Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

«Правый горит, ухожу на базу… Туши, Паша, туши… Приготовиться к покиданию…»

6 июня мы ночевали у той же бабушки, пока нас не разбудила привычная канонада, утренняя свежесть и гул самолёта-разведчика Ан-30. Мы оделись, экипировались и побрели к машине. На просёлочной дороге бомбёжка усилилась и приблизились разрывы. Когда мы побежали к машине, вдруг рядом засвистела мина, я хотел пригнуться, но зацепился за камень и упал. Снаряд разорвался в нескольких десятках метров – осколки застучали по железным воротам и заборам. Воха с Мотором сначала подумали, что меня ранило и подбежали поднимать:

– Вандал, тебя зацепило?

– Нет вроде, споткнулся просто, – быстро ответил я.

Они меня подняли и хотели бежать дальше, но вдруг

я поднял голову и увидел в небе всё это время гудевший Ан-30. Как-то странно у него поблёскивало правое крыло. Сначала я подумал, что он выбрасывает тепловые уловки, но следующей секунды хватило, чтобы понять – самолёт-разведчик подбит. Правое крыло отчётливо пылало огнём. Я заорал:

– Подбили, подбили! Самолёт горит!

Воха с Мотором тоже подняли голову и завопили от радости. Забыв про бомбёжку, мы стояли, задрав голову наверх, и следили за горящим укровским разведчиком. Рация сразу ожила – все наперебой комментировали воздушную победу ополченцев.

Но падение самолёта мы так и не увидели. Он рухнул на украинской территории. Два члена экипажа хоть и получили ранения, но смогли выброситься с парашютами, а остальные шесть человек погибли.

Позже в Сети появился радиоперехват переговоров пилотов сбитого Ан-30Б[152]152
  Видео 44 – war16.ru/v44.


[Закрыть]:

«…Блокпост. От него северней-метров 200, два автобуса стоят. Больше техники не наблюдаю».

Второй пилот ему отвечает:

«Я имел в виду фуры, которые раньше сгорели, сейчас там не было грузовых машин. Где школа – я не знаю».

Пролетает Черевковку:

«…Постараюсь… Черевковка, церковь».

Пилоты между собой:

«Правый горит, ухожу на базу… Включена… Туши, Паша, туши [нецензурно]… На приёме… Нет. Приготовиться к покиданию, [нецензурно]».

Ну а что? Война идет – нечего летать, как однажды сказал казачий атаман из ЛНР Николай Козицын.

Как я «ранил» Boxy огнетушителем

Рядом с «Метелицей» стояла автомойка, в которой хранились боеприпасы для всего Семёновского гарнизона, а также располагалась «больничка», оборудованная мной в подвале. И с тех пор, как танком расхреначили здание гостиницы, мы почти всё время проживали там.

Укровский танк, не дававший покоя ни мёртвым, ни живым, ни ополченцам, ни своим, продолжал долбить из своей пушки по всему, что движется в районе семёновского перекрёстка. Одним из снарядов он попал в крышу гостиницы и зажёг её. И хоть «Метелица» уже ничего ценного собой не представляла: все ополченцы её покинули ещё несколько дней назад, – пожара на своей территории мы допускать не хотели. Рядом был проложен газопровод, электрические провода, поэтому мы решили, несмотря на обстрел, потушить гостиницу.

Мы с Вохой нашли пару небольших воздушно-пенных огнетушителей и один порошковый – огромный, на специальной тачке. Воха нёс два маленьких, а я тащил на второй этаж, где горела крыша, порошковый. Пламя уже хорошо разошлось по крыше и спускалось по зданию вниз, но мы вовремя подоспели и потратили два небольших огнетушителя на то, чтобы перерезать огню дорогу дальше. Маленькие огнетушители что у меня, что у водителя Мотора закончились почти мгновенно, незаметно. Тогда я спустился с кровати к двери комнаты и потащил к окну порошковый. Пока я разбирался, как снимать защитную скобу с этого старья, мне на голую спину капнул расплавленный рубероид с крыши (в летнюю донбасскую жару мы часто ходили даже без футболок). От неожиданной боли я что есть мочи сжал пистолет на огнетушителе. В этот момент полуметровый шланг лежал на кровати и Воха ещё не успел его взять в руки. Порошок выплеснулся наружу, и конец чёрного шланга стал летать по всей комнате. Воха попытался его поймать, но тут же получил промеж глаз белой мощной струёй и заорал. Когда я разжал руку, то услышал в свой адрес матерные слова на все алфавитные буквы. Что ж, стены в этой комнате новым хозяевам белить бы уже не пришлось, Вандал всё сделал за них… А бедный Воха, весь в порошке, продолжая материться, пошёл умываться. Меня почему-то струя не задела, видимо, потому что я стоял в слепом для шланга секторе.

