Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

Почему мы выжили?

Всю войну я проходил с 90-м псалмом на поясе, как и многие другие защитники Донбасса. Так делали солдаты ещё в Чеченские кампании, в Афганистане.

Борода, до того как уехать с несколькими нашими опытными бойцами в Горловку, в славянском горисполкоме читал ежедневно вечерние молитвы и псалмы. А уже в Семёновке, находясь постоянно на волоске от смерти, я старался молиться как можно чаще. Времени читать молитвослов у меня не было, но в уме старался обращаться к Богу каждый раз, когда вспомню. Перед тем как куда-то поехать на машине, или пробегая опасный участок, мы все без исключения осеняли себя крестным знаменем.

Помимо «сухого закона» и серьёзного наказания за употребление наркотиков, Стрелков настоятельно рекомендовал ополченцам не материться. 27 июля, уже в Донецке, он вообще издал Приказ «О запрете матерной брани в армии Новороссии». В Славянске действительно мало кто матерился. И не только из-за запрета Первого, но и потому что большинство были православными и понимали, что закончить свою жизнь с матом на устах от прилёта в любой момент вражеского снаряда под ноги – это не лучший способ ухода в мир иной. Среди наших бойцов даже ходило поверье, что мины прилетают чаще в те блиндажи, где сильнее матерятся.

Когда мы заняли «Метелицу», Кедр первым делом устроил в зале святой уголок, где стояло несколько икон, Евангелие, крест и молитвослов.

Ещё до первого серьёзного боя в Семёновке к нам приехал батюшка – отец Виктор. Сам он раньше служил по контракту в армии, но с годами отучился в семинарии и принял сан священника. Когда началась война, он уехал из тихой Макеевки в пылающий Славянск, чтобы окормлять бойцов на передовых позициях. Так он и попал к нам в Семёновку. Жил и спал там же, где и мы. Отличался только тем, что ходил в чёрном подряснике, а не в камуфляже и постоянно молился.

Слева направо: я, Гена Дубовой, отец Виктор, водитель Кедра, Моторола

Отец Виктор стал нашим армейским священником и даже выпросил «Ксюшу» (АКСу). Иногда его можно было увидеть с ней наперевес. Он жил в «Метелице», периодически выезжая на передовые позиции, чтобы подбодрить и пообщаться с находившимися там бойцами. Проводить богослужение он не мог в окопно-полевых условиях, но кто хотел, исповедовался у него.

Атеистов на войне не бывает. А если встречались, то быстро становились верующими. В нашем крымском подразделении был харьковский парень с позывным Питер, так вот он считал себя убеждённым атеистом. Его безбожные замашки я замечал и в Славянске. Но, как только он попал в Семёновку и принял участие в первой диверсионной операции, где получил лёгкое ранение в руку, отстал от своей группы и целую ночь провёл в тылу у укров, убеждения его изменились. Через несколько дней после его возвращения я увидел у него на шее крестик. Это был великий прогресс, но, чтобы не спугнуть его только уверовавшую душу, я не стал с ним заводить разговор на эту тему.

Каждый православный человек понимает, что такую армию, какую создал Стрелков, Бог никогда не оставил бы и не допустил её бессмысленного и позорного разгрома. Каждый боец, носивший 90-й псалом или хотя бы крестик, имел намного больше шансов выжить, чем какой-нибудь укроп-баптист или бандеровец-язычник.

«Развандаленная» камера

12 июня в России отметили государственный праздник, а нас впервые обстреляли фосфорными снарядами. Первыми попали под обстрел зажигательными боеприпасами ополченцы под командованием Малого, который базировался на месте бывшей психбольницы в Семёновке.

Семёновская психбольница

Вечером того дня мы сидели возле «Метелицы» и наблюдали издали, как в нескольких сотнях метров от нас горит здание психиатрической лечебницы. Подразделение Малого сидело в подвалах и пережидало обстрелы, горела в основном крыша, поэтому им ничего не угрожало.

Такой большой пожар я видел впервые. От понимания того, что он рукотворный, многометровые языки пламени казались ещё более зловещими. Я представил, что сегодня или завтра такими же штуками будут бомбить нас, и оказался прав.

