Текст книги "Ревнивая печаль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/revnivaya-pechal-24717.jpg)
Автор книги: Анна Берсенева
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Так и полетел ее обычный день, и необычным в нем был только беспричинно счастливый свет Венеции на возвращенной фотографии.
Африка не вызвала у Сусанны особенного восторга.
– А еще говорят, людям живется тяжело, – скривилась она. – По-моему, живется им прекрасно, раз в Африку ездят!
– Да ведь не все ездят, – улыбнулась Лера Сусиной привычной ворчливости.
– Сама же говоришь, спрос растет, – не согласилась та. – Нет, я этого понять не могу! Хочется тебе солнца – поезжай в Испанию, на Кипр, да мало ли куда! Слона со львом посмотреть – пойди в зоопарк, не хуже вонь, чем в Африке. Так нет – ни лихорадки их не пугают, ни всякая дрянь ползучая!
– Кстати, о лихорадках и дряни, – заметила Лера. – Об этом мы с тобой потом отдельно поговорим. Каждый будет бумагу подписывать о том, что все знает, обо всем предупрежден. Хотят люди ехать – на здоровье, но к нам чтобы никаких потом претензий не было.
– Да ну их, – скорчила смешную гримаску Сусанна. – Их предупреждай, не предупреждай… Вот два дня назад – приходит соплячка лет двадцати, вся в Версаче с головы до ног, на шее кулон килограммовый с брюликами. Мой босс, говорит, желает в Африке неделю отдохнуть, но требования у него специфические. Чтобы каждый день новая девочка, и не старше шестнадцати лет, и каждый день на новом месте, но везде пять звезд! Как тебе это понравится?
– И что ты ей ответила? – заинтересовалась Лера.
– Ну, что… Не матом, конечно, хотя и хотелось. Вежливо так объяснила, что мы секс-туризмом не занимаемся. А она хихикает: никто не занимается, но нигде еще не отказывали…
Лера расхохоталась.
– Да ведь это, может быть, вообще журналистка была! Мне Валик Стар рассказывал, они для своей газеты такую подлянку организовывали. Точно, ходила дамочка, выясняла расценки на секс-туры, а потом – пожалуйста, статья на полполосы. Ну, неважно. Значит – Африка, Суса. Читай Экзюпери, готовься!
– Да ну тебя с твоим Экзюпери, – махнула рукой Сусанна. – Я уже вышла из этого возраста!
Глава 5
Что бы Митя ни говорил, Лера не считала себя особенно хорошей матерью. Конечно, Аленка не была обделена домашним теплом, но Лера понимала, что это в основном не ее заслуга. Она вообще представить не могла, что было бы, если бы мама не занята была только Аленкой.
Иногда Лера просто удивлялась: она так мало бывает с девочкой, как еще сохраняется в ее дочке веселая любовь к ней? Та, которую она впервые почувствовала на речке Подкаменке, когда рыба уходила в прозрачную глубину, а Аленка спрашивала, есть ли у рыбки дети…
Но это была еще одна загадка любви, а загадок любви не разгадать, это Лера знала. Можно только радоваться их существованию.
И теперь она думала о другом… Думала смущенно и даже со страхом – именно потому, что не считала себя хорошей матерью. Считать не считала, а ребенка родить хотела.
Это было то, о чем она думать не могла без трепета – Митин ребенок, ребенок от человека не просто любимого, но любимого до боли в сердце, до невозможности дышать без него…
Она представить не могла, как это будет, что будет происходить с нею, с Митей, с Аленкой. Внешне, наверное, это было просто, это происходило с тысячами женщин, и, пожалуй, никто не понял бы Лериных волнений. Ну подумаешь, ребенок от второго мужа, который прекрасно относится к дочери от первого брака! Какие здесь могут быть проблемы?
Но Лера чувствовала другое: трепетность того, что связывало ее с Митей, несовпадение внешних и внутренних проявлений любви. Внешне у них все именно и было просто, даже сдержанно, но внутри… Даже ей, с ее потребностью сильных чувств и способностью к ним, трудно было выдержать то напряжение, ту непонятную тревогу, которые никогда не ослабевали между нею и Митей.