Остатками содержимого баллона я дотушил крышу, которая, как мне показалось, уже сама потухла, и пошёл ржать над Вохой.

Трёхсотый Трофим и рыжеволосая казачка

На следующий день в Метелице остался только я, Артист (профессиональный шофёр, приехавший в ополчение из Донецка), Шарнир и Трофим. Трофим считался завскладом в Семёновке. Он отвечал за всё вооружение, которое передавали нам штабные из Славянска. Мужиком он был хозяйственным, поэтому постоянно на меня и Шарнира бурчал за то, что мы иногда не убирали за собой еду или какие-то вещи. А мы за это над ним подшучивали, но он сильно не обижался.

Сама автомойка одной частью обращена ровно в сторону краснолиманского перекрёстка, где стоял укровский танк и нас постоянно обстреливал. В основном, когда мы там находились, от прямого попадания снарядов нас защищали несколько толстых стен небольшой комнатки. Трофим там даже себе оборудовал спальное место.

Мы все сидели в этой каморке, и Трофим опять за что-то нас ругал. Семёновку, как всегда, обстреливали, но танковых залпов слышно не было. Тут Трофим вспомнил, что забыл недопитый чай на столике в простреливаемой автомойке и хотел за ним сходить. Но мы с Артистом сказали, что сами его заберём, так как Трофим уже человек в возрасте и с небольшим лишним весом.

Мы вышли с Артистом, но завскладом не послушал и направился за нами. Вдруг раздался взрыв, мы упали на бетонный пол. Это был выстрел танка, снаряд попал точно в автомойку. Нас осыпало бетонной крошкой и сильно оглушило, но ни меня, ни Артиста не зацепило. Так как мы шли перед Трофимом, то думали, что он уж точно цел и невредим.

Но оказалось по-другому. Трофим не пригнулся в момент разрыва и стоял как вкопанный на месте. Когда мы взглянули на него, он как-то смущённо улыбнулся, держась рукой за шею. По форме и разгрузке стекала тоненькая струйка крови. Осколок размером в несколько сантиметров торчал у Трофима в шее, тем самым не позволяя вытекать огромной струе крови. Также пробита рука в районе предплечья. Но раненый не подавал каких-то признаков беспокойства и просто стоял на том же месте. Я быстро взял его под руку и повёл в подвал автомойки, который был в нескольких метрах от нас.

Он спокойно туда спустился, забрызгав всё вокруг кровью, и сел на ступеньки, пока я разрывал зубами перевязочный пакет. Когда мы спустились, осколок сам выпал из шеи, но крови было не так много, как если бы ему разорвало артерию. Слава Богу, осколок не повредил её, потому что тогда Трофим, скорее всего, умер бы за пару минут.

Я быстро наложил давящую повязку на место ранения и замотал бинтом. Так как осколок ему прилетел в шею и была угроза большой потери крови, я сначала хотел наложить ему на шею жгут, обмотав его вокруг подмышки, но так как в противоположную ранению шеи руку он также получил ранение, делать этого я не стал. Он бы просто не смог поднять пробитую руку над головой.

Пришлось ограничиться давящей повязкой, чего в принципе хватило, а предплечье перевязать бинтом.

Правильное наложения жгута на шею

После перевязки я, как обычно, вколол «антишок», «Этамзилат» и «Дексаметазон». За это время Трофим даже не шелохнулся. Он медленно вдыхал сигаретный дым и периодически грузно вздыхал.

Я сделал, что требовалось в тот момент от медика, и сказал, что как только утихнет обстрел, мы повезём его в славянский госпиталь. Но посидев минут 10, я понял, что ждать «артиллерийского штиля» нецелесообразно, так как в любой момент Трофиму может стать плохо, и тогда он до машины уже своими ногами не дойдёт.

