Читать книгу "Война в 16. Из кадетов в «диверсанты»"

Морг на связи

Ополчение полностью потеряло Ямполь и было вынуждено перейти к обороне на ближайших к Славянску рубежах. Чтобы не разменивать жизни ополченцев на мелкие вылазки в тыл противника, «джихады» почти прекратились. Мы перешли к тактике глухой обороны.

Многие за это впоследствии «катили бочку» на Стрелкова и славянцев, считая, что кольцо сжималось именно из-за того, что ополченцы прекратили кошмарить укров. Мне сложно судить об этом, так как считаю, что командирам виднее. Они обладали полной информацией, поэтому принимали решения, исходя из этого.

Стрелков мне уже на гражданке рассказал, что решение такое мотивировалось тем, что из всех защитников Славянска боевых ребят можно было пересчитать на пальцах. Многие не служили в армии, многие оружие в руках держали впервые. Поэтому, если посылать на диверсии постоянно боевой костяк, например, группу Моторолы, то вскоре не останется тех, на кого можно положиться в случае штурма противника.

Стрелков, прекрасно это понимая, после «Ямпольской» операции, решил завязать с «джихадами».

Конечно, каждый день мы рвались в бой и ждали приказа на очередные вылазки, привыкнув к ним ранее. Но до покидания ополчением города их было совсем немного.

Инициативы на местах провести собственные операции «возмездия» жёстко пресекались командирами. У них был приказ свыше.

Пример приведу из рассказа Крота:

«Был у меня боец с позывным Шахид, сдвинутый на тему “джихадов”, который очень хотел, чтобы его послали к укропам. Несмотря на то что он был славянином – обычным донецким парнем, позывной почему-то носил смертника. Шахид даже разработал целый план операции: с ещё несколькими добровольцами он берёт покрышки от грузовиков, доходит до моста через реку Казённый Торец и переправляется на них на ту сторону. На той стороне, уже из РПГ и автоматов, он собирался “гасить” по краснолиманскому блокпосту. Он тогда говорил: “Я не буду возвращаться обратно, я там умру”.

И вот он меня постоянно доставал и просил: “Договорись, чтобы послали”. Ну и я, чтобы он от меня уже отстал, пообещал, что на следующем совещании задам по нему вопрос. Хотя я понимал, что никто не пошлёт, но слово нужно сдержать.

На очередном совещании первые полчаса Кэп всех, как обычно, песочил за провинности, а потом давал каждому слово, кто хотел высказаться. Я первым поднял руку и сказал, что есть группа бойцов из моего взвода, которые хотят совершить “джихад”. Подробно им всё описал со слов Шахида и смотрю, Кэп после моего предложения аж побагровел от злости:

– Я же сказал: никаких “джихадов”, никаких вылазок, самовольств.

Тут и Моторола подключился, и давай на меня вдвоём орать. А я сижу и думаю, я же знал, что так будет, нафига спрашивал. Ну что поделать, обещал…

Возвращаюсь я с совещания, нахожу этого бойца, подзываю к себе и уже с пристрастием ему объясняю, что не стоило этот вопрос задавать».

После рассказа Крота я вспомнил ещё один весёлый случай на его позициях. Как и Кедру, ему иногда везло на специфических ребят в подразделении.

Вышел как-то Кэп в эфир и доложил всем, у кого была рация, что в гарнизоне объявляется максимальная боевая готовность. Поступила «инфа», что укры концентрируют удар на южном плацдарме, где располагались позиции Крота и Малого. Движение КамАЗов с пехотой нацгадов заметил один «доблестный» боец из подразделения Крота, который сидел в секрете на Артёмовском направлении.

Такого расклада никто из командования не ожидал, так как основным опасным направлением считался Север – Красный Лиман и после падения Ямполя – Северо-Восток, а с Юга, со стороны нашего Краматорска, нападение было очень маловероятно.

Но наблюдатель чётко доложил командиру, что видел несколько грузовиков с укропами, у которых из вооружения только АКСу. Почему у солдат ВСУ укороченные автоматы, предназначенные в основном для городского боя, боец объяснить не смог.

