Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

Жена не дозвонилась…
(продолжение боя 3 июня)

Как только угроза с воздуха прекратилась, я вспомнил про рацию:

– У кого в подразделениях есть двухсотые или трёхсотые? – спросил я в эфире.

В рацию никто не ответил, но уже через минуту прибежал боец из соседнего блиндажа, который соединялся траншеями с позициями Крота, и запыхавшимся голосом доложил:

– У нас первый двухсотый.

Крот нашёл несколько своих подчинённых, и мы побежали к месту. На позициях Крота окопы вырывались буквой «Г», поэтому наш окоп по отношению к самолёту размещался перпендикулярно, а соседний – параллельно.

Мы завернули в соседнюю траншею и увидели сначала огромные дырки от пуль в мешках с песком. Несколько белых мешков сверху даже упали и лежали ещё не разорванными. За этим сомнительным укрытием во время налёта спрятался один боец, наверное, думал, что песок его спасёт. Но 23-й калибр легко пробил мешки.

Трети головы у него не было, а левый глаз вылетел из орбиты и держался на каких-то мышцах и нервах. С одной ноги слетел ботинок, оголив голеностоп, в который тоже попала пуля. Дыра на ноге казалась огромного размера, в ней виднелись мышцы и даже кость. Мизинец, безымянный и средний пальцы на одной руке отсутствовали. Их буквально разорвало от попадания пули выпущенной из авиационной пушки.

Я, Крот, Плаха и ещё несколько ополченцев сняли кто кепки, кто каски, перекрестились, я достал из аптечки специальные носилки, которые использует МЧС. Мне их когда-то подарила в Славянске Лёля. Вдруг у кого-то зазвонил телефон, все переглянулись и убедились, что не у нас. Рингтон звучал из кармана убитого ополченца. Я осторожно его приподнял и достал небольшую старенькую «нокию». На потрескавшемся дисплее черными буквами светилось слово «жена». Я показал остальным.

Не знаю, что чувствовали в этот момент другие, так как подобные ситуации у меня повторялись практически каждый день. Особенно после штурма 3 июня, когда укропы с удвоенной силой пытались нас всех убить. Тогда срабатывала, наверное, защитная психологическая реакция, поэтому чувств как таковых не было. Я просто отдал телефон одному парню из его группы и сказал, чтобы он перезвонил жене, после того, как мы отвезём ополченца в морг.

Поднимать тело оказалось неудобно в узком окопе, да ещё и перегороженном мешками. Повозившись, мы положили его на носилки и стали выносить к дороге на Славянск, чтобы потом эвакуировать. По пути несколько раз вываливалась с носилок его рука, и мне приходилось постоянно её закидывать обратно. Дойдя до дороги, я остановился, сказал ребятам положить двухсотого на траву, а сам вызвал по рации Boxy. Он уже знал, что ему придётся вывозить в Славянск труп и ждал моего сигнала[144]144
  Видео 40 – war16.ru/v40.


[Закрыть].

Пока мы ждали «Шувохера» на джихад-мобиле, жена позвонила во второй раз, но мы снова не решились взять трубку. Погрузив тело в джип, мы с Вохой повезли его в славянский морг.

О морге и его обитателях
(продолжение боя 3 июня)

С тех пор как я подружился с заведующим этого часто посещаемого мною заведения, прошёл месяц. За это время весь персонал морга покинул рабочие места и разъехался кто куда. Уехал и судмедэксперт Иван. В принципе работа для них кончилась тогда, когда из-за бомбёжек город остался без света. Холодильники в морге перестали работать, компьютеры, в которые вбивались данные умерших – тоже, да и указаний из областного центра не поступало. В Славянске большинство предприятий встало, шла полноценная война.

После первого знакомства мы с Иваном частенько виделись. Я ему привозил в морг погибших мирных жителей или ополченцев, а он мне иногда звонил в Семёновку и приглашал к себе на чай. Я с ребятами ещё шутил, что мне звонят из морга и говорят: «Что-то ты давно у нас не был. Заходи как-нибудь». Звучало действительно страшновато. Я всё порывался понаблюдать за вскрытием. Он, как единственный судмедэксперт и патологоанатом в городе, каждое утро производил вскрытие тел. Мне было интересно с медицинской стороны, но за всё время так и не удалось посмотреть. Иван меня приглашал на вскрытие в основном по утрам, а я в это время не мог выехать в город.

