Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

Небоевые «потери»

7 июня я провёл ночь в блиндаже Святогора (командира взвода ополченцев), недалеко от «Метелицы», так как бомбили нещадно. Проснулся от того, что кто-то истошно вопил прямо над блиндажом. Просто это было более необычным, чем регулярная артиллерийская долбиловка. Я вышел из блиндажа и увидел бегущую мне навстречу испуганную женщину. Прибежав, она долго не могла отдышаться, но когда пришла в себя, рассказала, что их автобус с гуманитаркой мирным жителям обстреляли. Слушать, в принципе, было уже не обязательно, так как недалеко от наших позиций горел большой автобус и возле него в кустах сидели около 15 человек. Как потом стало известно, «Икарус» ехал по дороге Харьков – Ростов, планируя повернуть на перекрёстке в сторону Славянска, но не успел. По Семёновке открыли артиллерийский огонь после небольшой передышки, и автобус под него попал. После того как снаряд разорвался в нескольких метрах от автобуса, водитель его остановил и выпустил пассажиров на улицу, чтобы спрятаться от обстрела. Люди свои жизни спасли, но в автобус через несколько секунд попал очередной снаряд, и он загорелся[153]153
  Видео 45 – war16.ru/v45.


[Закрыть].

Женщина к нам прибежала только потому, что ей срочно нужно было ехать в Николаевку, и её подобрали по пути гуманитарщики. Её сын не отвечал на звонки уже второй день, и она заподозрила неладное. Хоть Николаевку тогда почти не обстреливали, но она очень была взволнована.

Другие пассажиры, немного успокоившись, ушли от горящего автобуса и спрятались в зелёнке. А женщину я посадил на первую попутку, которая ехала в направлении Николаевки.

Только женщина отъехала, укропы стали бомбить с новой силой. Оставшиеся пассажиры сгоревшего автобуса стали разбегаться. Я вспомнил, что неподалёку есть широкая бетонная труба, проложенная через асфальтированную дорогу, ведущую к АЗС в Семёновке. Труба спокойно могла вместить всех людей. Многие последовали моему совету и быстро туда залезли. Я лежал на траве рядом с этой трубой и кричал остальным, чтобы они туда вползали. Но у одного мужчины, видимо, сдали нервы, и он побежал в полный рост. Тут же от прилетевшей мины он получил осколок в правую ногу.

Что же, новый трёхсотый. Всё как обычно – жгут, давящая повязка, вколоть ничего не успел, так как сильно долбили. После оказания первой помощи я связался по рации с Вохой и попросил его подогнать машину к семёновской автозаправке. Но Воха сказал, что будет только через минут 40, так как находится в Славянске с Мотором. Тогда я решил тоже словить попутку, только в направлении Славянска. И хоть при таких обстрелах гражданские машины ездили очень редко, ждать нам пришлось недолго. Водитель, видимо, уже не раз проезжавший через обстреливаемый посёлок, гнал очень быстро. Я его всё же смог остановить. Довезти раненого он согласился, и мы поехали.

Как только мы пересекли самый опасный участок, я смог достать свой набор с ампулами, чтобы вколоть «антишок» потерпевшему. Пока набирал лекарство в шприц, мне захотелось почему-то высунуть в открытое окно руку. До сих пор не помню зачем. Как только я её высунул, почувствовал ужасную боль. Сразу сложилось такое впечатление, что мне в руку попал либо осколок, либо пуля. Поднёс её к себе – ничего нет. Ни раны, ни крови, а болит адски. Остаётся думать только одно – ушиб. Но откуда? Неужели на просторной дороге моя рука могла столкнуться с каким-то препятствием? Но думать времени тогда не было. Я вколол раненому «антишок» одной рукой и дальше ехал, скрипя зубами от боли. Меня тогда аж стошнило. Бывает такое, когда происходит резкий выброс адреналина. А при травмах, ранениях и т. д., он, как известно, повышается.

