Читать книгу "Мы вас ждем"

Андрей Столяров
Мы вас ждем

Ночью исчезает пятиэтажка напротив нашего дома. Ну не совсем напротив, чуть сбоку, перейти через улицу, за тополями, ограждающими ее от пыли и дорожного шума. Стволы тополей призрачные, как худосочные голограммы, и вечерами желтеет сквозь них тройка окон на втором этаже.

Теперь вместо пятиэтажки – белесая пустота.

Известие об этом приносит нам Геля. Мы, как обычно, пьем чай – ежедневная утренняя церемония, на которой настаивает Анетта. Считает, что семья, хоть раз в день, должна собираться вместе – такой ритуал подтверждает наше существование.

Отец называет это онтологическим укоренением. Он как историк культуры обожает всякие красивые термины. Чайник вскипел, в чашки с кипятком опущены заварочные пакетики, от них, как от испуганных осьминогов, распространяются в воде коричневые облака.

Я свой пакетик уже отжал, сделал глоток.

– Не обожгись, – предостерегает Анетта.

И совершенно напрасно. Я ничего не чувствую – ни температуры, ни вкуса, словно глотаю пустой пресный воздух. Хотя сама Анетта, подняв тонкие брови, извещает нас, что чай сегодня вполне приличный.

Это тоже входит в обязательный утренний ритуал.

Лорхен в ответ иронически фыркает. Она таким образом утверждает свой новообретенный статус. Неделю назад, когда на целых сорок минут возник интернет, Лорхен отправила заявление и анкету в московскую Космическую Академию, а позавчера, когда сеть ненадолго вновь ожила, получила уведомление: ее заявка зарегистрирована, номер такой-то, в сентябре ждите вызова на вступительные экзамены.

Теперь Лорхен преисполнена собственной значимости – ходит надутая, смотрит на всех сверху вниз, единственное, чего опасается, что сентябрь у нас никогда не наступит.

И вот, пожалуйста – врывается в безмятежное утро Геля и сглатывающим, нервным голосом сообщает, что исчез очередной микрорайон.

Новость – будто палкой по голове.

– Это точно? – спрашивает отец.

Геля кивает.

На мгновение все замирает в оцепенении.

Слышно, как с деления на деление перескакивает стрелка в настенных часах.

А потом Анетта вздрагивает: ах!.. – и роняет свою любимую чашку.

Та медленно, словно в невесомости, плывет по воздуху, беззвучно касается толстой деревянной столешницы в глазках темных сучков, но не разбивается, а как бы погружается внутрь нее, постепенно исчезая из вида.

Проваливаясь в небытие.

Все, как зачарованные, наблюдают за ней.

А затем отец решительно поднимается.

– Пошли! – говорит он.

Через пять минут мы стоим на краю тротуара, и взираем на туманный провал, образовавшийся вместо дома. Провал поглотил собой не только эту пятиэтажку, но и три соседних, точно таких же, а еще – часть сквера и широкую полосу вдоль проспекта: там теперь тоже, как вода, вздымаемая придонными родниками, клубится белесая муть.

От центра города мы пока не отрезаны, однако и напрямую, вероятно, уже не пройти.

Ничего не поделаешь – Выборгская сторона.

– Н-да… – подводит итог отец.

Радоваться тут нечему.

Тем более что Воха, появившийся, как всегда, неизвестно откуда, сообщает, что, по слухам, аналогичный провал образовался чуть ли не вдоль всего Муринского проспекта. Теперь в Петроградский район так просто не попадешь. Разве что на метро. Но на метро у нас полагаться нельзя: оно то ходит, то нет.

– Н-да…

А в дополнение – это уже, покрутив головой, замечаю я – исчезли шестигранные призмы Ферм, еще вчера посверкивавшие за Охтой. Правда, Фермы исчезали и раньше, потом восстанавливались, но в совокупности со всем остальным – это тревожный симптом.

Действует угнетающе.

Особенно на Анетту, которая комкая в ладонях вялый платочек, всхлипывает: «Нина!.. Ниночка!.. Ну ты – зачем?.. почему?..» – в пятиэтажке, где по вечерам теплились окна, проживала ее подруга. Вместе учились, вместе пошли преподавать в Политех.

Порывисто дышит Геля, покусывает напряженные губы Лорхен, у меня самого, тук-тук-тук, будто молоточек, колотится сердце. Даже отцу, чувствуется, не по себе. Он трет ладони одна о другую – признак волнения.

На другой стороне, по границе провала, тоже скапливается народ.

Стоят и молчат.

Словно не люди, а некие виртуальные сущности.

Впрочем, в определенной мере оно так и есть.

– Рванем туда, – шепотом предлагает мне Воха.

– С ума сошел?

– А что?

– Ты на мать посмотри. Она тебе покажет «туда»…

Анетта всхлипывает все громче – сотрясается, прижимает к лицу платок.

К счастью, в этот момент появляется Степанида, как на привязи, волоча за собой Пышку с Пончиком, и в шесть секунд наводит порядок. Анетте она приказывает взять себя в руки: «Что ты разревелась?.. Еще ничего неизвестно, вернется Нинка твоя!..». Лорхен она велит отвести мать домой. И Лорхен трогает Анетту за локоть: «Мама, пойдем». На Воху грозно рявкает: «Что ты панику здесь разводишь?.. Откуда?.. Какой проспект?.. Ты сам видел этот провал?..» – и Воха благоразумно пятится от нее в арку двора. А нам с Гелей, обдав строгим взглядом, командует: «Дети, отойдите от края! Хотите сверзиться?.. Дети! Я кому говорю?»

Мы с Гелей только сейчас обращаем внимание, что действительно стоим на самом краю. И хотя сверзиться в белесый туман не опасно: тонешь в нем медленно, выбраться всегда успеваешь, все-таки поспешно делаем пару шагов назад.

Попробуй не сделать! Степанида работает в школе нашего микрорайона уже тридцать пять лет. Она и учитель, и директор, и завуч – в одном лице. И Анетта училась у нее, и отец. И мы с Гелей учились, и Воха, и Лорхен, и вот теперь еще Пышка с Пончиком, новое поколение. Ее слушаешься автоматически. Анетта как-то сказала, что для Степаниды мы всегда будем детьми. Добавила: как, впрочем, и для меня.

Это иногда раздражает. Какие дети? Геле – тринадцать, мне – четырнадцать лет. Лорхен вообще – уже закончила школу. Но разве взрослых переубедишь?

– Надо бы сверху глянуть, – пользуясь паузой, озабоченно говорит отец. – Это по всему городу происходит или только у нас? Ну и – вообще…

Анетта, двинувшаяся было к дому, тревожно оглядывается.

А у Гели, как по заказу, вспыхивает с тоненьким звоном ладонь, и по световой пленке, одевшей ее, начинают ползти черные печатные строчки.