Отчего так мучительны были даже короткие расставания – это для них-то, знающих друг друга сто лет, привыкших к постоянным разъездам и разлукам? И эти метания то в жар, то в холод, когда Лере то казалось, что души их сливаются воедино, то она чувствовала Митину совершенную от нее отдельность?
Она никогда не могла понять его до конца, как не могла понять, в себя вместить музыку, только интуитивно ее ощущая. Митя весь был словно скрыт от нее прозрачным куполом – и Лера боялась этого.
Иногда она пыталась ему об этом сказать, но он только смеялся, делал вид, что не понимает, – и все равно ничего не объяснял.
Лера помнила, как забеременела от Кости; ей тяжело было об этом вспоминать. Он всегда говорил, что не к спеху, что с ребенком надо подождать. И вдруг, именно в тот момент, когда Лера только-только начала хоть немного приводить в равновесие материальную сторону жизни, о которой Костя вполне искренне не думал, – он заявил, что пора…
Лера помнила тогдашнюю свою неловкость. В самом деле, почему бы и нет, они уже пять лет женаты, все у них нормально, работа работой, но надо ведь рожать… А потом Костя ушел – так же внезапно, как потребовал ребенка, и еще прежде, чем Лера успела сообщить ему о беременности.
Весь он был в этом – с его наивностью, инфантильностью, слабостью в реальности и талантливостью в абстракциях жизни.
Аленка была плодом инерции любви или даже иллюзии любви, это Лера теперь понимала. Наверное, это и было настоящей причиной вечного ее стыда перед дочкой, которого она не могла объяснить даже Мите.
Она хотела от него ребенка, это было одно из самых сильных ее желаний. А в последние несколько недель это стало не только желанием – и сердце у Леры замирало.
Ее охватила такая робость, что она даже к врачу боялась пойти. Но пойти было необходимо, и как можно скорее. Лера не была паникершей, но сейчас ей приходили в голову самые невероятные мысли. А вдруг из-за кесарева при первых родах ей теперь нельзя рожать? А вдруг у нее вообще что-нибудь не так? Да и беременность ли это еще – может быть, просто какое-нибудь недомогание…
– Ну конечно, Лерочка! – улыбаясь, сказала старая докторша Вера Кирилловна, к которой Лера ходила еще со студенческой поры. – Очень славная беременность, семь недель. Да что с тобой? – удивилась она, заметив испуг в Лериных глазах. – Ты не рада?
– Рада… – выдавила Лера. – А… вы думаете, все будет нормально?
– Почему же нет? Конечно, снова кесарево придется делать, но ничего страшного. Сейчас, правда, пытаются второй раз самостоятельно рожать… Но я не сторонница – зачем рисковать? Значит, когда рожать мы будем?.. Та-ак, сейчас у нас июнь, считаем. – Вера Кирилловна придвинула к себе календарик. – В январе, Лерочка? Вот и хорошо, вот и прекрасно – снег, солнце… Мороз и солнце, день чудесный, а?
Вера Кирилловна улыбнулась так радостно, словно Лерина беременность была первая, которую ей приходилось наблюдать. Она вообще была спокойная, вся какая-то уютная, как домашние тапочки, – и Лера тоже успокоилась немного. В самом деле, о чем переживать! В конце концов, можно куда угодно поехать рожать, хоть в Европу, хоть в Америку. Жизнь ее теперь устроена, ничего не может помешать.
Но душа у Леры в этот день была неспокойна, и она сама не понимала, почему.
Впрочем, беспокойство бесследно прошло уже назавтра и больше не возвращалось – совсем наоборот.
«Точно мальчик! – думала Лера, просыпаясь по утрам. – С Аленкой ходила – глотка воды не могла выпить, так тошнило. А теперь, значит, мальчик!»
Токсикоза у нее действительно не было, зато сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. Будет мальчик, Митин сын, во всем на него похожий – и руки такие же, и глаза с такой же тайной в уголках… И все-таки будет совсем другой – их сын.
Она боялась и хотела об этом думать.