После его доклада в указанном направлении Крот отправил отделение разведки, чтобы узнать численность, вооружение и наличие бронетехники укров. По прибытии группа довела Кроту и Кэпу, который уже всех поставил на уши, что информация не подтвердилась. Ни одного супостата в районе трёх километров не обнаружено.

Тогда повторно стали допрашивать дозорного, где он мог увидеть такое количество противника. После пристрастной беседы с Кротом боец стал немного сомневаться и говорить, что ему это могло причудиться. Но тогда напрашивался вопрос: как здоровому трезвому человеку могло привидеться несколько десятков ВСУшников, ехавших в КамАЗах? Под конец допроса он признался, что немного задремал и уже не помнит, видел он врагов во сне или наяву. Тогда-то всё и выяснилось – оказывается, это ему приснилось. Ополченец просто уснул на посту и увидел такой замечательный сон, где серьёзные укры едут в КамАЗах и держат в руках маленькие бесполезные (в полевых условиях) «Ксюши».

Кэп пришёл в ярость. Он успел этот бред уже донести в штаб и поднять по боевой тревоге весь Семёновский гарнизон. Но сильно бойца наказывать не стали. Проверка показала, что он не был пьяным, а просто уснул на посту, так как дежурил без сна не первые сутки.

Игорь Стрелков так говорил:

«У меня не было задачи убить как можно больше укров. Я понимал, что с таким войском, как у нас, мы много не убьём. У меня стояла задача: как можно дольше удержать город: стрелять, шуметь, бегать, прыгать, скакать. Каждый день – это выигрыш. А чтобы именно убить, поразить противника – для этого у нас было очень слабое войско.

Тогда город очень постепенно входил в войну. Многие вещи мы не сделали только потому, что меня бы не поняло население, от поддержки которого мы зависели.

Например, когда мы захватили броню 25-й бригады в Краматорске, на следующий день недалеко от Славянска ещё одну колонну местные жители заблокировали, и бронемашин и около 150 укров. Там были не только армейцы, но и нацгады в чёрной форме. Мне предлагали пойти их там пожечь. В принципе пожечь их было можно. Я понимал, что и единиц бронетехники мы не захватим – кишка тонка, и ладно, если обломали зубы бы только мы, но при этом погибнет много гражданских.

Я целый день сидел и ждал, пока нацгады не открыли огонь по гражданским, не убили и не ранили несколько человек. После этого местные прибежали ко мне с вопросом: почему вы их не сожгли? А потому я и не сжёг, что, если бы мы открыли огонь первыми, то местное население обвинило бы во всём нас».

* * *

После падения Ямполя укропы обстреливали Семёновку фосфорными боеприпасами чаще, чем обычными. Уже совсем не стеснялись. Командование в Славянске смогло где-то раздобыть несколько сотен противогазов именно для бойцов нашего гарнизона. И всё оставшееся время мы носили противогазы во время сильных задымлений.

Я, как полевой медик, постоянно интересовался новыми лекарствами: всегда читал целиком инструкции незнакомых препаратов, консультировался с врачами в Славянске. Один врач в Ленинской больнице меня даже научил колоть уколы внутривенно, давая тренироваться на себе.

Также меня интересовал вред и средства защиты от фосфорного дыма. Но тогда уже интернета ни у кого в Семёновке не было, поэтому я решил узнать через сестру.

Не каждый день, но довольно часто я старался звонить в Киев маме, так как она очень переживала, зная где я. Но поговорить можно было не более пяти минут, потому что укропы сразу пеленговали, откуда звонок и начинали туда «насыпать».

Тогда я позвонил сестре и под грифом секретности от мамы рассказал про фосфорные снаряды. Она пообещала поискать в интернете информацию о средствах защиты. Она в свою очередь попросила помочь мамину подругу, о которой я писал раньше. И та, немного разбираясь в медицине, дала кое-какие советы: как правильно прятаться от фосфорных мин, чем тушить, в случае попадания. В итоге получается, из Киева информация поступала всему Семёновскому гарнизону, как оберегаться от фосфора.