К утру пожар погас, так как всё, что могло сгореть, – сгорело. Моторола вернулся с экстренного совещания из Славянска вместе с двумя миномётами и «копейкой» (БМД-1). То ли он сам был инициатором, то ли его в штабе озадачили – уничтожить миномётный расчёт противника на краснолиманском блокпосту. Он приказал миномётам и «копейке» выбрать удобную позицию, а сам со мной и Вохой пошёл в психбольницу на последний этаж, из которого укровские позиции были видны, как на ладони. То-то они вчера хотели выкурить наших оттуда.

Мотор выбрал подходящее окно для корректировки и по рации отдал приказ. Миномёты к тому времени навелись и выпустили несколько пристрелочных. Рыжий командир смотрел в бинокль и указывал артиллеристам, на сколько метров правее, левее, ближе или дальше нужно скорректировать орудие. Через несколько минут он заорал истошным голосом: «Есть попадание! Есть попадание в миномётный расчёт!» Первым у Мотора бинокль выхватил Воха и заорал то же самое, а потом передал мне. Сначала я увидел бегающих человечков в чёрной форме, а потом нашёл и миномёт, который лежал на земле, а вокруг него несколько тел без движения. У меня от долгожданной жажды отмщения захватило дух, и я заорал вместе с ними.

Через несколько минут криков и радостного смеха, в том числе в рацию, Моторола продолжил корректировать «копейку». Теперь был её выход, так как нашему миномётному расчёту пришлось быстро сваливать на другую позицию, чтобы укры его не «накрыли». Я предложил Мотору сходить за видеокамерой, которая была у Кедра, чтобы снять это поистине историческое событие. Он одобрил, я побежал.

Дорога от психбольницы до позиций Кедра была где-то полкилометра. Я быстро к нему прибежал и забрал камеру. Но по возвращении меня застала «ответка». Укропы, видимо, сильно разозлились и стали вновь закидывать своими фосфорными снарядами. Причём точно по тому корпусу психбольницы, откуда корректировал Моторола. Скорее всего, они тоже в оптику вычислили, откуда за ними наблюдают.

Первые мины стали падать, когда я уже находился на территории больницы. Спастись от любых мин, будь то осколочные или фосфорные, в тот момент я мог только в здании. Я забежал в ближайший корпус и сел на первом этаже на ступеньках начинающегося второго пролёта. Выше подниматься не рискнул, потому что там зияли огромные окна, из которых легко могло посечь осколками.

После нашего успеха у укров «бомбило» так, что они бомбили территорию больницы и фосфорными зажигательными боеприпасами, и обычными осколочно-фугасными. Я оказался в эпицентре, поэтому снаряды падали прямо напротив выхода из подъезда, в котором я находился, а осколки залетали внутрь и отбивали штукатурку в нескольких метрах от меня.

Оценив обстановку, я вспомнил, что у меня имеется камера Кедра и решил снять крутой ролик обстрела. В перерыве между залпами я включил камеру и поставил прямо перед выходом. Первые несколько минут она мигала красным диодом – значит снимала. А потом от очередного разрыва мины в доме посыпались оставшиеся стёкла и экран на камере погас. Оказалось, что взрывная волна способна отключить электронику.

Меня это не остановило, я поклацал кнопкой питания и смог опять её включить. Следующее попадание снаряда для камеры оказалось фатальным. Мина аккурат приземлилась на крыльцо подъезда. Все осколки полетели в дом, я только переживал, чтобы они не отрикошетили от стены и не попали в меня, но Бог миловал.

Когда обстрел стал отдаляться от моего местоположения, я решил перебежать несколько опасных участков и вернуться к Мотору и Вохе. Но выходя из подъезда, я обнаружил от камеры Кедра одни ошмётки. Даже поиски возможно уцелевшей флешки результата не принесли.

На прежнем месте ребят я уже не нашёл. Они в перерывах между обстрелами ушли оттуда. А когда я вернулся к Кедру, то известие об уничтожении целого укровского миномётного расчёта не смогли умалить его злобу и огорчение по поводу «развандаленной» камеры. Но я списал уничтожение камеры на «боевые потери». То есть на то, что она была героически подорвана «природным» путём, а обстрелы для нас уже вошли в привычку и ничем не отличались от какого-нибудь дождя.

Благодарность Бати

13 июня укропы продолжили обстреливать психушку не только из артиллерии, но и из танка. Не знаю только, чем она им не угодила?

В этот день меня вызвали по рации и сказали, что в группе Малого тяжёлый трёхсотый, которого срочно нужно эвакуировать в город. Я, как обычно, связался с Вохой и попросил вместе съездить за раненым.