Где-то ещё в конце мая позвонил Иван и сказал, что больше не может рисковать семьёй, поэтому уезжает в Россию к родственникам.

– Ключи от морга я спрятал под кирпичом рядом с дверью. Ты их бери, когда будешь привозить погибших. Хоть Лёля ко мне приезжала и требовала отдать ей под шефство морг вместе с персоналом, ключи я ей не отдал. Если захочешь, сам ей скажешь, где они спрятаны, – сказал мой друг-патологоанатом.

Я пожелал счастливой дороги, понимая, что в Славянске на одного нужного специалиста стало меньше. Но осуждать его не имел права, так как он единственный из всех сотрудников оставался в городе, постоянно рискуя своей жизнью и жизнью своей семьи, которая жила недалеко от передовой.

После нескольких лет безуспешных попыток я всё же нашёл Ивана в «Одноклассниках». Во время общения он многое вспомнил о Славянске 2014 года:

– Накануне нашего с тобой знакомства, ночью ополченцы приехали захватывать морг. У них откуда-то взялась информация, что мы прячем у себя тела правосеков. Кто-то оклеветал, наверное. Я уже спал, когда мне позвонил дежурный, который был на сутках в эту ночь, и говорит: «Тут ополченцы с автоматами, ломятся в дверь. Меня приехали убивать». Санитар так испугался, что закрылся изнутри и не пускал возмущённых людей с автоматами. Но они в итоге сами уити, может, информация о правосеках не подтвердилась…

На следующий день мне позвонил тот же санитар, только уже из дома. «У меня в подъезде сидят ополченцы», – опять выдаёт он мне. А в этот момент мы с тобой вместе сидели и общались. Это было в первый день нашего знакомства. После моего разговора ты спросил, что случилось. Я объяснил, что у пацана крыша поехала, ему мерещатся в собственном подъезде ополченцы, которые хотят его убить. Ты мне тогда сказал: «Да не может быть! Я всех ополченцев знаю. Поехали, узнаем, кто его там обижает».

Мы прыгаем в мою машину и едем к нему домой в район Артёма. С тобой было не страшно, ты с автоматом, с подствольником, уверенный такой. Когда мы зашли к нему в подъезд, то не встретили никаких ополченцев-убийц. Я говорю ему:

– Серёга, выходи – покурим, подышим воздухом. Не бойся, здесь никого нет.

Открыл, он не с первого раза, а когда мы вошли, то встретили его в одном халате, без трусов. Пришлось его потом долго успокаивать.

Так мы с тобой и познакомились…

Потом мы подружились, и ты ко мне иногда приезжал. Так как ты знал, что я живу в посёлке Восточный, который рядом с украинским блокпостом, ты постоянно мне звонил и предупреждал о бомбёжках. Ты говорил: «Мы сейчас будем «работать», залезайте в погреб». А потом перезванивал: «Ну как, все живы? Если тебе видно, пойди посмотри, мы БТР сожгли на краснолиманской развилке».

Однажды ты пришёл ко мне в кабинет и показывал свой пистолет. Говоришь:

– Вот, смотри, у меня пистолет Макарова.

Показывал, как им пользоваться, как его перезаряжать. Я человек не военный, мне было интересно. А с тобой можно общаться. Ты контактный. Из всех ополченцев ты самый простой и человечный.

– Ну, это, может, из тех, с кем ты был в контакте. Так-то людей у нас много хороших.

– Да, из тех, которые приходили ко мне. А что ко мне может привести? Горе – погибшие ваши боевые товарищи. Поэтому ко мне приходили ребята, мягко говоря, не настроенные общаться. А ты мне показался таким обезбашенным парнем, которому всё нипочём. Тебе тогда ещё шестнадцать только было.

– Расскажи о первых потерях ополчения в бою на Пасху.

Был у вас бой на Пасху. Где-то, кажется, со стороны Карачуна. Погибших было трое: Паша Поселка – десантник-афганец с ампутированной ногой и отец с сыном. Помню, что десантник от пуль погиб, сына застрелил снайпер – пуля прошла навылет через голову, а отца зарезала украинская диверсионная группа.