Лера даже прислушивалась на всякий случай: не зашевелится ли он? Хотя уж это-то было совершенно невозможно в семь недель, она точно знала!
Курить она бросила в один день и без тени сожаления – правда, Митину пепельницу все равно носила в сумочке. Зато аппетит у нее прорезался такой, что она сама себе удивлялась. Ей хотелось есть постоянно, даже ночью – просто представить невозможно, до чего прожорлив был этот мальчишка! Лера то и дело жевала какие-нибудь фрукты, или мясо, или овощи, с удовольствием отмечая про себя, что даже не полнеет от этой беспрестанной еды. Значит, все идет мальчику.
В один прекрасный день ей даже не хватило обеда, который ежедневно приносили сотрудникам «Московского гостя». Обед был довольно вкусный, но слишком уж, по нынешнему Лериному аппетиту, европейский: салатик, отбивная на косточке, маленькая горка картошки-фри.
Вздохнув, Лера обглодала косточку и отнесла тарелку на кухню, оборудованную в угловой комнате уютного «бабского» офиса. Жозефина Ивановна Михальцова, надежнейшая ее заместительница, мыла яблоко над никелированной мойкой.
– Зось, я что-то не наелась, – почти смущенно сказала Лера. – Что это нам обеды такие микроскопические приносят?
– Ничего себе! – удивилась Зоська. – Никто пока не жаловался. Наоборот, говорят, слишком калорийно, для фигуры вредно.
– Да нет, я тоже не жалуюсь… Но знаешь, пойду, пожалуй, перехвачу еще что-нибудь, – сказала Лера. – В новом этом ресторане на Трубной мясо, говорят, вкусно готовят.
– Что это с тобой? – Зоськины и без того круглые, как у птички-синички, глаза стали еще круглее. – После обеда – в ресторане обедать?
Зоська тем тщательнее заботилась о фигуре, чем меньше делалось ее желание выйти замуж. Она регулярно ходила на занятия шейпингом в своем феминистском клубе и не раз говорила Лере, что женщина должна выглядеть изящно исключительно для себя, и мужики здесь совершенно ни при чем.
Лера всегда с ней соглашалась. Действительно, выглядеть надо на все сто, она и сама не могла себе позволить бесформенной талии или второго подбородка. Что ж, если ей самой легкий, как рисунок пером, облик дан от природы? А другим приходится для этого работать.
Но сейчас ей хотелось есть и было не до талии.
– Я через часок вернусь, – сказала она полуизвиняющимся тоном. – Вроде сегодня никого больше не жду… Ну, если кто объявится вдруг – скажи, что я в посольство какое-нибудь поехала. А если Стрепет будет спрашивать – что завтра буду у него в девять пятнадцать, хорошо?
Ресторан, совсем недавно открытый на Трубной, оказался небольшим, в старинном шотландском стиле. И камин был – правда, сейчас он не топился, но все равно создавал уют.
Лере рассказывал об этом ресторане Валентин Старогородский – Валик Стар, давний ее знакомый. Валик давно уже бросил свою прежнюю репортерскую работу и теперь вел на московском телеканале передачу «Москва кабацкая», из-за чего именовался ресторанным критиком.
Лера прошла через полупустой зал к столику в углу, заметив мимоходом, что пол в зале вымощен булыжниками, как старинная мостовая.
Она нашла в меню бифштекс с кровью и тут же заказала его, усмехнувшись собственной кровожадности. Видно, мальчик ее был не из вегетарианцев!
– Только поскорее, пожалуйста, – попросила она вежливого молодого официанта. – Я с работы убежала, время не ждет.
Лера сидела вполоборота к залу и все-таки краем глаза заметила, как сидевший к ней спиной в противоположном углу мужчина, услышав ее голос в полупустом пространстве, – вздрогнул, замер и медленно обернулся. Она инстинктивно повернула голову, ощутив его к себе интерес, – и замерла сама, чувствуя, как немеет, леденеет и покрывается холодным потом.
Прямо на нее, отделенный несколькими метрами пустого зала, смотрел Стас Потемкин.