Когда мы приехали на место, то увидели, что у ребят небольшой переполох. В стене корпуса психушки, в котором они дислоцировались, зияла огромная дыра, из которой клубилась бетонная пыль. По рассказам мы поняли, что в стену попал танковый снаряд, а их командир Батя стоял рядом, и его взрывом откинуло аж на улицу.

Командиром с таким позывным оказался крепкий мужчина старше 50-ти лет. Он лежал на земле, с обмотанной жгутом левой ногой. До моего приезда ребята уже остановили кровотечение, и мне осталось только вколоть ему «антишок», «Этамзилат» и «Дексаметазон». Всё это время он спокойно смотрел на меня, не моргнув даже глазом, как будто не чувствовал боли.

После уколов я с несколькими ополченцами попытался поднять Батю на носилки, но первые два раза мы потерпели неудачу. Их командир был тяжёлым во всех смыслах и весил, как африканский слон, поэтому пришлось его буквально перекатывать на носилки. Потом мы с трудом его погрузили в машину и повезли в Славянск.

История о Бате на этом бы и закончилась, если бы не один случай. Забегая вперёд, расскажу, что когда я уехал из Донбасса в Россию, то первое время работал в Ростове-на-Дону в реабилитационном центре для раненых, который там создала главный медик Славянска – Лёля. И вот в этом центре я продолжал заниматься тем же, чем и в Славянске – оказывал медицинскую помощь раненым бойцам Донбасса. Естественно, за это мне никто не платил, но такой вариант меня устраивал, так как было, где жить и что поесть. Ну и, конечно же, я занимался добрым делом – перевязывал раненых ополченцев.

Как-то Лёля привезла из ростовского госпиталя к нам на дальнейший уход и реабилитацию мужчину на коляске. Я его не узнал, а вот он, как только меня увидел, сразу вспомнил во мне того мальчика, который приехал к нему на помощь в Семёновке. Он долго меня благодарил и говорил, что я спас ему жизнь.

Ранение тогда оказалось очень тяжёлым, и в больнице ему сказали, что если бы его не привезли вовремя, то он мог бы скончаться от сильной кровопотери.

Непреднамеренная диверсия

Как-то приехали к нам в Семёновку из Славянска бравые ребята из комендантской роты. Они направлялись в Николаевку и решили по дороге у нас заправиться, так как знали, что на семёновской автомойке всегда найдётся несколько канистр с дизелем или бензином.

Транспорт у комендачей был нетипичным для их статуса – они ехали в каком-то старом разбитом кабриолете советских времён. Интересно, где они его отрыли?

Ребята попросили залить им канистрочку дизеля в бак. И так как кроме меня в автомойке никого не оказалось, я решил, что сам разберусь, в какой канистре бензин, а в какой дизель. Открыл крышку одной канистры – понюхал, потом вторую. Бандеровец его знает, где тут бензин, а где дизель. И фишка в том, что они не подписаны. Я понюхал ещё несколько раз, пока не притупил обоняние, после чего мне показалось, что в обоих канистрах дизель. Я всё же решил перестраховаться и отнёс канистру комендачам. Один из них понюхал, видимо, такой же эксперт, как я, и на мой вопрос: «точно дизель?» – утвердительно кивнул.

Тогда я с чистой совестью поднял канистру и опустошил её в бак раритетного авто. Во время переливания я чётко увидел испарения над струёй, и меня посетила мысль, что это бензин. Но дёргаться поздно – канистру я уже опорожнил.

Ополченцы меня поблагодарили и попытались завестись. С первого раза у них этого не получилось, наверное, просто потому что машина старая. Когда мотор всё же затрещал, из выхлопной трубы повалил густой чёрный дым – как я узнал позже, это из-за смешивания солярки и бензина. Любая иномарка после такого даже не завелась бы, но отечественный автопром всегда удивлял своей живучестью.

Перед тем, как выехать за территорию, водитель на меня взглянул с вопросительной улыбкой и спросил:

– Ты точно дизеля залил?

– Что было, то и залил, – пытаясь не засмеяться в голос, ответил я.

Водитель уже не стал выяснять, а просто поехал дальше. Мне стало жалко ребят, я уже думал, что вывел им из строя мотор, совершил, так сказать, непреднамеренную диверсию. Но на следующий день они у нас опять оказались проездом и выразили мне благодарность за то, что я залил им только одну канистру.