На следующий день она мне перечислила методы, с помощью которых можно защищаться от ядовитого дыма: при отравлениях ни в коем случае не пить молоко, при попадании на кожу тушить желательно не водой, а мокрой землёй или тальком. А также рыть специальные окопы с дополнительными углублениями и правильной вентиляцией, чтобы туда не проходил дым.

Кроме меня никто этих инструкций не знал, поэтому я предложил Кэпу прийти на вечернее совещание в бомбоубежище и всем командирам провести инструктаж по противодействию фосфорным бомбам. Кэп одобрил, и я поздно вечером поехал на своём уазике в «бункер». К тому времени я уже, как говорится, хорошо «держался в седле», и мог самостоятельно водить УАЗ.

И вот я в противогазе мчусь по семёновским ухабам, не всегда объезжая торчащие неразорвавшиеся мины из асфальта, к «бункеру». На совещании я присутствовал впервые, так как там разрешено быть только командирам. Высидев примерно полчасика, я дождался, когда мне дадут слово, и всем довёл информацию, которую знал сам. Командиры подразделений внимательно меня выслушали, а некоторые даже записали по пунктам.

Бомбоубежище, в котором они собирались, было построено ещё в советские годы, но сохранилось до нашего времени. Нигде в окрестностях электричества не было, но, благодаря небольшому дизельгенератору и одному ополченцу с позывным Пух, который его постоянно заводил, в «бункере» можно и чайник включить, и рации зарядить.

В последние числа июня укропы вычислили, где собирается командование, поэтому в районе бомбоубежища всегда было опасно из-за регулярных бомбёжек.

Во время обстрела все прятались в безопасном «бункере» и только Пух иногда выходил, чтобы завести генератор, который часто глох из-за вибраций, создаваемых разрывами.

В этот раз он тоже вышел, потому что в «бункере» пропал свет. Я отчётливо помню, как ему Кэп сказал:

– Подожди, пока не закончится обстрел. Посидим пока без света.

Но очень добрый и отзывчивый человек Пух махнул рукой и сказал, что важнее зарядить рации.

Как только он вышел и наклонился над генератором, один снаряд упал прямо на него. Не рядом, не в генератор, а именно в Пуха, разорвав его в буквальном смысле на части. Когда я к нему подбежал, то не нашёл ни одной конечности. Возле заглохнувшего навсегда генератора лежало обезображенное туловище человека.

Вздыхать времени не было, обстрел мог возобновиться в любую минуту, поэтому я сказал парням, чтобы помогли мне завернуть его в простыню и погрузить в уазик.

Пока ребята грузили тело в кузов, я вызвал по рации Артиста и попросил, чтобы он по дороге в Славянск подсел ко мне, потому что в морге самому мне тело не вытащить.

Слева Рамзес, по центру Солнышко, справа Пух

Всю дорогу в город я думал о том, насколько коротка человеческая жизнь и как можно внезапно погибнуть от разрыва мины. Пух был добрейшей души человек. Его очень ценили в ополчении, так как он занимался заправкой транспорта бензином и дизелем и очень хорошо разбирался в технике. Перед гибелью он проявил смелость, на которую способен не каждый – вышел навстречу грохочущим снарядам, несмотря на то что командир его пытался отговорить.

* * *

Мои раздумья о жизни и смерти развеял необычный случай в морге. Не пугайтесь, странно звучит, я знаю. В общем, привезли мы тело с Артистом к моргу, а он закрыт, и ключа нет под кирпичиком, где я обычно оставлял. Тогда решили пройти по периметру здания и поискать другой вход – возможно, кто-то из сотрудников вернулся. На одной из дверей я увидел небольшую бумажку с номером телефона и какой-то надписью, по типу: если закрыто – звоните. Я достал телефон, позвонил и обомлел. На той стороне трубки послышалась западенская речь. Со мной говорил человек точно родившийся на Западной Украине.

– Ало. Це хто[168]168
  Это кто? (укр.).


[Закрыть]?

Первые секунд 15 я не мог подобрать слов:

– А вы кто?