Когда мы вышли на улицу, ведя под руку трёхсотого завскладом, увидели такую картину. Женщина лет сорока в камуфляже с ярко рыжими волосами и овчаркой на поводке пытается завести свои «жигули» под грохот разрывов снарядов. Лицо её показалось мне до боли знакомым.

Я окликнул её и сказал, что мы едем в город, поэтому, если ей нужно туда же – мы её возьмём с собой. Она кивнула головой и села к нам в «газель» с Артистом за рулём.

Пока мы везли Трофима в славянский госпиталь, он выкурил почти полпачки сигарет. После сигареты шестой или седьмой, я подумал, что он окочурится не от ранения, а от передоза никотином.

Рыжеволосая женщина оказалась кинологом, раньше жила в вертолётном училище, где мы базировались до Семёновки. Но мы с ней там почему-то не встречались. Я ехал и всё думал, почему её лицо мне так знакомо. Вспомнил! В 2013 году, ещё до всех событий, наше «Казачество» проводило летний лагерь в Мариупольской области, Новоазовском районе, посёлке Седово у Азовского моря. Со всей Украины туда съехались различные казачьи организации. Для молодых казаков и кадетов проводили спортивные тренировки, верховую езду, фехтование на шашках и шпагах, рукопашный бой. И эта женщина занимала командную должность в одной из казачьих организаций. Она проводила с кадетами утреннее построение и зарядку. А также готовила их к различным внутрилагерным спортивным соревнованиям. Так как она была не из нашего «Казачества», а с какой-то местной донбасской организации, я мало что о ней знал, но точно помнил, что она постоянно ходила с большой овчаркой на поводке.

Женщина меня не узнала, потому что таких, как я, там бегало много. Но подтвердила, что была в этом лагере. Пока везли Трофима в больничку, мы вспоминали о деятельности казаков на Украине. Тогда я очень обрадовался, что встретил её. Я думал, что она не одна поехала воевать в Славянск, и с ней есть другие казаки. Но она мне сказала, что никто из её организации больше не поехал. Звучало, конечно, дико. Получается, эта коротко стриженая, немного мужской внешности женщина – единственная из местных казаков, кто встал на защиту своего края в кровопролитное время. Уже потом я, конечно, узнал, что в ряды ополченцев записались многие казаки Юго-Востока бывшей Украины, но служили они в основном не в Славянске.

По прибытии в город мы высадили боевую женщину возле одного из блокпостов и дальше повезли трёхсотого Трофима. Он столько курил, что у меня слезились глаза от едкого дыма. И я уже стал думать, что дам дуба раньше, чем раненный в шею завскладом.

Как только наша «газель» въехала на территорию больницы, двое санитаров выбежали с носилками. Они уже узнавали нашу машину и знали, что точно везём раненого. Но Трофим сам вышел из машины и, придерживая раненой рукой шею, пошатываясь, направился в дверь госпиталя. Я поднялся вместе с ним, чтобы сказать доктору названия препаратов, которые вколол пациенту.

Трофим остался лечиться в больничке, а мы уехали обратно в Семёновку. Через какое-то время нашего раненого курильщика залатали, и он продолжил свою службу у Моторолы.

Ополченец Трофим (2018 год)

Гибель Деда – «таких уже не делают»

В начале июня была разработана операция совместного удара из Славянска и Краматорска по блокпосту «Стела» (у ВСУ он назывался блокпост № 5), для чего собирались использовать восстановленные ранее инженерные машины разграждения (ИМР). Однако разработавший операцию офицер из Краматорска на время выехал в Донецк, и 7 июня атака была осуществлена Дедом внезапно, силами лишь краматорского гарнизона. Одна ИМР прорвалась сквозь украинские позиции к Славянску, вторая вернулась в Краматорск. Ополченцы достигли тактического успеха, но из-за несогласованности действий с гарнизоном Славянска блокпост уничтожить не удалось.

Инженерная машина разграждения

Игорь Стрелков об операции с ИМР:

«Две инженерные машины разграждения – это, считайте, танк, только без вооружения и с большим треугольным ковшом спереди. Это не боевая машина, это вспомогательная машина, она предназначена для сноса баррикад, разлома деревьев, преграждающих дорогу. Такой себе – танк-бульдозер без вооружения.