Только из-за того, что машина была отечественной и переживала и не такое, мотор у неё выдержал это издевательство. Повезло, что у них в баке всё же было больше солярки, чем бензина, и на моторе их смешивание не сильно отразилось. В этот раз они уже сами нашли по запаху дизельное топливо и заправились.

«Везде оно – МЯСО!»

После того как «Метелицу» и автомойку раздолбили окончательно, встал вопрос о безопасном месте для оружейки. Тогда ополчение для себя открыло в километре от семёновского перекрёстка колбасный цех «Семёновские колбасы», который граничил с цементным заводом и заводом по изготовлению сладкой воды «Биола». Через дорогу расположилась свиноферма, из которой, возможно, и поставлялось сырье для переработки на колбасу.

Сам колбасный цех принадлежал местному магнату с говорящей фамилией Жидков. В мирное время он был одним из самых успешных бизнесменов в Славянске и окрестностях, так как многие вопросы решал совместно с тогдашним мэром города Нелей Штепой.

Во время Майдана он активно поддерживал и даже финансировал «Правый сектор», о чём говорят документы, найденные нами в его кабинете на территории колбасного цеха. А когда Славянск заняли мы, для него это стало огромной потерей. Он не успел практически ничего вывезти из своих предприятий, кроме денег, и смылся куда-то на территорию тех, кого и спонсировал.

Самое интересное, что мы нашли в его владениях – сектантская литература. Игорь Жидков был то ли почётным членом, то ли основателем какой-то секты по типу Свидетелей Иеговы. И большинство сотрудников колбасного цеха были её адептами. Видимо, он всех своих подчинённых подсаживал на свою сектантскую тему, раздавая брошюрки и книжки. После этого неудивительно, что он активно поддерживал Майдан, так как львиная доля различных религиозных течений и сект являлись ярыми сторонниками оппозиции и госпереворота на Украине. Более того, они сыграли огромную роль в привлечении и последующем окормлении своей «паствы» на Майдане. Потому как костяк так называемых революционеров в Киеве формировался из селюков-западенцев, отмороженных неонацистов, бомжей-гомосексуалистов (шучу – просто бомжей) и адептов различных сект.

Так как я был «свободным воином» и числился в подразделении Кедра только формально, постоянно разъезжая по всем позициям Семёновки и Славянска, то в никем ещё не занятом колбасном цехе, разрешили поселиться мне, такому же ничейному профессиональному водителю Артисту, электрику Ташкенту и «свободному журналисту», на тот момент личному корреспонденту Моторолы Гене Дубовому с позывным Корр. Первые два дня с нами ещё жил Шарнир, но получив в здании мясокомбината очередное ранение (первое ему обеспечил Кедр, когда врезался на «газели» в столб), уехал в больничку.

Так мы стали жить и стеречь склад со всем семёновским вооружением вчетвером: я, Артист, Ташкент и Гена Дубовой. В первый же день мы провели продовольственную разведку в цехе и нашли настоящий кладезь в условиях нашего положения. Оказалось, что в производственной части здания находились огромные комнаты-холодильники, забитые до потолка мясом: брикеты говядины всех сортов, включая высший, свинины, а вокруг валялись крупные курицы-бройлеры. Всё это наше, а так как электричества в Семёновке нет, то это мясо нужно съесть максимум за две-три недели, так как летом без электричества холодильники быстро нагревались. Мяса было столько, что сложно даже передать. Три холодильные комнаты, каждая размером с учебную аудиторию в моём университете. И везде оно – МЯСО!

«Семёновские колбасы»

Последний месяц нашего пребывания в Семёновке вспоминается особенно красочно, наверное, потому что на завтрак, обед и ужин у нас была не тушёнка с гречкой и даже не вкусно приготовленный нашими девочками борщ или каша на той же тушёнке, а мясо в чистом виде. Ташкент где-то нашёл на территории мультиварку, и мы смогли готовить мясо, не выходя из здания. А долго находиться на открытом пространстве довольно опасно, так как украинские беспилотники круглосуточно летали над нашими позициями и корректировали артиллерийский огонь.

Как только был обнаружен почти неиссякаемый источник мяса, мы сразу же поставили командование в известность, чтобы столько добра не пропало, а было использовано для кормёжки всех ополченцев на блокпостах и мирного населения. К середине июня вокруг Славянска кольцо украинских выродков сжималось всё сильнее, и продовольствие в город почти не поступало. Население в прямом смысле стало голодать. Народное ополчение во главе с Игорем Стрелковым взяло на себя обязательство по обеспечению тех слоёв населения, которые находились в катастрофическом положении. Поэтому открытие целого мясокомбината стало огромным подспорьем как для бойцов, так и для народа, находившегося в частичной изоляции и военной обстановке. Каждый день к нам приезжали десятки машин и загружались мясом.