Раненого я довёз в госпиталь. Там меня уже все знали, так как я почти каждый день привозил им «работу». В госпитале работали местные медсёстры и один врач. Большинство медперсонала, боясь погибнуть, выехало из города. Но некоторые остались и лечили людей сутками, на износ. Представьте, каждый день к ним поступали пациенты – горожане с болезнями или ранениями, ополченцы. А так как город находился в частичной блокаде, то пациентов только прибавлялось. Многим нужны были операции в областных центрах или крупных городах, но возможности отправить их туда почти не было. Поэтому все лежали в славянском госпитале и обхаживались героическим персоналом.

После того как я оставил им раненого, я попросил, чтобы мне проверили руку. Возможно, у меня там перелом. Уставшие медсёстры пошутили, что теперь и я у них пациент, не всё же мне возить раненых. За полчаса они сделали рентген, отдали доктору на проверку и вынесли успокоительный диагноз, что у меня обычный ушиб, просто сильный.

По возвращении в Семёновку я понял, обо что мог удариться. После долгих обстрелов на дороге оборвались троллейбусные провода и висели посреди проезжей части. Вот я рукой и врезался в этот троллей[154]154
  Совокупность проводящего провода и поддерживающих конструкций, предназначенная для передачи электрической энергии подвижным механизмам, перемещающимся вдоль троллея.


[Закрыть]. А так как ехали мы со скоростью под сотку, то удар оказался очень сильным, оттого травмирующим.

Когда вернулся к своим боевым товарищам, они спросили про руку, думали – ранение. Я сказал, что понёс небоевые потери. За время войны это была моя первая бытовая травма, но не последняя.

Отдыхаю после травмы руки

А вторая бытовая травма случилась у меня вот как.

Через несколько дней после моего «ранения» тролле-ей Воха выпросил спортивный мотоцикл у Тора (доброволец из России, пропавший без вести в конце 2014 года) и гонял на нём по Славянску. А мы с Мотором, Кротом и нашим замечательным семёновским поваром Наташей пошли в пиццерию неподалёку от горисполкома.

Совокупность проводящего провода и поддерживающих конструкций, предназначенная для передачи электрической энергии подвижным механизмам, перемещающимся вдоль троллея.

Слева направо: Крот, я, Наташа (повар ополченцев), Моторола, Воха

Периодически к нам подкатывал на мотоцикле Воха, чтобы съесть несколько кусочков пиццы, а потом опять уезжал. Я с завистью на него смотрел, потому что тоже хотел поездить, но не умел. А садиться к нему на пассажирское место я немного боялся из-за того, что рука ещё болела. Боялся не удержаться. В очередной раз, когда он подъехал, я попросил его провезти меня всего 100 метров – до АТБ (продуктового супермаркета). Он хитро улыбнулся и кивнул головой.

Я был в гражданке, потому что форму отдал в стирку нашей замечательной Свете, которая обслуживала несколько десятков стиральных машин возле здания СБУ.

Ничего не подозревая, я сел на пассажирское место, и мы поехали. Возле АТБ Воха естественно не остановился, а рванул дальше. В принципе я обрадовался, так как даже вторым номером никогда не ездил на байке.

Boxa – любитель скоростной езды, я – любитель любого экстрима, поэтому мы быстро нашли общий язык в управлении железным конём. Я вошёл во вкус и стал его то подгонять, то предлагать повернуть на ту или иную улицу. Минут за 15 мы два раза обогнули весь город, но слезать мне не хотелось.

Воха разогнался до 120 км/ч и мчал на такой скорости по городу. Следующим поворотом оказалась дорога, ведущая прямиком в морг. Там накануне ополченцы построили новый блокпост, но ни я, ни Воха об этом не знали. Водитель Моторолы на поворотах в основном не сбавлял, а поддавал газку, поэтому, когда он развернул мотоцикл, перед нашим взором предстала вертикальная бетонная плита, стоявшая в нескольких десятках метров. У меня похолодело внутри.

– Тормози, грёбаный насос, тормози! – заорал я.

– Поздно, – успел только крикнуть водитель.