Узнав от меня причину смерти, что есть и огне-стрелы, и колото-резанные, Стрелкову доложили, что я занимаюсь саботажем и подвожу под поножовщину всё. Меня доставили в СБУ к Стрелкову, чтобы я с ним объяснился.

Я ему объяснил, что там проходила диверсионная группа. Стреляли сзади, явно в одного лежачего. Первого убитого – скорее всего, зарезали, потому что там было ножевое в голову.

Стрелков меня спросил:

– А ты часто колото-резанные в голову видел и огнестрелы?

– Вы понимаете, я практически не вскрывал огнестрелы с нарезного оружия. У нас не характерна такая травма, а колото-резанное в голову – это вообще нонсенс. У него, кроме попадания в голову, были резанные в живот и грудную клетку. Он был в одежде, так как ещё было холодно. Пойдёмте в морг, там вся одежда убитых осталась, вы всё осмотрите. Вы же поймёте, где огнестрел, а где нож.

Сначала он хотел рвать и метать, но когда я ему свою позицию изложил, он нормально выслушал и сказал, чтобы я подождал несколько часов в СБУ до всех выяснений.

Я перенервничал сильно и после его фразы: «Посидите до выяснений», выпалил: «Делайте, что хотите, но «на подвал» я не пойду». А он улыбается и говорит:

– Никто вас на подвал не приглашает, но побудьте до всех выяснений в кабинете. – А потом добавил: – Может, вы покушать хотите, вы голодны? Может, чай или кофе?

Я отказался:

– После разговора с вами вообще ничего не лезет. Дайте просто воды попить. Горло сушит, вообще не могу!

Мне дали бутылку минералки, и я в течение дня всю её выпил. Так я целый день просидел в СБУ. Там и Женю Поддубного [журналиста ВГТРК] даже

встретил. Потом вижу – идёт Стрелков по коридору. Я подхожу к нему:

– Игорь Иванович, так что же со мной? Я тут уже целый день сижу.

– Вы понимаете, нам с вами трудно будет людям объяснить…

И мне эта фраза запомнилась по сегодняшний день. Думаю, раз «нам с вами», значит я уже не против вас…

Он говорит:

– Ну пойдёмте, я вас отведу к Абверу (начальнику контрразведки).

Абвер мне дал какие-то указания по вскрытиям трупов, и я пошёл домой. Больше Стрелков меня не трогал.

А с погибшими в этом бою на Пасху прощались на главной площади. Тогда очень много людей собралось, проходила массовая панихида.

Второй раз я к Стрелкову сам лично пришёл, потому что мне позвонили из Донецка и сказали, что едут за трупами. А я думаю, как они ко мне приедут, морг же не охраняется. Я всё бросил и на всех парах прибежал к Стрелкову. Он меня сразу принял вне очереди.

– Что случилось? – спрашивает.

– Мне позвонили из Донецка, сейчас сюда заедут украинцы.

– Успокойся, иди работай, не переживай. Никто сюда не заедет.

– Ну как же? Морг не охраняется.

– Если они только в город сунутся, будет самая настоящая война. Иди, работай.

Я тогда не понимал, как он так спокойно говорит об этом. Я-то вас в городе не видел – только несколько баррикад из покрышек и всё.

* * *

Подъезжая к моргу, мы с Вохой учуяли запах. Холодильники не работали, поэтому трупы лежали в тепле, причём в летнюю жару. Воха остановил машину, я достал под кирпичом ключ и открыл большие железные ворота. Трупный запах ударил нам в лицо ещё сильнее. Воха в морг приехал впервые, и в тот момент сильно обалдел от увиденного. Трупы людей лежали на каталках, на полу, большинство из них не были прикрыты простынями. В левом дальнем углу лежало несколько обугленных тел. Наверное, целая семья, так как, помимо двух взрослых, мужчины и женщины, рядом лежало тело маленького роста. Все чёрные. Мы с Вохой переглянулись и вспомнили, что на днях рассказывали ополченцы, как укропы попали в частный дом зажигательным снарядом. Подробностей о том, кто спасся, а кто сгорел мы не знали, но увидев обгорелые тела, сразу подумали, что они жители того дома.