Одни отвозили на блокпосты, а другие либо адресно по квартирам, либо к Свято-Александро-Невскому собору в районе ж/д вокзала, где священники ещё до нас занимались сбором гуманитарной помощи и раздавали всем нуждающимся.

Обстрелы ВСУ Свято-Александро-Невского собора

Гена Дубовой о своём появлении в Семёновке:

– Когда ты приехал в Славянск из Донецка?

– Я приехал через несколько дней после того, как вы взяли Семёновку. Перед этим мы несколько раз ездили в Славянск как репортёры, собирали информацию, я уже тогда хотел остаться. Но у нас тогда шла война на Южном направлении – в Мариуполе. Приходилось туда ездить. И ещё была газета, мне нужно было сдать второй номер по договорённости с Министерством информации. Я был тогда сооснователем с Еленой Никитиной – первым министром информации ДНР. И через несколько дней я отправился в Славянск.

– Что помнишь о Семёновском мясокомбинате?

– Непрестанные обстрелы. Больше всего запомнилось, как мы в беседке чай пили, а в это время осколки летят, буквально вырывая кружки из рук. И только после этого мы в помещение зашли – настолько привыкли к обстрелам.

Велосипедный перформанс и погоня за коптером

К этому времени Моторолу назначили командовать так называемой бронегруппой – подразделением из 15–20 человек, предназначенной для нападения на украинские колонны бронетехники. А для того, чтобы жечь эту технику, у его ребят имелось самое крутое вооружение в Семёновке: два пулемёта НСВТ «Утёс», два гранатомёта АТС, ПТРС, ПТУРС, ну и ПКМ. Воха уже был более занятой и постоянно мотался то в Семёновку, то в Николаевку. Я, хоть и жил на мясокомбинате и реже видел Мотора с Вохой, но иногда они заезжали к нам в цех и брали куда-нибудь меня с собой.

Кирпич с ПКМ

Как-то Воха приехал на мясокомбинат с двумя девчонками. Где он их соблазнил, я не знаю, но учитывая то, что он местный и у него в городе полно знакомых, я не сильно удивился. Интересно, как они согласились с ним покататься по разбомбленной Семёновке?

Я при виде молодых дам сразу оживился, вместе с Вохой стал показывать наши колбасные достопримечательности. У Гены и Ташкента тоже лица преобразились, но они себя сдерживали, так как оба женаты. Девушкам очень понравился вид со второго этажа в бинокль, где они могли увидеть настоящие позиции укров в нескольких километрах от нас.

Когда наша экскурсия заканчивалась на посещении холодильников с мясом, девушки невольно посмотрели друг на дружку с какой-то тоской, что ли. И тут я понял, что они голодные и вообще нормального мяса давно не ели, несмотря на то что, судя по одежде, были из обеспеченных семей. Воха их привёз из Николаевки, куда ещё практически не добралась война, но всё равно дефицит продуктов уже чувствовался. Ташкент первым нашёлся и предложил всем поесть запечённую в электродуховке говядину. Возле здания, где мы жили, на территории, стояла беседка со скамейками и столом. Там мы всегда осуществляли приём пиши, пока нас не выгоняла новая бомбёжка.

Пока мы ели, девушки спрашивали, не видят ли нас украинские снайперы и угрожает ли нам какая-то опасность, пока мы на открытом пространстве. Их заверили, что мы сидим в «слепой зоне», но стоит выйти на парковку колбасного цеха, которая находилась с северной стороны здания, укры замечают движение и стреляют по нашим позициям с удвоенной силой.

Но наше заверение потерпело фиаско, когда в соседнее здание прилетела «стодвадцатка». Девушки впервые услышали так близко разрывы снарядов, и Воха побежал прогревать машину, чтобы от греха подальше их отвезти. Тем временем Ташкент их быстро отвёл в здание мясокомбината, где толстые стены защищали от любых осколков.

Мы сначала все забежали туда, но тут мне в голову пришла дурная мысль: сесть на велосипед и с российским триколором прокатиться несколько кружочков по парковке – на виду у укров. А то стыдно каждый раз прятаться по норам из-за конченных фашистов.