Две эти ИМР стояли на одном из краматорских заводов. Их решил отремонтировать и использовать в нападении на “Стелу” Хмурый. Он занимал на тот момент должность начальника разведки. А я со своей стороны одновременно с атакой ИМРов должен был из Славянска организовать миномётный обстрел. Инженерных танков три, но за счёт запчастей третьего восстановили два.

Однако на момент планирования атаки Хмурый умотал куда-то в Донецк. В результате остался только Дед. А Дед то ли не в курсе был общего замысла, то ли у него выпало что-то из головы, дедушка старый – он эту атаку решил провести сам. И никто о ней не знал. Мне о ней никто не доложил. Я полагал, что вернётся Хмурый и мы её проведём через день-два. Мы и разведку проводили, и миномётчики выдвигались на позиции.

ИМР атаковали со стороны Краматорска укроповский блокпост “Стела”. Смяли его, раздавили там огневые точки. Но за ними пехота не пошла, а пошёл один Дед, который в тот день пропал без вести. Никто кроме него в атаку не пошёл. Все боялись. Чтобы идти в атаку, нужно другое качество бойцов. Люди были абсолютно необстрелянные.

И когда мне рассказывают: у вас была woo человек, я отвечаю: у меня была woo ополченцев. Когда начали реально убивать, и они впервые это в жизни увидели, учитывая, что из них половина автомат не знала как заряжать, требовать от них что-то было бессмысленно…»

Вадим Терец также об этом бое:

«На тот момент Дед начал создавать своё подразделение разведчиков-диверсантов. Дислоцировался уже не в горисполкоме (краматорском), а в здании СБУ в Краматорске. У него была группа доверенных лиц, с которой он проводил занятия: тактические, практические, теоретические. Они ему помогали во всём. Я занимался административной работой. Дед видел это и понимал, что если я брошу, то будет завал в городе. Поэтому меня сильно не дёргал.

Операцию мы планировали, еще когда я был в Краматорске. Дед говорил мне:

– Хочу врубить на громкую связь песню Высоцкого. Как классно будет, когда мы будем их давить, а они эту песню слушать.

Я Стрелкову говорил:

– Игорь Иванович, блокпост, что между Славянском и Краматорском, очень слабый. У нас хватит сил его раскатать. Другой вопрос в том, сможем ли мы не допустить в дальнейшем, чтобы другой блокпост поставили?

Если бы мы раскатали его один раз, тогда бы они его укрепили и точно бы отрезали пути к отступлению из Славянска. Именно этого Игорь Иванович и боялся. Если бы у июня не полезли, то, может, блокпост бы и не укрепили. И если бы не сделали этого штурма, то потерь можно было бы избежать.

Игорь Иванович говорил: “Терец, блокпост не трогай”. Но идея-то была Хмурого. Хмурый вообще странный человек, неуправляемый, всё рассматривал со своей точки зрения. Он решил вместе с Дедом, никого не слушая, взбудоражить блокпост.

Но на полпути к “Стеле” у второго ИМРа закипел двигатель. И они, развернувшись, уехали обратно в Краматорск. В этот же момент начался обстрел с Карачуна. Укропы начали крыть и своих, и чужих, просто хотели огнём подавить наступление. Они видели ИМР в бинокль и испугались, потому что танк был неимоверных размеров.

Плюс ко всему этому, со стороны Славянска бойцы ополчения тоже ничего не знали и восприняли технику, которая прошла насквозь и направлялась к ним, как угрозу, и тоже её обстреляли с одноразового гранатомёта, но, слава Богу, граната от ИМР отрикошетила.

Когда мы этот ИМР на заводе брали, нас предупредили, что он готовился для работы в зоне радиоактивного заражения в Чернобыле. Поэтому на них навешаны дополнительные свинцовые листы.

Ситуация в этом бою была непонятна: один инженерный танк сломался и развернулся обратно, второй прорвался и поехал на Славянск. За рулём второго сидел сотрудник завода, опытный механик, который эти ИМРы возрождал. Сначала Дед наш сидел сверху на броне, а потом спрыгнул и пошёл рядом, показывая дорогу. Начали сильно обстреливать, тогда Дед исчез.