Он стал тормозить, сначала снижая передачи, как настоящий профессионал, а потом нажал на ручной тормоз. Но этого не хватило. Последнее, что я увидел перед падением – спидометр, показывающий 116 км/ч. Эта цифра запомнилась мне на всю жизнь. Понимая, что на такой скорости мы расшибёмся о бетонную плиту блокпоста, мы одновременно приняли решения падать. Мотоцикл лёг на правый бок и проехал так ещё метров 10. Воха перелетел через руль, кувыркаясь по грунтовке, а я катился, как жареный опарыш по сковородке, пытаясь тормозить рукой.

Ни у Вохи, ни у меня, слава Богу, переломов не было. Мы поднялись и пошкандыбали к мотоциклу. Завёлся наш «лучший друг» с первого раза, и мы опять на него сели. Я делал это нехотя, но другого способа быстро оказаться в больничке я не видел.

Воха с окровавленной головой мчал ещё быстрее, чем до этого. У меня были стёсанные рука и задница, но боли я почти не ощущал. Особенно приятно обдувал ветер на большой скорости небоевые раны.

Так мы незаметно доехали до славянского госпиталя. Вохе гражданские врачи сказали, что у него небольшая царапина на голове и даже не стали бинтовать. Только смыли кровь и пластырем «нарисовали» на лбу крест. А мне замазали зелёнкой руку и стёртое почти до мяса бедро. Потом медсестра сказала, что сделает обезболивающий укол «Кетанова», но я попросил дать мне просто две ампулы этого обезболивающего и два шприца. Она сначала удивилась, но потом увидела, как я умелыми движениями надломил ампулу, набрал в шприц лекарство и вколол сначала Вохе, а потом себе.

Выйдя из больницы, Воха мне предложил вместе отвезти мотоцикл Тору, но я отказался, потому что знал, что он собирается это делать верхом. А мне одной такой поездки хватило надолго. Идя по Славянску, я только жалел о том, что испачкал кровью чистую гражданку.

Самое занимательное в этой истории то, что упали с Вохой и чуть не лишились жизней мы, поворачивая на улицу, ведущую прямиком к моргу. Если бы ситуация сложилась по-другому, и мы расшиблись о блокпост, то наши трупики далеко везти бы не пришлось. Воха всегда любил лихачить.

К сожалению, одна из аварий на мотоцикле для него оказалась более трагичной, чем для меня. В июне 2018 года он разбился на мотоцикле и попал в реанимацию. Но через пару месяцев уже пришёл в себя.

Ссадины после аварии на мотоцикле

Таинственный снайпер

После нескольких удачных отражённых атак укров на Семёновку, некоторых, особо себя проявивших бойцов Стрелков решил наградить. Крота – за подбитие танка и ещё нескольких ополченцев наградили именными ножами, а мне и ещё нескольким десяткам, отличившимся в бою 3 июня, дали по $100.

Деньги появились, а тратить некуда. Ну не в АТБ же их спускать на шоколадки и «кока-колу», как в детстве. А для меня тогда это большие деньги были. Я решил часть отправить маме, а на остальные сходить в военторг. А что ещё надо ополченцу, который состоит на продовольственном обеспечении?

В город мы в основном длинный ствол не брали, а ехали только с коротким, у кого он был. И вот, оставив за старшего по медицине Джо, я отправился на попутке в город. В Славянске военторгов несколько. Я лично знаю три, один из которых рядом с горисполкомом. В нём я себе и приобрёл красивые песочные берцы, предварительно обменяв доллары на гривны в одном из банков. Самое интересное, что в банки мы заходили с оружием, по-другому просто не могли. И сотрудники первое время «шугались», а охранники даже пытались не пускать, но когда они убедились, что ополченцы вежливо пользуются банковскими услугами, а не громят и грабят отделения, напрягаться перестали.

И вот я в новых берцах иду по городу, думаю, кому отдам свои старые, как вдруг ко мне подбегают две молоденькие девушки лет по 17–18 с большими от волнения глазами и говорят:

– Мужчина, а вы из ополчения?

– Да, – говорю я.

– В этот дом только что зашла женщина подозрительная. Она несла длинный чемодан, может в нём снайперская винтовка? Мы её уже не первый раз тут видим, – взахлёб рассказывают они мне.