Без заведующего Ивана я в морге ещё не был. Мы с Вохой решили пройти дальше и посмотреть – есть ли вообще холодильники и возможно ли их как-то подключить в дальнейшем, так как электричество в городе периодически появлялось. Осторожно переступая через завалы мёртвых, мы дошли до помещения, в котором стояло в ряд несколько холодильных камер. В этой комнате на полу также лежали груды человеческих тел. Конечно, во всём морге в основном были трупы мирных людей, умерших своей смертью. Их просто много накопилось за период войны, так как первыми перестали выходить на работу санитары, занимающиеся развозом из морга на кладбище.

Преимущественно в морге лежали только взрослые тела, но, проходя очередную комнату, мы увидели обезглавленную девочку у стены. Мы опять переглянулись с Вохой и вспомнили, что накануне недалеко от реабилитационного центра Лёли, украинским снарядом убило девочку. Тогда ВСУ получили координаты нашего военного госпиталя, в котором лежали только ополченцы, и решили, видимо, его разбомбить. Но «немного» промахнулись и попали в один из частных жилых особняков.

Резкий запах гниющих тел был настолько сильным, что Воха не выдержал, выругался и вышел быстрым шагом на улицу. Я через пару секунд пошёл за ним.

Я вспомнил, что ношу в аптечке резиновые перчатки и, чтобы не сильно запачкаться, дал одни Вохе, а одни себе. Мы осторожно вытащили из машины двухсотого и занесли в зал. Все каталки были заняты, поэтому пришлось тело положить на пол. Но мы предварительно постелили простынь, а потом ещё одной сверху накрыли тело. Дальше молча перекрестились, я прочитал молитву о упокоении и запер снаружи дверь ключом.

Леля вспоминает о морге:

– Морг – это тяжело. В какой-то момент из-за бомбёжек ВСУ перестало работать электричество и в морге отключились холодильники. Мы стали хоронить тела в этот же день, потому что хранить их в летнюю жару в городе было невозможно.

Я очень хорошо помню день, когда уехал директор морга и увёз свою семью. Ты мне об этом сказал. Осуждать, обвинять, Боже упаси, он обычный гражданский человек и не подписывался на всё это – он просто спасал свою семью. А потом появился ополченец Дровосек. Если бы не он, я бы, наверное, сошла с ума, потому что заниматься одновременно ранеными, обеспечением и моргом было физически невозможно. Я помню, когда мы отдавали Севера с Цыганом, это последние тела, которые мы отдали на Донецк или куда-либо из Славянска, потому что потом дорога начала полностью простреливаться, и вывозить тела просто не было возможности. Мы не имели права подвергать такой опасности родственников. Плюс – хранить негде, бальзамировать нечем, да и специалистов в такой области не было. Поэтому хоронили в тот же день. Я очень надеюсь, что наша Аллея Славы сохранится, дождётся нашей Победы, когда мы сможем вернуться в Славянск и восстановить памятники и могилы.

Чудо
(продолжение боя 3 июня)

Нам нужно было вернуться обратно в Семёновку, где всё ещё продолжался бой. Но на обратном пути Моторола поставил Вохе и мне задачу привезти на передовую ребятам гранаты для СПГ (станкового противотанкового гранатомёта). Мы заехали в СБУ и забрали несколько СПГшных гранат. В придачу нам ещё погрузили в машину ПЗРК.

Со всем этим взрывоопасным добром мы помчались обратно в бой. Когда мы подъезжали к перекрёстку, у меня появилось неприятное предчувствие. Я не сильно верю во все эти интуитивные штучки, но тогда у меня хорошо запечатлелась в памяти нарастающая тревога. Причём она появилась не из-за того, что мы подъезжали к обстреливаемой Семёновке. У меня как будто онемело всё лицо, я ехал и где-то глубоко в голове «пульсировала» мысль – смерть очень близко, ближе, чем когда-либо, ближе, чем ты думаешь.

Перед поворотом на трассу Харьков – Ростов с прямой танковой наводкой, Воха достал рацию и вызвал Моторолу. Вдруг я вспомнил, что велика вероятность прослушки наших радиостанций и ничего лишнего в этот момент сказать нельзя. Только я открыл рот, чтобы предупредить Boxy об этом, он говорит Мотороле:

– Готовьтесь, везём вам «игрушку», уже подъезжаем.

