Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

Похороны Медведя

На следующий день Славянск соблюдал тишину. Весь город никак не мог отдышаться от взрыва заправки, стрельбы и смертей на семёновском перекрёстке. Ещё вчера днём мы узнали, что Медведь скончался в больнице через небольшое время, после того как его привезла скорая. А вместе с нашим командиром погиб ещё один боец, командир другого подразделения с позывным Волк. Принявший командование нашей группой после гибели двух прежних командиров, Одесса попросил меня взять под контроль похороны Медведя.

Утром, 6 мая, я взял такси от горисполкома до единственного славянского морга на улице Ярослава Мудрого. До этого случая в таких местах я никогда не был. Запах чувствовался ещё на подходе. Я вошёл в двери и в коридоре встретил полную женщину в белом халате. Она не удивилась тому, что я стоял перед ней в полной экипировке и с автоматом за спиной.

– Ты по поводу Вячеслава и Александра, которых вчера привезли? – спокойно спросила женщина. Вячеславом звали Медведя, а Александром – Волка.

Не знаю опять-таки, придумываем ли мы сами эти знаки и суеверия или есть какая-то закономерность, но буквально накануне боя 5-го мая в Славянске появились два новых ополченца с аналогичными позывными. А закономерность заключалась в том, что если в одном подразделении или более крупном военном формировании есть два человека с одинаковыми позывными, то один из них непременно погибнет в скором времени.

Работница морга отвела меня в кабинет к заведующему, по совместительству – единственному судмедэксперту в этом морге. Увидев меня, он улыбнулся, пожал руку и удивился, очевидно, моему возрасту.

– Какой молодой. Сколько тебе? Семнадцать – восемнадцать лет?

– Почти угадал, шестнадцать сейчас. Так сложилось.

– Ну вы, ребята, даёте. Я сам собираюсь к вам примкнуть, но не на кого оставить всё это, – посетовал патологоанатом. – Некому умерших будет хоронить. Их и так уже реже вывозим, так как много персонала уехало из города.

Мужик оказался очень отзывчивым и добрым. Искренне нам сочувствовал и проклинал Турчинова с его нацгвардией. Расспросил про Медведя и вчерашний бой. Я ему рассказал подробности, после чего мы пошли непосредственно к телу моего командира. Проходя несколько помещений с трупами, мы подошли к белой каталке, покрытой чистой простыней. На ней лежал Медведь. За одну ночь, пока он у них лежал, они успели его переодеть в чистый чёрный костюм, нагримировать лицо и зашить конечности. Не знаю, всем ли умершим проводят такие процедуры, но по лицу заведующего было видно, что он выражал этим своё уважение и сопричастность к нашему делу.

– У него целая кость осталась только в левой руке. Остальные конечности перебиты, держатся только на сухожилиях и коже. Дырку от пулевого ранения и осколки от гранаты нашли в животе, – патологоанатом откинул простыню, расстегнул костюм и показал мне все отверстия от пуль на теле Медведя.

Я внимательно осмотрел, мне интересно было понять, как он столько времени оставался живым с такими ранениями. Это удивительно, при том что он пролежал какое-то время на перекрёстке без помощи, истекая кровью. На видео этого боя, которое представлено выше, отчётливо видно, как укроп подбегает к трёхсотому Медведю, делает контрольный выстрел из АК-74 в живот и забирает его пулемёт.

Медведь оказался очень живучим и сильным мужчиной. Он в одиночку вышел с пулемётом против БТРа и дрался до последнего, как настоящий русский медведь. Даже когда его ранили, он долгое время находился в радиоэфире: предупреждал остальные группы об опасности в районе, в котором находился, дал информацию, что со стороны Артёмовска тоже идёт укровская броня и, до тех пор пока мы его не эвакуировали, оценивал по рации своё состояние.

Его не зря поставили командиром. Медведь до всех событий участвовал в нескольких военных конфликтах. Даже в Африке был в командировке в «горячих точках». Но так сложилось, что погиб он на войне добровольцем, а не кадровым военным или наёмником. А это – намного благороднее.

Вячеслав Рудаков (Медведь)

Я смотрел на его неживое, симметричное лицо и смог уловить на его губах почти незаметную улыбку. Он умер, испытывая жуткую боль, но на его лице никак это не сказалось.

Заведующий пообещал мне найти транспорт, на котором можно было бы доставить Вячеслава и Александра на третий день к храму Святаго Духа возле нашего горисполкома.