Я сначала хотел сказать, что такого не может быть, так как в городе полно ополченцев, и вообще мы находимся рядом со штабом ополчения – бывшим СБУ. Но тут меня осенило: рядом же СБУ, может она действительно собралась с крыши ближайшего дома кого-то «снять».

Они показали дом и собрались идти со мной, но я сказал, что пойду один, а они пусть ждут возле подъезда. Перед тем как зайти внутрь, я достал из кобуры ПМ. Патрон в патронник досылать не нужно, так как я носил в пистолете всегда девять патронов – восемь в магазине и девятый в патроннике. В подъезде дома было тихо и темно. Держа пистолет на изготовке каждый раз в направлении нового сектора, я медленно поднимался по лестнице. Когда я дошёл до второго этажа, мне отчётливо послышался шум наверху – кто-то часто затопал по лестнице, и, так как дом был пятиэтажным, это означало, что человек совсем рядом. Я бросился наверх, осознавая, что сейчас встречусь лицом к лицу с противником. Максимально сконцентрировавшись и держа палец на спусковом крючке, я взбежал на третий этаж. Но в этот момент где-то хлопнула дверь и стало тихо. Мне не удалось понять, дверь закрылась на четвёртом или пятом этаже. Я взбежал на самый верх, убедился, что чердак закрыт и решил позвонить во все квартиры на последнем и предпоследнем этажах. На пятом этаже дверь мне вообще никто не открыл, а на четвёртом – старенькая бабушка лет 85–90, которая не могла быть не то что какой-нибудь эстонской или литовской снайпершей, но и вряд ли скрывала бы такую. Я не стал понапрасну её тревожить, а только спросил, кто сейчас может из соседей быть дома. Она мне сказала, что почти все разъехались из-за войны, но в нескольких квартирах люди периодически бывают.

Так я ни с чем спустился обратно к девчонкам. Они выглядели очень озабоченными этим происшествием, и видно было, что хотели очень нам помочь. Я им сказал, чтобы близко к дому не подходили, а если уж им так интересно, то пусть продолжают следить на расстоянии.

Тем временем я сходил в штаб и рассказал историю о таинственном снайпере. На «избушке» меня выслушали и отправили туда несколько бойцов проверить вторично. А я поехал к себе в Семёновку.

В дальнейшем я не слышал информации, чтобы в Славянске обнаружили какого-то снайпера, или кто-то был убит от его выстрела. Это означало то, что вряд ли вторая группа смогла кого-то выследить в этом доме. Так эта женщина с длинным чемоданом и осталась неизвестной.

Куриного супчика захотели? А осколок в мочевой пузырь?

Танковые и артиллерийские обстрелы практически полностью загнали защитников Семёновского гарнизона в блиндажи. Я тоже с простреливаемой автомойки переехал в блиндаж Святогора, находившийся, правда, ещё ближе к трассе Харьков – Ростов – «дороге смерти».

Ужесточённое давление украинских войск на семёновский перекрёсток вынудило командование принять решение на вывоз всего тылового обеспечения в более безопасный район. Всех девочек с кухни отправили готовить еду бойцам на блокпост в районе Химика. Там было спокойно и практически не бомбили.

А весь Семёновский гарнизон перешёл на сухой паёк. Правда, некоторые опытные кулинары готовили пищу на костре рядом со своими окопами. Командир нашего блиндажа Святогор тоже днём выставлял кирпичики, разводил огонь рядом с блиндажом и кашеварил. Но даже горячая тушёнка с картошкой не могла заменить полноценной курочки.

Однажды я взял с собой мешок и пошёл на «охоту» в посёлок. Почти все люди покинули его, оставив умирать свою скотину и птицу. Я присмотрел дворик, где точно хозяев давно не было, только бегали похудевшие куры. От трёх птичек не обеднеет Семёновка – подумал я и попытался поймать хотя бы одну.

Легче, конечно, подумать, чем сделать. Погонявшись за ними минут 20, я уже хотел их пристрелить «за попытку к бегству», но пожалел патронов. Наконец-то я их загнал в курятник и по очереди засунул в мешок. В неволе они быстро перестали бить крыльями и сопротивляться, а тихо сидели и ждали своей участи.