– Мене Мiша зовут. По якому вопросу звоните?[169]169
  Меня Миша зовут. По какому вопросу звоните? (укр.).


[Закрыть]

– А ты откуда? – спросил я, закипая всё больше от злости.

– З Тернопіля. А яке це мае значення?[170]170
  С Тернополя. А какое это имеет значение? (укр.).


[Закрыть]

– А я из Славянска. У нас тут война, – выпалил я.

– Я знаю, дивився по телевюору. Ваше мюто заходили сепаратиста[171]171
  Я знаю, видел по телевизору. Ваш город захватили сепаратисты. (укр.).


[Закрыть].

Артист всё это слышал и, как мне показалось, уже побагровел от злости.

– С тобой говорит именно этот сепаратист, – ответил я.

На той линии воцарилось молчание, я подумал, что он уже бросил трубку. Но нет.

– А чого ви мені звоните?[172]172
  А зачем вы мне звоните? (укр.).


[Закрыть] – робко спросил он.

Мне хотелось ему нагрубить, сказать всё, что я думаю о его земляках, которые замутили Майдан и теперь воюют против нас, но я сдержался.

– А для того чтобы рассказать, чем тут занимается ВСУ, – немного остыв, говорю я.

Артисту понравилась эта затея с телефонным разговором, и он внимательно слушал нас.

– Они тут не с нами воюют, а с детьми, женщинами и стариками, понимаешь?

– Чого я повинен вам вірити?[173]173
  Почему я должен вам верить? (укр.).


[Закрыть] – справедливый вопрос задаёт западенец.

– А потому что я здесь, всё своими глазами вижу, а ты только через экран телевизора. Зайди в интернет, найди видео обстрелов города, тогда всё поймёшь. Это стреляют твои друзья из Западной Украины в том числе, – срываясь на повышенный тон, доношу ему я.

– Добре, я подивлюсь. Але ви теж знищуюте людей. Ваші чеченці – насильники[174]174
  Хорошо, я посмотрю. Но вы тоже уничтожаете людей. Ваши чеченцы – насильники (укр.).


[Закрыть], – посмотрев, наверное, накануне «5 Канал», отвечает он мне.

Я не сразу понял, что ему надо сказать для убеждения в обратном. Но тут мне пришло на ум заговорить с ним самому на украинском.

Знаєш, ти жертва пропаганди, яку тобі вливають в вуха проплачені канали. А я тобі кажу те, що бачу[175]175
  Знаешь, ты жертва пропаганды, которую тебе вливают в уши про
  плаченные каналы. А я тебе говорю то, что вижу (укр.).


[Закрыть].

Опять молчание в трубку.

– Ти мене «розводиш». Ромка, ти?[176]176
  Ты меня «разводишь». Ромка, ты? (укр.).


[Закрыть] – вдруг спрашивает Миша.

Он, видимо, подумал, что над ним подшучивает друг.

Но я продолжал:

– Я сам з Києва приїхав сюди, в Слов'янськ, захищати мирне населення. У нас кожен день війна, гинуть прості люди. Всі солдати, які пішли в АТО, знаходять тут свою могилу. Тому, якщо тобі запропонують, не погоджуйся. Інакше тебе чекає участь тих, хто вже у морз[177]177
  Я сам из Киева сюда приехал, в Славянск, защищать мирное население. У нас каждый день война, гибнут люди. Все солдаты, которые пошли в АТО, находят тут свою могилу. Поэтому, если тебе предложат, не соглашайся. Иначе тебя ждёт участь тех, кто уже в морге (укр.).


[Закрыть].

– В якому морзі?[178]178
  В каком морге? (укр.).


[Закрыть] – нервно спрашивает Миша.

Тут я уже перешёл на русский:

– А тут, где мы нашли твой номер телефона. Прямо на дверях в морг, где трупы лежат.