Вячесдав Рудаков (Медведь)

На отпевании народу собралось у храма просто немеряно. Люди стояли на территории, а кто не вмещался – за калиткой храма. После отпевания у гроба Александра плакали родственники. Он был из местных, поэтому на похоронах присутствовали его жена и родители, по всей видимости. Но плакали не только они. Почти весь женский пол, находившийся у храма, вытирал слёзы. Когда мы понесли гроб, люди стали кричать: «Защитникам слава», «Слава героям Донбасса»[100]100
  Видео 28 – war16.ru/v28.


[Закрыть].

Царствие Небесное рабам Божьим Вячеславу и Александру…

Похороны Вячеслава Рудакова (Медведя)

История одной журналистки из Москвы

Из тех, кто находился в Славянске, смерть Медведя болезненней всего пережила московская журналистка Инна[101]101
  Имя изменено по желанию девушки.


[Закрыть] с одного российского телеканала[102]102
  Также не указывается в целях конспирации.


[Закрыть]. Она приехала в Славянск в качестве военного корреспондента. За несколько дней до гибели наш командир подружился с девушкой и было видно, что он ей нравится.

В тот день, когда он погиб, Инна была ужасно подавлена и испугана. Не знаю почему, но она первым делом пришла ко мне в офис горисполкома излить душу. Мы с ней общались до этого нечасто. Она плакала и рассказывала, как он подвозил её до гостиницы «Украина», в которой располагались большинство военкоров. Расспрашивала меня о подробностях его гибели и о том, как я его эвакуировал. Несколько дней она приходила ко мне, чтобы поговорить о Медведе, а потом мы подружились и встречались часто.

После гибели итальянского фотокорреспондента Андреа Роккелли 24 мая под Славянском от рук нацгадов большинство российских СМИ отозвали своих сотрудников из зоны боевых действий. Но Инна тогда осталась в Славянске, несмотря на запрет редакции, и продолжила освещать события. Девушка была очень смелой и рассудительной. Перед тем как поехать на какой-то блокпост, чтобы сделать репортаж или интервью, она советовалась с нами.

Как-то я её познакомил с Кротом. У нас было несколько свободных часов с ним, и мы пригласили журналистку в пиццерию. В Славянске, кстати, кафе продолжали работать, несмотря на угрозу обстрелов. Мы сидели на улице за столиком, как вдруг метрах в 100 раздался разрыв. Посетители кафе стали спешно покидать заведение, но отходили не очень далеко, как будто дожидаясь, пока утихнет, и они смогут продолжить обедать. Мы же сидели на месте и продолжали есть. Инна спокойно спросила, из какого ствола по нам бьют? Разрывы быстро утихли, и убежавшие посетители возвращались обратно. Но меня поразили хладнокровие и храбрость журналистки.

Тем временем между Кротом и Инной пробежала искра взаимной симпатии. После гибели Медведя прошло несколько недель, жизнь ополчения Славянска и вместе с ними российских журналистов продолжалась. Сомневаюсь, что тонкая душа 25-летней журналистки смогла бы опять пустить какого-нибудь обросшего щетиной «боевика» в свою душу. Но Серёжа всегда отличался сдержанностью, добротой и вежливостью. Он не мог никак ранить или раздразнить сердце Инны, непривычной к смертям, тем более смертям людей, с которыми она была близка.

Уже в июне, когда Крот командовал подразделением на Семёновке, Инна постоянно приезжала к нему. Несмотря на обстрелы, Инна находилась больше времени в блиндажах Семёновки, чем в городской гостинице для журналистов.

Однажды во время сильного обстрела Инна не успела уехать в Славянск. Крот оставил её у себя в блиндаже, одел на неё свой шлем и бронежилет. Я в тот момент бегал в поисках раненых по гарнизону, как вдруг мне по рации Крот передал, что у него лёгкий трёхсотый. Я прибежал к нему и увидел полутораметровую Инну в голиафовских доспехах Крота, рост которого составлял почти два метра. Выглядело очень смешно, но зато наша смелая журналистка была в безопасности. Серёжа её оберегал и всячески помогал. Благодаря ему она узнавала первой о важных событиях в Семёновке. Он ей первой звонил и рассказывал. А так как на семёновском перекрёстке происходили все самые важные и масштабные боевые действия, у Инны всегда был топовый эксклюзив.