Лера схватилась за край стола так, что пальцы побелели – как будто могла утонуть и цеплялась за обломки корабля. Поочередно звякнули о край тарелки Стасовы нож и вилка. Он смотрел прямо на Леру, и она глаз не могла отвести от его тяжелого взгляда.
Стас встал, уронив с колен салфетку, и медленно пошел через зал к Лериному столику. У нее не было сил для того чтобы встать, и все-таки она отшатнулась, едва не упав вместе со стулом.
Стас качнулся вперед и поддержал стул.
Он остановился рядом, словно не решаясь ни сесть, ни отойти, и молча смотрел на Леру, держа руку на спинке ее стула. Это было страшное для нее, тягостное молчание, но еще страшнее было представить, что вот сейчас он что-то скажет и она что-то ответит…
– Садись, Стас, – сказала Лера, не узнавая своего голоса. – В ногах правды нет, садись.
Она не думала, что сможет с ним говорить – но говорила. Хотя она ведь и прежде не всегда могла сказать заранее, на что окажется способна при определенных обстоятельствах… Возвышающийся над ее столом Станислав Люцианович Потемкин как раз и напомнил ей об этом.
Впрочем, не так уж он и возвышался. Неожиданно для себя успокоившись, Лера словно увидела его яснее – и поразилась произошедшей с ним перемене. Когда-то, два года назад, Стас казался ей высоким, массивным и внушительным – теперь ей показалось, что даже плечи у него стали узкими.
Лера никогда не спрашивала, сколько ему лет, но предполагала, что чуть за сорок. Теперь перед нею стоял мужчина под шестьдесят, выглядящий ровно на свой возраст. Даже подбородок его, когда-то тяжелый, чувственный и мужественный, придавал ему теперь сходство со старым бульдогом – наверное, из-за обвислых щек.
– Сяду, если разрешаешь, – сказал он наконец, отодвигая соседний стул. – Правда можно?
– Правда, – кивнула Лера.
Она не понимала, что с нею происходит. Ладно – Андрей Майборода, он был необременительным и даже приятным воспоминанием, и к нему можно было испытывать жалость. Но Стас… Герой ее ночных кошмаров, человек, похитивший Аленку, чтобы получить ее, Леру… И те страшные часы в его спальне, его тяжелое тело, его неутомимость – все, после чего она не могла и не хотела жить… Что было бы с ней тогда, если бы Митя вовремя не выбил дверь в ванную?..
И вот теперь Лера смотрела на постаревшего, погрузневшего Стаса Потемкина – и страх ее проходил, по мере того как она вглядывалась в его лицо. Страх сменялся странным чувством, которое не было ни жалостью, ни отвращением.
– Не знаю, что и спросить. – Стас потер лоб ладонью. – Как дела – вроде неловко…
– А другое что-нибудь – ловко? – усмехнулась Лера.
– Да, правда… Можно, я у тебя выпью за столом?
Стас вскинул на нее глаза, ожидая ответа.
– Мне все равно, – пожала плечами Лера. – С каких пор ты стал спрашивать разрешения выпить?
Официант принес Лере бифштекс, поставил прибор для Потемкина, налил ему водку.
Лера смотрела, как мелькают над столом руки официанта, как булькает в рюмке водка; в таком состоянии, как сейчас, она всегда замечала мелочи.
Потемкин торопливо опрокинул рюмку и достал из золотого портсигара «беломорину». Лера заметила, что руки у него дрожат.
– Опять на «Беломор» переключился? – без интереса спросила она.
– Да, Сибирь подействовала… Вспомнил молодость. Я же в Сибирь уехал, когда…
– Прекрати, – поморщилась Лера. – Мне неинтересно, куда ты уехал и что ты делал.
– Не могу, Лера! – сказал он вдруг с такой страстью, которой, казалось, невозможно было ожидать от него – обрюзгшего, тяжелого. – Не могу больше в себе держать! Я же только вчера приехал – и все хожу кругами… Во двор твой вечером заходил… Я только для того и приехал – тебя увидеть…
– Вот что, Стас, – сказала Лера, глядя прямо ему в глаза своими сузившимися беспощадными глазами. – Если ты еще произнесешь что-нибудь на эту тему, я тарелку разобью о твою голову.