Этих слов уже не выдержало сердечко вуйки и он бросил трубку. Мы с Артистом прыснули от смеха. Откуда вообще этот бандерлог взялся? Почему его телефон висит на славянском морге? Но пристально присмотревшись и сверив номер, я понял, что ошибся в одной цифре. А номер, по которому я позвонил, оказался какого-то тернопольского селюка. Чудно всё так… Но не беда. Эта история подняла нам настроение на весь оставшийся день.

А ключ, как оказалось, просто упал и лежал в траве рядом с замком. Оставив тело в морге и спрятав обратно под кирпичик ключ, мы вернулись в Семёновку.

Герои тыла на передовой

В колбасном цехе к концу июня оставалось только три человека: я, Ташкент и Артист. Гену забрал Моторола личным корреспондентом – снимать на видео его группу.

Из-за того, что людей стало меньше, дежурить нам приходилось дольше – по два часа. То есть, когда нас было четверо, мы разбивали ночь на четыре части: с полуночи до шести утра по полтора часа на каждого.

В одно такое утро я крепко спал, так как дежурил в середине ночи. Артист уехал чинить какой-то КамАЗ, а Ташкент копошился в своём любимом месте – холодильной камере, где хранилось мясо.

Меня разбудил настырный сигнал автомобиля. Кто-то бибикал прямо перед дверью, и шум заполнял коридор, где мы спали. Я неохотно встал, взял автомат и побрёл к выходу. Через окно я увидел какую-то женщину лет 40-45-ти и нескольких мужчин в гражданском. Вышел на улицу и не успел открыть рот, как на меня накинулась с упрёками женщина:

– Где старший? Командир где? Почему никто не встречает? Мы везём, видите ли, им гуманитарку, а они даже толком объяснить не могут, куда нужно сгружать.

– А с чего вы взяли, что приехали именно сюда? – спрашиваю я. – У нас вообще тут как такового командования нет, поэтому вы не по адресу.

Женщина немного успокоилась и посмотрела с удивлением на меня:

– А сколько лет тебе?

– Мы ещё с вами мало знакомы, чтобы я вам раскрывал свою главную тайну, – отшутился я.

– Тогда дай мне какой-нибудь сувенир на память, – вдруг ни с того ни с сего заявила она. – Меня Аллой зовут. Мы из Енакиево, привезли покушать ополченцам на передовую.

Я нашёл где-то гильзу от ПМ и протянул ей. Она улыбнулась и поблагодарила:

– Спасибо. Ну, раз командования нет, будем выгружать здесь. Нам уже спешить обратно надо, нет времени ездить по вашим владениям.

Она командным голосом попросила своих молчаливых ребят разгрузить машину, и моему взору представились различные яства, доселе давно невиданные: колбаса, фрукты, много разных конфет и печенья, даже несколько видов хлеба. Она примерно объяснила, на сколько частей это разделить, чтобы всем досталось, и уехала. Мысли о том, что мы можем больше взять себе, у неё не возникало. И справедливо, потому как мы сначала развозили по блокпостам, а потом ели сами. Возможно, она так не подумала, потому что в ответ на её подгон мы нагрузили их машину мясом и охлаждёнными бройлерами.

Через день она, как и обещала, приехала к нам опять. В этот раз помимо продуктов Алла привезла мне в качестве подарка хороший налобный фонарик и новый противоударный, водонепроницаемый туристический телефон с встроенной рацией. Объяснила она такие дорогие подарки тем, что очень прониклась ко мне: как это – я воюю в таком возрасте, да ещё и из Киева.

– У меня нет детей, как-то не сложилось. Я всю жизнь работала, до войны вот бизнесом занималась, – рассказывала мне Алла наедине. – Ты мне теперь, как сыночек. Я буду тебе вкусненькое привозить.

Я воспринимал это нормально, с улыбкой. Это уже не первый раз, когда меня пытались усыновить в прямом или переносном смысле. При живой-то маме. До этого мне из Крыма в Семёновку звонил Связист (боец крымского ополчения, который не поехал с нами на Донбасс) немного подшофе и предлагал усыновить меня. Видимо, он забыл, что я не сирота.