Разные были версии: одни говорили, что погиб при обстреле, другие – что попал в плен, сидел в Харьковском СИЗО, не выдержал пыток и умер…»

Командование ополчения дало результатам боя такую оценку: «Подразделением краматорской роты в ходе боя при поддержке двух инженерных машин разграждения удалось уничтожить два пулемётных гнезда и позицию АГС противника, повредить два БМД, а также уничтожить и вывести из строя примерно 20 солдат и офицеров. В ходе боя один ополченец пал смертью храбрых, двое получили ранения, один пропал без вести».

Пресс-центр АТО не подтвердил вообще какие-то свои потери в результате этого боя, в то же время заявив о потерях ополченцев в сорок человек (то есть «коэффициент пи» явно зашкаливает). Ополченцы – участники этого боя – к отсутствию потерь у ВСУ относятся очень скептически.

О том, кто такой Дед Коллонтай, рассказывает Игорь Стрелков:

«Деду было уже за 70, у него постепенно отключалась память. Физически он был по-прежнему очень крепок, но с памятью у него начались проблемы. Скорее всего, он это понимал и использовал свой шанс погибнуть в бою, как настоящий казак и офицер. Это вполне возможно, потому что такой человек, как он, этого хотел.

По центру Владимир Коллонтай (Дед), справа Игорь Стрелков

Я с ним познакомился в Приднестровье в 1992 году. Он командовал терским казачьим взводом в Кошнице в июне 1992 года. Это так называемый Кошницкий плацдарм, то есть излучина Днестра. Там было большое молдавское село Кошница, и его занимали силы, лояльные молдавским властям. Поскольку это левобережье Днестра, соответственно была угроза, что они с этого плацдарма перережут дорогу между Дубоссарами и Тирасполем и разрежут республику пополам. Поэтому вдоль дороги вырыли окопы землеройной машиной. Окоп шёл напрямую несколько сот метров, без единого изгиба и глубиной так, что еле рукой достаёшь. Никаких приступок, никаких ступенек. Соответственно, невозможно из него ни стрелять, ни вылезти в случае чего. А учитывая тамошнее войско, всё могло быть очень мрачно. Правда, войско у противника было точно такое же, поэтому всё обошлось.

А когда Дед туда прибыл с терским взводом, у них была жёсткая дисциплина, в отличие от других. И они сразу начали рыть окопы, лазили, снимали молдаванские мины, диверсии производили. Тогда я с ним и познакомился.

Во время Первой чеченской кампании мы с ним только один раз созванивались, он меня звал к себе в отряд, но я уже тогда служил в армии. Во Второй чеченской мы уже работали вместе.

В 2001 году он служил в спецназе ГРУ, ему было уже за во, но его тем не менее каким-то левым путём провели как 45-летнего контрактника. Но физически он очень силён, крепок, несмотря на все его ранения. А он в Карабахе получил ранение в руку. У него была полусухая рука – три пальца не сгибались, в кисть попало – из локтя вышло. Но он ещё раз 50 мог подтянуться, отжаться раз 80. Дед замечательный. Как говорится, таких уже не делают. Столько успешных боевых операций он провёл и в Чечне, и в Карабахе, и в Приднестровье?! Иных уж нет, а те далече…

Однажды бойцы “Вымпела” в 2001 году мне рассказывают:

– УГРУшников есть такой дед за 60, так вот мы по горам идём, подыхаем, а он идёт, как ни в чём ни бывало и тащит столько же, сколько и мы.

Я говорю:

– Естественно, это же сам Коллонтай Владимир Николаевич.

А они не знали, что я с ним знаком. Он прошёл Приднестровье, Северную Осетию, Карабах, обе Чечни и Донбасс. Получается, шесть войн, на последней он погиб».

Искал укроп, а нашёл девушку

Все семёновские ужасы видели и ощущали не только мы – люди с оружием, сделавшие добровольно свой выбор, – но и оставшиеся местные жители. В одном из домов, находившемся на семёновском перекрёстке, жила семья. Во время бомбёжек они прятались в подвале, как и все живущие в тех местах.