Когда бомбёжка немного утихла, я взял в руки русское знамя и, держась одной рукой за руль, двинулся на велике в сторону простреливаемого участка. Ташкент с Артистом тоже вышли из укрытия, чтобы поржать над моими выкрутасами и заснять на допотопный мобильный телефон.

Так, сделав несколько кругов с развевающимся российским флагом, я вернулся к входу в мясокомбинат и зашёл в укрытие. Среагировали супостаты с опозданием, через минуту-две после моего одиночного «перформанса» они продолжили долбить по Семёновке, только уже непосредственно по нашему зданию и парковке[155]155
  Видео 46 – war16.ru/v46.


[Закрыть].

Девушки в это время сидели глубоко в укрытии, поэтому ничего толком не видели и не поняли. Ташкент перед их отъездом выволок несколько брикетов первосортной говядины в дорогу гостям, а я решил прокатиться с ними в Николаевку.

В глазах девушек чувствовался небольшой страх, но он не перерастал в панику, хотя машина отъезжала с мясокомбината под усиливающимся с каждой минутой обстрелом. По дороге я рассказывал смешные истории и успокаивал девушек, особенно блондинку, которая сидела со мной рядом.

Уже стемнело, когда мы подъехали к дому одной из девушек. После того, как мы занесли в квартиру на четвёртом этаже мясо, девушки позвали нас к себе на чай. Вместе с чаем был горячий душ и стирка вещей. Гражданку мы взяли с собой, чтобы переодеться. Пока вещи стирались, я увидел под диваном весы и попросил взвеситься. Табло показало 61 килограмм, а у Вохи чуть больше, но когда я решил надеть на себя всю экипировку, цифра возросла до 95. Получается, я носил около 35 килограммов каждый день по 15–18 часов. Мне стало до того интересно, что я принялся взвешивать всё по отдельности. Так, автомат с подствольником и ВОГом внутри весил 5,5 килограммов, броник где-то 12, разгрузка – 13, шлем – 2,5, наколенники и налокотники чуть меньше килограмма и берцы каждый граммов по 400.

Слева Дмитрий Жуков (Кедр), справа Сергей (Крот) в полной экипировке

В принципе, большая часть веса распределялась по всему телу, поэтому я не так остро его чувствовал и мог целый день бегать по жаре. Под вечер только побаливала немного спина в районе трапеций, но к утру всё как рукой снимало.

Погостив у девчонок и забрав мокрый камуфляж, мы поехали в свою «жаркую» от постоянных перестрелок обитель. Однако не успел Воха выехать из Николаевки, как его по рации вызвал Мотор и попросил подбросить до Славянска. Благо, что он тоже находился в Николаевке по своим делам, поэтому мы быстро его забрали.

По дороге мы заметили летевший над нами укровский беспилотник, и Мотороле очень захотелось его сбить. Он на ходу вылез из окна и открыл по нему огонь. Я также последовал его примеру, а Воха ускорился, чтобы не упустить его из виду. Стреляя трассерами с небольшим опережением, мы преследовали вражеский коптер несколько километров, но всё тщетно. Он летел в сторону Семёновского водоканала, где предположительно находился блокпост укров, поэтому опередив его на несколько десятков метров, мы решили не рисковать и вышли из машины. Беспилотный «гвынтокрыл» догонял нас и скоро должен был пролететь над нашими головами. Стреляли уже не только мы с Мотором, но и Воха. Теперь мы не двигались и прицелиться было легче.

Беспилотник летел почему-то очень низко и попасть в него уже становилось проще. Даже когда он пролетел над нами и устремился в ночную темноту, мы не сводили прицелы с него. И тут, о чудо! Светящаяся крупная точка в чёрном небе прекратила жужжать и рухнула на землю. Это означало, что чья-то шальная всё же долетела.

Не успели мы обрадоваться, как в нескольких десятках метров от нас стали разрываться не то снаряды, не то гранаты. Но свиста они практически не издавали, поэтому стало ясно – где-то рядом нас обстреливают из подствольников или АГСа. Кроме небольшой постройки и деревьев, вокруг ничего не наблюдалось. Понять, откуда по нам долбят, мы не могли, поэтому запрыгнули в машину и дали по газам. Забрать подбитый коптер мы не смогли, но на позиции к себе вернулись довольными, что на одного летающего гада стало меньше.