Алла очень меня полюбила, а я её. Мы подружились и последние две недели нашей с парнями жизни на мясокомбинате сделали красочнее не только холодильники с мясом, но и регулярная гуманитарка от Аллы. Но вместе с «бонусами» на меня, Ташкента и Артиста добавилась ответственность. В перерывах, когда я не ехал за трёхсотыми, мы развозили продукты по семёновским блокпостам.

Дороги в Славянск постепенно перекрывались врагом. К 5 июля оставалась открыта одна дорога на Донецк. Однажды Алла приехала со своими енакиевскими друзьями в очередной раз к нам на мясокомбинат. Они сильно уставали, потому что ехали всегда не по прямой, а объезжая укровские блокпосты, но, вместо того чтобы отдохнуть, она попросила показать ей наши владения. Ей хотелось походить по цеху, так как до этого мы ей говорили, что тут хранится не только мясо, но и огромные мешки с мукой, сахаром, сухой картошкой и сухим молоком. Мы ничего не трогали, кроме сахара, потому что не знали, куда приспособить необработанный продукт.

Алла осмотрела мясокомбинат и решила забрать несколько мешков с продукцией, чтобы впоследствии их обработать и накормить мирных жителей. Пока проходил осмотр помещений, начался обстрел фосфорными бомбами. Причём обстреливать начали именно территорию колбасного цеха. Я думал, что при обстреле Алла и ребята, приехавшие с ней, не до конца разгрузят машину и дадут по газам. Но я ошибся. Алла спокойно выслушала мои объяснения, что это фосфор и насколько он вреден, продолжив осматривать цех на наличие чего-то полезного в качестве гуманитарки.

– Желательно, чтобы вы, не разгружая машину, быстренько уехали, так как надышитесь фосфором и отравитесь, – посоветовал Алле я.

На что услышал ответ:

– А вы же дышите? И мы не боимся.

Её аргумент мне было нечем крыть. Пришлось ходить за ней по всему цеху и нервно ждать, пока она распорядится погрузить ребятам в машину все свои находки. Фосфором затянуло весь двор колбасного цеха, но бесстрашная женщина Алла ни на минуту не колыхнулась. Разгрузка и погрузка её машины длилась минут 15. За это время специфический запах стоял во дворе довольно сильный. Фосфор определённо на нас оседал. Это я понял, когда потёр глаза.

И только после того, как её машина была забита до отказа нашим мясом и другими продуктами для переработки, она уехала.

Под конец месяца мясо в выключенных холодильниках начало портиться. И благодаря тому, что Алла дождалась, пока ей погрузят наше сырьё, в следующий раз через неделю она привезла нам настоящую колбасу, которую перекрутили специально для ополчения в храме в Кировске, где верующие делали тушёнку и паштеты. А в храм отвёз её знакомый Рома Лейчиков, который тоже помогал защитникам Донбасса.

Некоторые детали нашего совместного времяпрепровождения с Аллой я уже не помню, поэтому обратился к ней за комментарием:

«Первый раз я поехала в Славянск в мае. Через кирпичный завод и Семёновку проезд был закрыт из-за бомбёжек. Но мы всё равно ехали, потому что знали одно: нам нужно привезти всё, в чём нуждались наши ребята. Перед дорогой мы выпили для храбрости по 50 граммов коньяка, и вперёд по «дороге смерти». На трассе ниже колбасного цеха нас встретил Антон Пономарёв и отвёз в славянское СБУ.

Когда мы ехали, помню, летел вертолёт нам навстречу – из Семёновки в сторону Николаевки. А потом мы узнали, что наши парни его подбили в тот же день.

Столько всего произошло, что даже не помню подробно наше первое знакомство. Но до сих пор храню пакет с красным крестом, что ты мне подарил от фосфора. (Алла имеет в виду один из пакетов со специальной губкой, пропитанной в какой-то жидкости. Мне их дала Лёля в славянском госпитале, чтобы я мог протирать участки тела от оседавшего фосфора.)

Помню, как мы ехали на легковушке и везли кого-то в больницу, а ты мне говоришь: “Оденьте противогазы и закройте окна”. Тогда я не послушала, а следующие три дня тяжело было дышать.