Но счастье Серёжи продолжалось недолго. Позже редакция всё равно отозвала своего корреспондента. Инна уехала в спешке, даже не попрощавшись с нами. На звонки Крота отвечала крайне редко, и со временем ему стало понятно, что она дистанцируется от прежних отношений. Видимо, в Москве она вернулась к реальности и стала забывать ту окопную романтику, в какую мы смогли её погрузить.

И вот, спустя три с половиной года, как раз после того как я закончил крайний абзац темы про журналистку одного из российских телеканалов, я узнал новые подробности из жизни Инны.

В 2017 году я сдавал первую сессию в университете, куда поступил на журналистский факультет. И вот на одной из лекций, которую вела действующая журналистка, зашла речь о Донбассе. Тема была политическая. Я во время дискуссии вспомнил про Славянск почему-то, как вдруг преподаватель стала рассказывать историю про одну девочку, которая окончив университет, пришла работать на радио. За микрофоном она просидела где-то два года. Относились к ней в студии, как к симпатичной блондинке с широко открытыми удивлёнными глазами – не серьёзно. Но в 2014 году пришёл главный редактор и предложил некоторым сотрудникам поехать военкором в Донбасс. Согласилась только хрупкая девушка с большими удивлёнными глазами. Тогда это всех очень удивило, особенно её маму.

И вот Инна поехала в Донбасс бегать под пулями и освещать события как на радио, так и на телеканале наравне с такими профессионалами военной журналистики, как Семён Пегов, Евгений Поддубный, Андрей Стенин и Дмитрий Стешин. По рассказам нашего преподавателя, когда она звонила Инне в Славянск, чтобы взять комментарий, часто связь с девушкой-корреспондентом прерывалась из-за разрывов поблизости снарядов и мин. Радиослушатели повергались в шок, когда тонкий женский голосок вежливо прощался под сторонние крики и звуки канонад.

Когда Инна вернулась в Москву, она несколько месяцев ни с кем не разговаривала, разве что только по делу. Война её изменила на всю жизнь. В свои 25 она видела больше, чем весь её рабочий коллектив вместе взятый. Отношение, кстати, к ней тоже изменилось. В редакции на неё смотрели с восхищением, вспоминая её стендапы в окопах под свистом пуль и мин.

Бывают же такие совпадения в жизни. Насколько материализуются мысли, если я буквально недавно писал главу про Инну, а через несколько дней о ней вспоминает практически чужой мне человек.

Но на этом совпадения не закончились. Буквально через месяц я случайно встретил Инну на одном из мероприятий, посвящённом выборам президента – 2018, где смог взять небольшое интервью:

– Расскажи о своём решении уехать на Донбасс.

– Я ехала не в Славянск, а сначала в Донецк. Я не ожидала в принципе, что между Украиной и Россией могло произойти то, что произошло. И когда я приехала в Донецк, мне казалось, что и в Донецке ничего не будет, то есть я не видела там такого сильного-сильного сопротивления. Люди чем-то не довольны, но они были относительно спокойные. Я не думала, что будет вооружённый конфликт.

Потом в один из апрельских дней, после того как прошло сообщение, что вооружённые люди захватили в Славянске отделение милиции, мы с коллегами приехали туда, и начали работать, и собственно оставались там полтора месяца. Там не было сначала никаких вооружённых действий, когда я туда ехала, там был ещё мирный город; да, были какие-то конфликты, митинги, но не война.

– А как же Майдан? Только ведь прогремела революция. Там же тоже убийства были.

– Майдан – это другое. Да, на Майдане убивали людей три дня снайперы, на Майдане была суматоха, но там не было танков, БМП, БМД, там не было вооружённых действий в контексте полноценной войны. Поэтому я думала сначала, что еду освещать митинги и протесты, а не военные действия какие-то.

Также Инна мне поведала одну занимательную историю про своего российского коллегу, который самовольно поехал освещать конфликт не со стороны ополченцев, а со стороны нацгвардии. Не то чтобы он был «свидомым», просто считал, что в этом поступке журналистская объективность. В итоге, когда он приехал на один из блокпостов у кроп близ Славянска, они, узнав, что он представляет российские СМИ, стали над ним издеваться. Сильно не били, но поставили на колени и оплевали всю спину. Еле он от них удрал потом. После этого освещает войну на Донбассе только с нашей стороны…

Освобождение Павла Губарева

7 мая главного идеолога «Новороссии» и первого народного губернатора Павла Губарева, которого 6 марта арестовали СБУшники и продержали за решёткой два месяца, обменяли на троих офицеров «Альфы». Обмен состоялся в Славянске на улице Свободы.