При возвращении на позиции меня в посёлке застал обстрел. Укры били почему-то очень точно, снаряды разрывались максимально близко, и только Господь Бог меня уберегал от смерти. Мины ложились за мной след в след, как будто укры не хотели меня отпускать с тремя несчастными курицами.

Пробегая с мешком за плечами по чужим огородам, я увидел, как навстречу мне грузной походкой направляется Дед Мороз (позывной женщины, привозившей ополченцам в Славянск и Семёновку гуманитарную помощь). Я замахал ей рукой, подошёл ближе и закричал, потому что по-другому из-за разрывов не было слышно:

– Дед Мороз, что ты здесь делаешь? Обстрел сильный, пошли со мной в блиндаж.

Она отрицательно покачала головой:

– Я к ребятам на передок, они ждут меня. Письма несу от детей из России и медикаменты кое-какие. (Имелись в виду письма детей из обычных российских семей, которые для поддержки морального духа бойцов писали им письма и отсылали гуманитаркой в Донбасс.)

Я не стал возражать, потому что знал – она всё равно туда пойдёт. Дед Мороз на самом деле удивительная женщина. Она сначала сына отправила служить в ополчение, а потом сама вступила в ряды. Стала возить из Донецка гуманитарку, не боясь нарваться на укроповский «шмон» на каком-то блокпосту неподалёку от Славянска. Продукты и вещи из Донецка она сразу везла не в Славянск на распределение, а адресно – на передовую. Чаще всего в Семёновку. И за то, что она сама приезжала, не боясь артобстрелов, её очень уважали. Когда она привозила продовольствие, то всегда издали кричала ребятам, что привезла им вкусненького. Её и прозвали Дедом Морозом за то, что она всем раздавала «подарки».

Дед Мороз

Наконец я добежал до блиндажа с курицами. Но Хрипатый (ополченец из нашего блиндажа) уже приготовил кашу с тушёнкой, поэтому деликатес решили оставить на потом. Чтобы куры не сдохли, мы соорудили им курятник из фанеры и шифера, где им вполне хватало места ещё день-два побегать.

На следующее утро Святогор первым делом пошёл в курятник. Он собирался сварить куриный бульончик. Но к превеликому своему удивлению в заграждении он обнаружил только двух птичек. Тогда он поднял «всеобщую тревогу», шутя, конечно, и доложил личному составу, что ночью был произведён побег.

– Попахивает дезертирством, – сказал я.

Решено было искать пропажу всем составом нашего блиндажа. Но курица убежала недалеко, она ходила рядом с нашими окопами в кустах и что-то клевала. Я её увидел первым, попытался словить. Но куда там… А ловить курицу по всему перекрёстку с прямой танковой наводкой как-то не хотелось, поэтому я принял решение за «попытку к бегству» открыть огонь на поражение по «дезертиру». Подкравшись поближе, я достал ПМ и нацелил курице прямо в голову. Выстрел – есть попадание. Её даже не пришлось никаким топором рубить, она умерла безболезненно, практически сразу.

Ребята общипали курицу и поставили котёл на костёр. В этот раз готовкой занимался я, Хрипатый и Вано (ополченец из нашего блиндажа). Огонь мы разожгли рядом с окопом, чтобы в случае обстрела сразу туда нырнуть. Солнце в этот день сильно жарило, поэтому мы разделись до футболок, а броники повесили на забор сушиться.

Мы беззаботно занимались готовкой, как внезапно раздался танковый выстрел – и сразу разрыв. Снаряд упал в нескольких метрах от нас. В этот момент я сидел на маленькой табуреточке возле костра и помешивал почти приготовившийся супчик. По отношению к Вано, который сидел на ступеньках окопа и чистил автомат, и Хрипатого, стоящего в этом окопе хоть и в полный рост, я находился выше их всех. После выстрела я даже не сразу успел упасть, так как взрывной волной меня буквально снесло с табуретки и повалило на землю.

Когда я поднял голову, то увидел, как Хрипатый, всё так же стоя в окопе, внимательно осматривает свою окровавленную руку, а Вано в том же положении на земляных ступеньках стонет от боли.