Материнской любовью я к тебе прониклась, когда узнала, сколько тебе лет. Я тогда сильно удивилась, как ты в таком возрасте понимал, что происходит вокруг. А когда я узнала, что ты из Киева приехал нас защищать, то это лишний раз подтвердило твою порядочность в таком возрасте. В Енакиево я вернулась под сильным впечатлением и рассказывала мужу о тебе. Я понимала, что у тебя есть мама и как она будет рада, что сыну по-матерински кто-то помогает.

Практически каждый день мы возили ребятам на разные участки фронта продукцию. Иногда я приезжала домой, и не хватало сил даже помыть ноги, потому что в пять утра опять куда-то ехали.

Но больше всего я полюбила Семёновку и её бойцов. В Семёновне были рады даже табаку. Там было всё по-настоящему, наверное, потому что на этом участке действительно шла война.

Мне приходилось делать много “движений”, чтобы привезти вам самое вкусное. Мне хотелось порадовать ребят, так как я понимала, что, уезжая оттуда, могла их уже не увидеть».[179]179
  Видео 50 – war16.ru/v50.


[Закрыть]

Алла Белоусова – гуманитарщица

В следующий раз Алла собиралась приехать 5 июля и опять привезти вкусненького. Она, к сожалению, не знала, что ополчение в ночь с 4 на 5 июля покинуло свои позиции полностью. По дороге в Славянск на одном из блокпостов их машину остановили укры. Устроив тотальный «шмон», они быстро догадались, куда направлялась машина с продуктами, а когда порылись в своей базе – нашли давно кем-то составленное досье на Аллу.

Её, водителя и остальных пассажиров сразу обвинили в сепаратизме, арестовали и отправили за решётку.

Но на Украине всё же нельзя было по закону просто так взять безоружного гражданского человека и посадить. Новоиспечённое государство позиционировало себя как европейская держава со свободой слова. Поэтому для таких случаев существовали тайные тюрьмы СБУ, куда Аллу с другими гуманитарщиками и упрятали. Подробней об этом Алла рассказала мне в интервью ещё в 2016 году, как корреспонденту ИА «Антифашист».

Далее приводится интервью:

«Я попала в плен со своим мужем. Нашу машину остановили недалеко от Славянска и без объяснений выволокли наружу. Одели на головы маски и увезли в неизвестном направлении.

Сначала меня с мужем под Славянском держали под землёй в каких-то шлюзах. Потом повезли в Краматорск. По дороге муж приоткрыл маску на голове и увидел, что машина, в которой нас перевозили, заехала в лесополосу возле аэродрома. Там была какая-то палатка, и шли под землю цепи, в яму, где сидели люди. Я это поняла, потому что оттуда слышались стоны.

Там меня стукнули по голове, и я упала. А когда очухалась, подвели ко мне мужика и говорят ему: “Ты хочешь пощупать живую сепаратистку? Щупай, пока она живая”.

Они ему ещё и предложили меня изнасиловать (потом я узнала, что это тоже был пленный). Но, слава Богу, до дела не дошло. После этого меня заперли в машине и не давали долго пить и есть. А когда рано утром открыли, то отвели в тёмное помещение и кинули на землю. И в этом месте я ощутила по голосу, что рядом мой муж.

Потом был допрос. И у меня на глазах мужу поломали ребра и отбили печень. И когда после этого закидывали его в машину, думали, что он уже не доживёт.

Я их спросила, что им надо. Они говорят: “Ты нам, сучка, скажешь, как Мотороле оружие возила! Ты, сучка, скажешь, как вам Царёв и Ефремов помогали!” А я уже готова была признаться во всём, только бы не трогали мужа.

Потом спрашивали о референдуме. Участвовала ли я в нём, где галочку ставила. А когда я ответила, что поставила галочку за независимость республики, начали бить по голове. После этого у меня опухла голова на долгое время. Мне вот недавно МРТ делали, и даже сейчас видно гематомы.