«Альфовцев» задержали в Горловке 27 апреля, куда они были заброшены для разведывательной операции и захвата Игоря Безлера.

Пленные «альфовцы» у Игоря Безлера

Павел Губарев в беседе со мной частично описывает события, используя информацию из своей автобиографической книги «Факел Новороссии»:

– Расскажите, как Вас после обмена привезли в Славянск.

– Это произошло 7 мая. Снова в таком же микроавтобусе спецназа СБУ.

Похоже, что меня везло то же самое отделение «Альфы», которое захватывало в Донецке в марте, я узнал несколько голосов. Мне показалось, что прошла целая вечность с этого дня.

Сейчас всё было спокойно, никто не кричал на меня и не бил по голове, общались на чистом русском языке без всякой мовы. Лица открыты, без масок. «Альфовцы» сказали, что прекрасно понимают, за что борется Донбасс, и что в самом СБУ (а на дворе стояло самое начало мая 2014-го) есть те, кто нам сочувствует. Уже весь мир содрогнулся и увидел ужасную расправу в Одессе, кадры «прокопчённых» мёртвых тел с пузырящейся кожей облетели все телеэкраны и мониторы…

– Так что мы тебя понимаем. Но и ты нас пойми… – сказали мне.

– А что вам мешает сложить оружие и уволиться? – спросил я в ответ.

– Этика подразделения. Что скажут пацаны, с которыми мы столько лет вместе прослужили? – прозвучал по-военному чёткий ответ.

Я видел перед собой профессиональных военных, кадровый спецназ, не сумасшедших националистов из какого-нибудь «Айдара», не упоротых бандеровцев. Когда мы приехали в лагерь Нацгвардии в Изюме и пересаживались в другой микроавтобус, чтобы ехать уже в Славянск, реакция альфовцев на националистов была однозначной. Мы шли по лагерю, а рядом маршировали с речёвками нацгвардейцы, оравшие своё бандеровское: «Слава Украине! Героям слава!»

– Какое, на хрен, «героям слава»? Валите отсюда, чмошники! – не сговариваясь ответили им эсбэушники.

Нацгвардейцы-вэвэшники, даже в военной форме выглядевшие зачуханными бомжами, опасливо поглядев на мощные фигуры бойцов СБУ и на их экипировку, даже открыть рты побоялись…

А ведь такие бойцы вполне могли принять Новороссию – сразу подумал я. Если бы Россия приняла решение в мае 2014 о признании до выборов на Украине, ДНР и ЛНР, если бы оказала всемерную поддержку, как Абхазии или Южной Осетии, ввела бы армейские подразделения на Донбассе – эти люди вполне могли бы составить кадровый костяк армии Новороссии и служили бы на благо России.[103]103
  Это ни в коем случае не оправдывает украинских силовиков, у которых не хватило духу перейти на сторону народа, зато хватило совести в дальнейшем против него воевать.


[Закрыть]

Возникло бы государство, которому они могли бы законно служить.

Ведь было ясно, что бандеровские расправы над неугодными, скачки с портретами Бандеры вокруг разрушаемых нацистами памятников нравились далеко не всем.

Однако этот момент был упущен, Москва не признала Республики Донбасса. Началась рутинная раскрутка кровавого молоха войны, и многие из тех, кто могли стоять рядом с нами в этой гражданской войне оказались на той стороне фронта…

На базе Нацгвардии в Изюме меня пересадили уже в автобус с генералом Вовком и его ординарцем, за рулём которого сидел шофёр-ополченец. Показались первые блокпосты ополчения, маленькие вооружённые отряды лучших людей Русского мира, из тех кто первыми взял в руки оружие для защиты Родины. Из оружия – старые охотничьи ружья и гладкостволы, в лучшем случае «калоши».

Нас встретили две БМД и бронированный инкассаторский автомобиль с логотипом «Приват-банка» на борту, реквизированный ополчением для своих нужд, которые привезли меня прямо в ставку Стрелка.

Тюремную одежду я выбросил. Прямо там меня обмундировали полностью: носки, трусы, камуфляж, берцы, пистолет.

Провели к Стрелкову. Я пожал ему руку, обнял, поблагодарил – и пошёл отдыхать.

Начат новый этап в моей жизни.

– Ваши впечатления, от происходящего в Славянске, в том числе от Стрелкова?