Естественно, под словом «игрушка» подразумевалось какое-либо вооружение, в нашем случае – гранаты для СПГ. Вполне возможно, что укры могли услышать это сообщение и среагировать на него.

Доставить вооружение на передок мы могли несколькими способами. Например, проехать на большой скорости простреливаемую дорогу и через посёлок уже доехать к ребятам. Но Воха решил, что объезжать долго, а времени у нас нет, поэтому повернул из Славянска на трассу Харьков – Ростов и дал по газам. Это та же дорога, на которой стояли укровские танки и БТРы. До них было меньше километра. Буквально полминуты нам было нужно проехать по этой дороге, чтобы повернуть в посёлок и спрятать машину за домами. Но я всем телом почувствовал, что времени этого у нас нет. Вдалеке виднелся резервный танк, который не участвовал активно в бою, а просто периодически долбил по нашим позициям. Я ни капли не сомневался, что танк выстрелит. И он выстрелил.

Выстрел! Кто когда-нибудь его слышал – уже ни с чем не перепутает: ни с залпом миномётов, ни с разрывом снаряда. Хоть на улице светило солнце, но вспышка казалась очень яркой. То ли в этот момент, то ли за секунду до неё Воха плавно вывернул руль вправо, как будто собираясь выехать с дороги на обочину. Мне показалось, что время замедлилось. Всё происходило плавно и постепенно. Со мной случилось то, что называют: «Вся жизнь перед глазами промелькнула». Во рту мгновенно пересохло. Глядя на Boxy, можно было сказать то же самое.

Танковый снаряд пролетел слева от машины и разорвался в «Околице» – одном из ларьков на семёновском перекрёстке. Воха ехал с опущенными окнами, и после выстрела мне на мгновение показалось, что пролетающий снаряд обдал нас тёплым воздухом. Позже, когда я спросил Boxy про его ощущения, он ответил, что чувствовал то же самое.

Конечно, возможно, мы себе всё это придумали – и про воздух, и про то, что если бы Воха немного не повернул машину вправо, то снаряд точно бы в нас попал. Но одинаковые ощущения были у нас обоих.

После выстрела, который застал нас где-то на середине дороги, до поворота мы ехали с «мёртвыми» лицами. Каждый из нас осознавал, насколько он близок к гибели, тем более что в машине мы везли столько взрывоопасного вооружения, что любой трассер в лобовое стекло – и мы взлетели бы на воздух.

Несмотря на ошарашенность, я пытался отсчитать после вспышки в уме восемь секунд, за которые мы должны успеть повернуть вправо и укрыться в посёлке. Иначе танк успел бы перезарядить пушку, и тогда он бы не промахнулся. То ли из фильма, то ли кто-то из опытных бойцов мне до этого говорил, что для перезарядки танку между выстрелами необходимо восемь секунд.

Воха в свои двадцать с копейками с машиной обращался так, будто бы она была продолжением его тела.

Он не только интуитивно повернул машину вправо перед предполагаемым выстрелом, но и смог буквально за четыре секунды свернуть на большой скорости в канаву, не перевернуться и заехать в посёлок.

Мы были спасены от участи прямого танкового расстрела. Но не успел я досчитать и до семи секунд, выстрел всё же раздался. Как я позже узнал, скорость механизма заряжания зависит от модификации самого танка или пушки. Поэтому восемь секунд – это не устойчивое правило, танк может весь конвейер – 28 снарядов – за минуту выпустить.

Для танкиста, видимо, нас убить было делом чести. Снаряд попал в дом, за которым мы успели остановить машину, несколько обломков кирпичей упало нам на крышу. Мы живо достали ПЗРК с выстрелами от СПГ и побежали на позиции.

Этот случай мы с Вохой вспоминаем практически одинаково:

«Когда мы с тобой повернули на «дорогу смерти» с СПГ' был не только выстрел этого танка, мы ещё бегали потом с установкой по огородам. Как это было? Ну, ехали мы с тобой вдвоём и решили повернуть там, где мы в принципе всегда поворачивали. Едем, едем, и тут оба как закричим: «Вспышка!» Ну, вспышка и вспышка. Потом машину шатнуло и пролетела хрень – танковый выстрел прям рядом, полметра где-то. Машину шатнуло и где-то сзади взорвалось. Мы потом быстренько проскочили первый переулок, и я дал себе обещание больше там не ездить».

