Прав Демьян Самсоныч, – на ходу обернулся Никодим. – Поутру вы уйдете – кто тогда нам поможет? А дружок ваш – парнища здоровый! Поди, родич?
– Братец двоюродный.
– Поня-а-атно. Ну, проходите…
Гостеприимно распахнув дверь, Никодим остановился на пороге.
– Эвон, лавка с подскамейкой да постелька, соломой накропанная, – обе как раз и поместитесь, – служка вдруг бросил любопытный взгляд на Митьку. Словно бы ожег… Иль показалось?
– Ну, почивайте с Богом.
Никодим затворил дверь… к которой тотчас же на цыпочках подобрался Митрий. Прислушался, приложив ухо к толстым сосновым доскам, пожал плечами…
– Чего выслушиваешь-то, Митя?
– Тсс! – Митрий шикнул. – Чего – не знаю, а только сердце у меня не на месте. Показалось, будто в бане на меня кто-то смотрел.
Василиска вдруг вскрикнула:
– Знаешь, и мне так показалось.
– Может, конечно, и напрасно мы с тобою волнуемся, – шепотом протянул отрок. – Да только лучше б еще до утра отсюда спроворить.
– Только предупреди.
– Знамо дело…
Митька осторожно толкнул дверь – та не поддавалась. Толкнул посильнее – тот же результат. Вдвоем с Василиской налегли плечами изо всех сил – никакого эффекта.
– Заперли! – озабоченно шепнул Митрий. – Вот те и постоялый двор. И, глянь-ко, Василиска, с этой-то стороны никаких запоров нет, ни те щеколдочки, ни засовца какого. Во попались-то, а?
– Попались? – Девушка покачала головой. – А я б на месте хозяина точно так же и поступила. Ну кто мы для него? Невесть кто! Люди, как есть, незнаемые. А незнаемым людям доверять опасно. Так что ложимся-ка лучше спать, братец, утро вечера мудренее. Да и, думаю, отопрут нас поутру, выпустят.
– Хорошо бы, коли так… – укладываясь рядом с сестрицей, недоверчиво прошептал Митрий.
Неспокойно было у него на душе, ох, неспокойно. Банька эта, странный взгляд слуги, запертая дверь… Окна?
Отрок живо бросился к оконцу – маловато, да и свинцовым переплетом забрано. Впрочем, если постараться… Осторожненько подошел – Василиска уже спала, умаялась, бедная, – подергал руками переплет. Кажись, поддался… Ну, еще чуток, еще…
Митька и сам не знал, зачем он это делает. Ведь, кроме каких-то смутных и наверняка совершенно безосновательных подозрений, против хозяина постоялого двора у него ничего не было. И скорее всего, абсолютно права была Василиска. Скорее всего… И все же стоит вылезти, хоть ненадолго, посмотреть, послушать, прикинуть что тут к чему.
Ага! Поддалась!
Стараясь не скрипеть, отрок вытащил переплет из рамы. В глухую тьму горницы ворвался шум ливня. Митька уважительно посмотрел наружу – ишь, как шпарит дождина. Тем лучше. Вылезти, посмотреть, как тут да что. И в первую очередь переговорить с Прошкой. Вылезти… Однако задачка та еще! Свинцовый переплет здесь явно играл декоративную роль, оконце было столь мало, что сквозь него не стоило и пытаться пролезть нормальному человеку. Взрослому. Или такому широкоплечему, как Прохор. Даже Василиске – и той не пролезть, девичьи прелести помешают. А вот что касается самого Митрия… Худющий, узкоплечий, верткий… Эх, жаль портки в котомке остались! Той, что сгорела в костре у обозников, вместе с портками и книжкой. Нет, благодаренье Господу, книжка все же не до конца сгорела и посейчас находилась в котомке у Прошки. Во! Ежели что, можно будет сказать, мол, к Проше за книжкою шел. Вернее, шла. Эх, грехи наши тяжкие – лезть-то надо.
Поежившись, Митрий решительно стянул с себя девичье платье и, кровяня плечи, ужом ввинтился в оконце. Голова прошла – уже хорошо! Значит, пройдет и все тело. Так, упереться руками… Еще, еще… Опа!!!
Вывалившись из окна, словно пробка из бочонка, отрок рухнул на мокрую землю. Конечно же – прямо в лужу! Тут же вскочил, прислушался, осмотрелся. По голым плечам туго молотил дождь. Эх, одежку-то не прихватил, хотя б и девичью. Куда теперь голым? Да вот хотя б под крыльцо – эвон, в хозяйской светлице огонек горит, видать, еще спать не ложился. Может, и во двор выйдет, со слугами переговорит? Или погасит огонь да уляжется – вот тогда можно и к Прошке в людскую пробраться и с той стороны горницы прийти, Василиску выпустить да одеться. Как раз до утра возни. Зря? Может, и зря… Только уж больно предчувствия были недобрыми. И постоялый двор этот странный, что бы там ни говорила Василиска, и хозяин странный, и слуги его. Ведь, окромя всего прочего, что будут на постоялом дворе у гостей расспрашивать? Кто, да откуда, да как живут, да какие новости – и это при том, что беглецы выдавали себя за местных… ну, или почти местных: паш-озерские селенья не так уж отсюда и далеко, всего-то два десятка верст, их обитателей хозяин двора обязательно знать должен, пусть даже и не накоротке, а потому – расспросить все сплетни, интересно же, любопытно! Да и что еще тут делать, в этакой-то дыре сидючи, как не сплетни сводить? Вот и расспросил бы, а уж Митяй загодя еще придумал, как половчее соврать – дескать, пришлые мы с погоста Тойвуйского, родичей на Паш-озере проведали и вот теперь – на богомолье. Неплохая придумка была, да вот только не пригодилась. Почему? Неужто не любопытно?
Где-то рядом вдруг истошно залаял пес, до того лишь глухо ворчавший. Загремел цепью – хорошо хоть не так был выпущен бегать по двору, а то бы… Митька боязливо передернул плечами, покрывшимися «гусиной кожей». Хоть дождь и не доставал под крыльцо, но под ногами натекла уже целая лужа, холодная и грязная, не очень-то приятно было стоять, хотя куда приятнее, нежели если бы псина была отпущена бегать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?