После четырёх суток допроса и пыток они нас отвезли в Изюм. Там под землёй держали в каком-то подвале. Долгое время не поили и не кормили. Очень часто психологически давили и пугали. Спрашивали, кого отправить на минное поле: меня или мужа. Я ответила, что меня. Потому что я возила гуманитарную помощь жителям Донбасса и хоть этим, но была причастна к народному восстанию Донбасса, а муж вообще ни при чём.

Ещё помню, как одному пленному профессор колол какой-то препарат, чтобы он всё рассказывал. Наверное, сыворотку правды.

Потом нас с Изюма погрузили и отвезли в Харьковское СБУ. А там меня приняла молодая следователь и зачитала обвинение по статье 258 “Финансовая помощь терроризму” и но “Посягательство на территориальную целостность и неприкосновенностъ Украины” – то есть за то, что я участвовала на митингах.

Но меня они не сломали. Уже в Харьковском СБУ я вылазила на окно и кричала: “Новороссия победит”. Но там меня не трогали, видимо, потому что про меня уже пошла молва в СМИ. И когда меня обменивали, то дежурные говорили: “Слава Богу! Едь уже отсюда”. Меня даже называли Зоей Космодемьянской.

Держали меня три недели. Но эти три недели мне показались адом. Особенно в секретной тюрьме в Краматорске. После такого нечеловеческого содержания я заболела сахарным диабетом»[180]180
  Савельев А. Это были три недели ада. Алла Белоусова о своем заточении в тайной тюрьме. // ИА «Антифашист». 30 августа 2016. URL: источник 12 – war16.ru/s12.


[Закрыть].

За храбрость и мужество позже её наградили медалью от Донецкой Народной Республики[181]181
  Видео 51 – war16.ru/v51.


[Закрыть].

Также Алла иногда пишет стихи. И хоть она не профессиональный поэт, душевная боль за страдания народа Донбасса помогли ей написать такой шедевр, который я даже экранизировал:

 
Война. Как много в этом слове боли,
Страданий, тяжких мук.
И крик души срывается от горя,
От постоянных ожиданий и мучительных разлук.
 
 
Детей Донбасса, кто-нибудь, спасите!
Молю: спасите наших матерей!
Ради всего святого, вы нам помогите!
Достать их из подвалов побыстрей!
 
 
А дети наши так устали
Под грохот канонады спать.
И в ужасе, прижавшись к маме,
Всё Боженьку пытаются позвать.
 
 
Старушка вдруг трясущейся рукою,
Немножко протянула им еды.
Дай, малыши, вас успокою.
Сполна вам горя и беды.
 
 
Она склонила голову, качая.
Никто проклятой той войне не рад.
Но только лишь одно не понимает.
Зачем же убивает свой народ украинский солдат?
 
 
А где-то там слышны разрывы
Смертельных мин и брошенных гранат.
И где-то там обстреливают город,
Сметая всё с пути, системой «Град».
 
 
И топчут наши земли танки.
Селенья, города сжирает дым.
Горят сады и школы, парки, банки.
Но лишь остаться бы живым.
 
 
Но не перебирала смерть, косила.
Снаряд попал и в детский дом.
Война – чудовищная сила…
Уснули ангелочки тихим сном.
 
 
Дороги все залиты кровью.
И на защиту поднялись отцы.
Теперь – не заводчане, не шахтёры.
Теперь они уже – бойцы.
 
 
И падают они в неравном бое,
По улицам валяются тела.
Какая-то девчонка в поле,
Бежав, младенца родила.
 
 
Укропы вновь ожесточились,
Пытают женщин и детей.
Сердца их в камень превратились.
Но ничего! Ответят! За смерти наших матерей
 
 
И рвут тела на части, поедая,
Голодные бродячие собаки,
И вспышки взрывов фосфорных гранат, мигая,
Частично освещают мёртвых в мраке.
 
 
И стонет Мать – Земля от боли,
От ран, от плача, от гранат.
И падает, стекая кровью,
Отец, защитник и солдат.
 
 
И сеет смерть всё новые могилы,
Стоит Донбасс весь до конца.
Опять ушёл из жизни чей-то милый.
Опять семья осталась без отца.
 

Белоусова Алла