Я подбежал к Хрипатому и сначала стал заматывать ему руку бинтом, но потом увидел, что у него ниже живота вся одежда в темной крови. Оказывается, он этого даже не заметил. Быстро перемотав правую руку, я поднял его китель и увидел небольшую дырочку внизу живота, где примерно находится мочевой пузырь. К тому моменту из блиндажа выбежали остальные, и я оставил перематывание живота Хрипатого на них, а сам подбежал к стонущему Вано. Манипуляции с ранами Хрипатого после взрыва длились меньше минуты.

Вано сидел скрюченным у входа в окоп и громко стонал. Я оббежал его сначала спереди и увидел стекающую кровь в районе живота. Мне тогда показалось, что он именно туда был ранен, но на вопрос: где болит? Вано процедил сквозь зубы – спина!

– Я не могу ни согнуться, ни разогнуться! – запомнились мне тогда слова Вано.

Разрезать ему китель пришлось одноразовым скальпелем из моей аптечки, так как он был острее любого ножа. Когда я добрался до голой спины, то увидел две продольные большие ямы по правую и левую сторону позвоночника. Оба осколка прошли по касательной и оторвали от спины приличные куски мяса. Но Вано повезло, что в момент выстрела, он успел пригнуть голову, и осколок, задев только спину, пролетел дальше.

Я достал несколько бинтов и упаковок с марлевыми стерильными салфетками. Бинтовать без тампонады не имело смысла, так как ранение получилось очень глубокое. Поэтому я сначала напихал в раневые отверстия марлевых салфеток, а потом уже обмотал через грудь бинтом спину. И про себя подумал, что второе везение состояло в том, что осколок не задел позвоночник, а только повредил мягкие ткани.

Когда мы закончили с перевязками ребят, я вколол им свой стандартный набор: «антишок», «Этамзилат» и «Дексаметазон».

Начался мощный артобстрел, но уже без участия танка. Видимо, танкист тогда увидел, как мы сидели у костра, поэтому стрельнул не просто «в ту сторону», как у них обычно бывает, а старался попасть по адресу.

Я крикнул Артисту, чтобы заводил «газель». Он вышел из блиндажа и, пригнувшись, побежал к машине. Нужно было максимально быстро эвакуировать трёхсотых, потому что укровская артиллерия отдыхать не собиралась.

Когда я услышал заведённый мотор, сказал остальным ополченцам, чтобы помогали выбраться из окопа раненым и грузили их в автомобиль. Пока мы бежали, пришлось несколько раз лечь на землю, чтобы из двух трёхсотых не получилось четыре. Как только все погрузились, Артист тронулся, но мина, упавшая на дорогу в сторону Славянска, заставила его остановиться. Ехать в город через обстреливаемый перекрёсток было опасно, поэтому я решил везти трёхсотых в Николаевку, которая находилась в противоположной стороне. В таком случае не нужно проезжать трассу Харьков – Ростов.

Артист согласился и развернул машину в противоположную сторону.

Мы удалились от Семёновки и спокойно выдохнули – обстрелы позади. Вано и Хрипатый ехали полулёжа, тихо постанывая. Оба были в сознании. Я понял, что от меня больше ничего не зависит и можно 15 минут спокойно посидеть до николаевской больницы. И вот тогда я заметил, что у меня трясутся руки. Со мной это было впервые. Я держал их перед собой и смотрел на красные от крови ладони в кожаных перчатках. Я повернул голову к Вано, потом посмотрел на Хрипатого и подумал: меня ведь должно было ранить, а не их. Они находились слева и справа от меня в момент взрыва и намного ниже. Но почему-то ни один осколок в меня не попал. По всем физическим законам разлёта осколков меня должно было изрешетить, а я отделался только падением со стула.

Раненого Хрипатого и Вано мы благополучно отвезли в Николаевку. Оказалось, что Хрипатому осколок, проколов насквозь предплечье, попал в лобок и чудом не пробил мочевой пузырь. А у Вано повреждены только мягкие ткани спины. Все они через некоторое время вылечились и вернулись в строй. А я, когда вернулся из Николаевки, снял свой броник с забора, где он сушился, и обнаружил, что вся его внутренняя кевларовая сторона изрешечена осколками.