Отмороженный Прапор
(продолжение боя 3 июня)

На передовой всегда жарко. Пулемёты БТРов стрелять не прекращали, падали мины, но пехоту к тому времени уже отсекли.

Крот из-за сильного артобстрела всех своих ребят посадил в блиндажи, троих выставил на «глаза» (дозор), ну и сам сидел с ребятами.

Рассказывает Крот:

«После моего выстрела по танку и промаха по группе БТР моего зама, я собрал своих самых: активных бойцов и сказал, что кому-то надо сбегать на “Метелицу” и принести хотя бы одну ракету для “Метиса”.

Все молчат, никто не вызывается бежать, добровольцев нет. Я думаю, ну придётся, наверное, мне бежать. Но тут говорит Орёл: “Я пойду”. Орёл был одним из моих замов.

Я тогда его немного подставил по своему незнанию. Я сказал, что самое опасное – это перебежать через дорогу, а там дальше заброшенная линия окопов. Их отрыли, но никакое подразделение не посадили. Я говорю: “Ты прыгай в этот окоп и по траншее доберёшься до самой гостиницы”.

Он перебежал через дорогу, смотрю, а в окоп не прыгает почему-то. Замешкался возле этого окопа и побежал дальше поверху. И тут я вспомнил, что этот окоп затоплен водой. Я это знал, но в тот момент не вспомнил. А Орёл не решился туда прыгнуть и побежал под пулями и осколками.

Вернулись они вместе с Крамаром (адъютантом Кэпа), он тогда вызвался помочь ему донести ракету. За это я представил Орла к наградному ножу. Меня представил к этому ножу Кедр, а я уже представил Орла за то, что он геройски побежал за снарядом.

В какой-то момент я услышал чей-то крик на улице, по голосу я узнал Прапора. Он кричал:

– Крот, Крот, выходи, ты где? Какого хрена ты там прячешься?

Я думаю – ну, всё, хана мне. Потому что мы все знали Прапора, как очень доброго человека, но на допрос к нему попадать никто не хотел по понятным для всех нас причинам. Прапор – добренький человек, который может легко убить.

И я тогда запереживал: что я такого сделал, что меня Прапор ищет. Выбегаю пулей из блиндажа, поднимаюсь наверх, а вокруг летят осколки, пули. Подбегает ко мне Прапор, обнимает, говорит:

– Братишка, ты как?

В общем, мы с ним обнялись, поговорили. И всё это под обстрелом. Потом он мне дал связку из РПГ и сказал, что эти выстрелы можно использовать только в крайнем случае, если броня прорвётся. Всё это время мы стояли и общались с Прапором в полный рост под осколками. Мне хотелось ему сказать: «Прапор, давайте в окопы зайдём». Но было как-то стыдно перед ним. И так мы долго стояли, рискуя жизнями. Я уже приготовился умирать, но он сам говорит:

– А что мы стоим с тобой в открытую? Давай зайдём за здание.

И только тогда я спокойно выдохнул».

Броня всё ещё рассматривала вариант зайти в Семёновку и понемногу продвигалась. На передке отпор мало кто давал, так как почти у всех закончились боеприпасы к противотанковому вооружению. Мы сидели в окопе и наблюдали, как постепенно приближалась укровская техника. Вдруг заработала артиллерия и мины стали рваться прямо на мосту. БТРы сразу остановились, видимо, высматривая, откуда ведётся огонь. Одна мина попала прямо в бронированный хаммер, который стоял чуть сзади БТРов. Он загорелся и скатился с моста вниз, где мы его уже не видели. Оказалось, что Моторола подкатил из Славянска несколько наших миномётов, поставил их в 500 метрах от вражеской техники и буквально на глаз корректировал по ним огонь. Расстояние между блокпостом наших ребят и первыми БТРами в колонне не превышало 50 метров, поэтому миномётчики сначала выстрелили далеко за мостом, чтобы потом постепенно пристреляться по супостатам. А то могли ненароком попасть в свой же блокпост. Таким образом, наступление укров окончательно захлебнулось и через некоторое время они свою технику стали откатывать назад.