Однажды нам с Кротом и ещё нескольким «особо приближённым» ополченцам Бог послал пару десятков яиц. Тушёнка и консервированная жратва уже стояли комом в горле, поэтому жареная яичница вполне заменяла небесную манну. Но когда Крот дожарил «пищу богов» оказалось, что не хватает к нашему королевскому ужину совсем малого – свежего зелёного лучка, укропчика и петрушки. Никто из бойцов и представить не мог, где можно вечером достать зелени. Тогда я сказал, что рядом есть огород, на котором всё вышеперечисленное добро растёт, и хозяева не обеднеют, если я сорву в розничных масштабах несколько кустиков укропа и петрушки.

На улице было тихо, придорожные фонари больше не горели, потому что с первых дней мы расстреляли их из автоматов (чтобы не демаскировали позиции), а потом и вовсе укропы минами побили провода. Но у хозяев, чей огород я собирался обнести, крыльцо освещалось лампочкой. Скорее всего, они смогли запитать дом хотя бы частично бензогенератором. Я тихонько перелез через полутораметровый забор и пробрался к огороду. Впотьмах довольно быстро нашёл и лук, и укроп, только петрушку нигде не видел.

Я собирался взять совсем чуть-чуть, нам для ужина немного надо. Вдруг входная калитка открылась, и кто-то тихо вошёл. Меня передёрнуло – кто так поздно мог тут шариться, если комендантский час и в Славянске, и в Семёновке начинался в 10 вечера. Так как я шёл не на разведку, а за зеленухой, то взял с собой только ПМ. Но без лишнего обвеса мне легче перекатиться из открытого пространства в кусты. Я засел там и ждал с заряженным ПМом. Разговоры о ночных диверсантах велись среди ополчения постоянно. Даже командиры ежедневно доводили личному составу, чтобы по ночам бдели в два раза пристальней.

«Диверсантом» оказалась молодая девушка в коротких шортах и с загорелыми плечами. Она шла по огороду на цыпочках и постоянно наклонялась, как будто что-то высматривала. Да, она увидела мои следы, поэтому так странно себя повела – пошла на огород среди ночи, хотя направлялась сначала в дом. Однако сделав ещё несколько шагов в мою сторону, остановилась – испугалась идти дальше в темноту, повернулась и направилась в дом. От неловкой ситуации я был спасён.

Когда я принёс укроп с луком к столу, ребята долго смеялись, слушая рассказ о том, как я чуть не попался на краже.

На следующий день я решил наведаться к этой семье, чтобы ещё раз увидеть девчонку, которая меня чуть не застукала. Хозяйкой дома оказалась мама той самой девушки. Её я сразу узнал – она в первые дни наших дежурств в Семёновке кормила нас супами и борщами собственного приготовления. Мы с ней уже немного друг друга знали, поэтому быстро разобщались. Она меня накормила пельменями, познакомила со своей мамой и сыном лет 12-ти. Но вчерашней девушки я так и не встретил. Мне с ней очень хотелось познакомиться, и я решил во всём признаться.

Женщина со своей мамой тоже посмеялись истории про кражу лука и укропа. Естественно, никто в этом ничего крамольного не увидел, поэтому мне ещё подсыпали добавки, приговаривая: «Кушай, сынок, а то худой очень».

Когда хозяйка услышала мой вопрос про загорелую девушку, которая вчера поздно вернулась домой, на её лице промелькнула хитрая улыбка.

– Так это дочь моя – Настя (имя изменено по желанию девушки). Она мне вчера рассказывала, как кто-то лазил по нашему огороду, но я не придала этому значения. А сейчас она в город поехала.

Дожидаться её я не стал и собрался уже уходить, как вдруг прозвучала серия залпов.

– «Градом» зарядили, сукины дети! – тяжело вздохнув, сказала бабушка.

– Где у вас подвал? – спросил я.

– За домом, прямо там, где сад, – спокойно ответила хозяйка.

Они уже настолько привыкли к звукам бомбёжки, что даже не встали из-за стола, когда услышали выстрелы. Я настоял, чтобы они спустились в подвал, а сам, попрощавшись, побежал к себе в автомойку.

На следующий день я опять к ним пришёл, но уже не с пустыми руками, а с двумя бутылками «Живчика». Но и в этот раз я не встретил Настю дома. Посидел у них полчасика, поболтал. Они всё удивлялись, как я из Киева поехал в ополчение воевать за Донбасс. Попив чайку, я собрался уже уходить, но тут зашла Настя. Я покраснел от неловкости, хотя на моём смуглом лице это практически незаметно.