– Я понял 7 мая по прибытии в Славянск, что романтика раннего периода Русской весны Донбасса позади.

Начались суровые кровавые военные будни. Уинстон Черчилль говорил о таких временах как о времени крови, пота, лишений и тяжкого военного труда. Через год после событий в Славянске у меня было такое ощущение, что прошло несколько лет – страшная цена за мудрость и понимание.

Ещё находясь в тюрьме, я думал, что Игорь Стрелков – тот самый «зелёный человечек» из России, что Россия вот-вот примет окончательное правильное решение и возьмет Республики под своё крыло. Но, увы, в Славянске я понял, что России нет в этом процессе, а прибывший отряд – это только русские люди, добровольные бойцы Русского мира и выруливать придётся нам самим.

Какие мои впечатления об Игоре Ивановиче Стрелкове? Не буду говорить, что он военный гений, но в Славянске он был на своём месте. Храбрейший и честнейший человек. Патриот-бессребреник. Интроверт, как и я. Говорит весомо, с безукоризненной логикой. Умён и очень начитан. То, что тогда сваливалось на него ежеминутно, не каждый выдержит, поэтому ошибки были неизбежны. Ведь нужно заниматься и снабжением, и кадровыми вопросами, воевать и командовать отрядами, решать бытовые вопросы и бороться с саботажниками, каким-то образом заниматься жизнеобеспечением целого города.

Но Стрелков не сломался, его психика выдержала то, что многих отправило бы на больничную койку.

Игорь Стрелков и Павел Губарев

«Я всё-таки полевой медик, как же мне без “подствола” и РПГ?»

После гибели Медведя командование нашей группой принял на себя Одесса. Из горисполкома мы переехали в здание бывшего колледжа авиационного университета. Все его знали как вертолётное училище, или САТУ. Условия оказались поскромнее: спали на деревянном полу в спальниках и на карематах. Тогда как в исполкоме у меня вообще отдельный офис был, а ребята спали на мягком и теплом ковролине в просторном помещении. Душа тоже не было, приходилось мыться в умывальнике. Столовая отличалась от горисполкомовской. Не было девочек, которые бы нам куховарили на месте. В вертолётное училище привозили уже готовую еду.

Как раз в это время Моторола формирует своё подразделение, и Боцман с Кирпичом переходят от Одессы к нему. Естественно, по согласию обоих командиров. В новой группе Боцман становится гранатомётчиком, а Кирпичу дают ПК. Потом у Моторолы появляется машина – «Mitsubishi» с 21-летним водителем-лихачом Вохой, которого он увидел на улице и предложил вступить в ополчение.

Бородачи вместе с Вохой вырезали в этой машине часть крыши и сделали люк. Позже Моторолу весь Славянск запомнил именно в таком образе: летящем на бешеной скорости в разукрашенном в цвет хаки внедорожнике с побитыми стёклами, в это время из люка торчит голова Кирпича с пулемётом, иногда моя, из багажника выглядывает автомат Боцмана, а Мотор пускает сигаретный дым с пассажирского места, при этом на километр в окружности горлопанит «Грот», «Любэ» или «Земфира».

В середине мая у многих ополченцев появились подствольники ГП-25 вместе с другим вооружением. Узнав об этом, я прибежал на склад боеприпасов, которым заведовать приставили Прапора:

– Прапор, я к вам за подствольником.

– А зачем он тебе? Ты хоть умеешь из него стрелять?

– Да, ещё раньше научился, на 400 метров он стреляет. Мне очень нужен.

Долго Прапор упирался, но подствольник с 10 ВОГами[104]104
  Выстрел гранатомётный ВОГ-25.


[Закрыть] всё же дал. Вдобавок я выклянчил у него сигнальную ракету, несколько автоматных магазинов и три пачки трассеров[105]105
  Пуля или снаряд, светящийся в полёте. Предназначенный для корректировки огня и целеуказания.


[Закрыть] 5,45. Я всё-таки полевой медик, как же мне без подствола и РПГ?

Но когда я вернулся в САТУ, подствольник у меня чуть не отобрали. Глаз, которого назначили нам в непосредственные командиры, положил свой глаз на мой подствольник. Ему тоже стало интересно, зачем он мне, ведь ему – командиру – он всяко нужнее будет. Но я не поддался, хотя приказы командира старался всегда выполнять. Я вежливо сошёл с темы и раз десять проговорил, что «гэпэшку» дал мне Прапор, и даже записал на меня, поэтому все вопросы к нему.