– Знакомься, Настенька, это ополченец Андрей, – представила меня её мама.

Позывной мой она не признавала. Страшный, говорит, очень. Настя улыбнулась и поздоровалась со мной. Так мы и познакомились.

Немного посидев с ними, я попрощался и ушёл. Потом ещё несколько раз приходил, но больше её не видел, а номер телефона взять тогда я не осмелился. Через несколько дней они всё же уехали из Семёновки, так как обстрелы терпеть стало невыносимо. А потом их дом сгорел от попадания нескольких фосфорных снарядов. Но об этом позже…

Необычное случилось спустя почти год.

Отвлекаясь от военных будней, опишу, как наши с Настей дороги в дальнейшем пересеклись. Когда я после войны приезжал на несколько месяцев в Москву, ко мне добавился в «Вконтакте» её брат, которого я тоже видел в Семёновке. Он нашёл меня в одной из патриотических групп и узнал по фотографии и позывному. Первым делом я попросил его скинуть страничку Насти. И каким было моё удивление, когда оказалось, что она тоже находится в Москве.

Мы договорились о встрече, на которой она впервые меня увидела в гражданке. Гуляя по Москве, мы вспоминали о Семёновке, она мне рассказывала о жизни там ещё до войны. Тогда я узнал, что после того как мы покинули город, его жители продолжали вести свою партизанскую войну с осевшей там 95-й аэродебильной бригадой, так как совместно с боевиками карательных батальонов ВСУшники чинили расправы над мирными. Новая власть гауляйтеров начала с массовых посадок сторонников защитников города, их родственников и даже родственников родственников. Солдаты устраивали пьяные дебоши и бессмысленное насилие, иногда заканчивающееся убийствами людей.

В такой оккупации многие продавцы магазинов продавали специально палёную водку солдатам ВСУ, некоторые смельчаки даже булавки якобы ненароком запекали в пирожках. А в самой Семёновке местные, которых «недобили» авианалётами, артиллерийскими обстрелами и июльской «деоккупацией», продолжали возвращать траурный венок на столб, под которым погиб в бою 5 мая легендарный пулемётчик-герой и мой командир Медведь. Настя рассказывала, что сначала венок повесила её семья. Потом, когда ополчение ушло, укропы его сорвали. Местные всё равно его опять повесили, но, когда украинские «защитники» предельно ясно объяснили им, что переломают руки и ноги за ещё одну такую попытку, перестали. Единственным, кто постоянно приносил под этот столб цветы, был какой-то дедушка из района Химик. Не знаю, откуда он знал Медведя, но каждую неделю он продолжал приезжать на велосипеде к перекрёстку и возлагать цветы. Укры сначала бесились и грозили расправой старику, но потом махнули рукой на его упёртость.

Так случилось, что у нас с Настей ненадолго завязались романтические отношения в Москве, но потом я уехал в другой город и они прекратились.

Первым чудом было то, что как только я приехал в Москву, на меня вышел её брат и свёл, можно сказать, с ней.

А вторым чудом, собственно, из-за которого я решился написать эту главу, было то, что в момент описания мной событий в Семёновке, я случайно встретился с Настей на ледовом катке в Москве (уже через несколько лет после нашей первой встречи в России). Совпадение, схожее с тем, какое я описывал в главе про Инну – журналистку из московского телеканала. Тогда, через несколько дней после того как я написал эту главу, совсем незнакомый мне человек упомянул её в контексте своего рассказа.

Но для меня в последнее время случайные встречи уже не редкость. Пока живу в Москве, я им практически не удивляюсь. Не знаю с чем это связано, но я регулярно встречаю либо знаменитостей, либо своих знакомых. В метро, на улице – там, где это практически немыслимо. У меня даже список уже есть. За те несколько лет, что я живу в Москве, мне случайно встречались на улице и мэр Москвы Сергей Собянин, и телеведущий Анатолий Вассерман, и актёры Дмитрий Дюжев, Марк Богатырёв, Эмануэль Виторган, Роман Курцын, Елена Летучая, и много-много других.

Случайная встреча с мэром Москвы Сергеем Собяниным