– Разбей! – тут же согласился он. – Господи, да я только рад буду. Что тарелку – голову разбей, спасибо тебе скажу! Я же, Лера… Нет, ты послушай, минутку только послушай! – воскликнул он, заметив ее протестующий жест. – Я понимаю, простить ты меня не можешь, и не прошу. Я только сказать хочу: ты не думай, что я от всех ушел, как колобок. То есть да – как колобок и ушел – от бабушки, от дедушки. А лисица меня – гам! – и съела… Никуда я не ушел, Лера! Не знаю, может, он и будет еще, высший суд какой-нибудь. А по мне – так я его уже прошел. Ты минутку только послушай! – торопливо повторил он, снова опрокидывая рюмку. – Ты если б знала, что со мной творилось тогда – ну, когда ты сказала, что меня не любишь и со мной не будешь. Со мной же такого в жизни никогда не было – чтоб любить, я же знать не знал, что это за дело такое… Говорил, что хочу тебя – так ведь и сам так думал! Я всего в жизни только хотел, Лера, не больше. Так хотел, что аж зубы ломило, получал – и успокаивался, и вперед, к новым свершениям. Ну и думал, что и тебя так же… И ночами уснуть не мог, все ты мне мерещилась, и любой бабы мне мало было. Что ж я еще мог думать? Что надо тебя добиться, получить – и дело в шляпе! Ну, и добился… А потом – господи! Врагу не пожелаю… Вроде с правосудием все наладил: Аслан в Чечне, Роза в депрессии – говорит, как лунатичка, что велят, сама в тюрьму рвется. Ушел, в общем, колобок. А оно-то потом только и началось… Что там мои бессонницы прежние, когда о тебе мечтал, чтоб пришла хоть на полчаса! Это еще, можно сказать, и приятно даже было. Вот потом… Не поверишь, в Сибири вообще ведь спать перестал, а это ж какая пытка, ты подумай – при Сталине даже…
– Не рассказывай ты мне про свою бессонницу, – тихо сказала Лера. – Не хочу я твои страдания понимать, Стас, и не буду.
– Я понимаю. – Весь он тут же сник, словно съежился. – Я понимаю, каково тебе было, я ж не такой уж подонок… Хоть не тебе бы, конечно, про это от меня слушать! Но все-таки… Я же на самом деле ничего плохого девочке твоей не хотел, – снова заторопился он. – Думал, ты ко мне придешь – и все… Кто ж мог знать, что Аслан такой сволочью окажется? Ладно, чего уж теперь, – оборвал он себя и снова взялся за бутылку. – И правда, это теперь неважно – подонок я или нет, бессонница у меня или там что. Я только сказать тебе хотел: если б я знал, что это и есть любовь, что она вообще бывает – все по-другому бы было… Но ты все-таки знай, я тебе обязательно сказать хотел, чтобы ты знала: ничего мне даром не прошло, Лера. Может, это и правда божий суд, может, что еще… Но уж точно оно при жизни бывает, не потом, это я на себе убедился. Даже «Преступление и наказание» прочитал, вот до чего дошел! – усмехнулся он. – Все понять хотел, отчего жизнь моя в такое говно превратилась… Пустой я стал, Лера! Пустой, без желаний, без чувств. Сильно я умел хотеть – вот, видно, потому мне и вышло наказание: чтоб ничего не хотеть. Ты вот сейчас испугалась. – Он тяжело покачал головой, предупреждая Лерины возражения. – Испугалась, испугалась, я видел – что опять тебя домогаться стану… Нечего тебе теперь бояться. Ничего я не хочу, Лера, даже тебя. Такое, значит, наказание – пустота.
Лера смотрела на него и по-прежнему не чувствовала ни жалости, ни отвращения. Но теперь она начинала догадываться, что же все-таки чувствует…
Неумолимая, неожиданная и неотменимая правда жизни стояла в Стасовых пустых глазах. Лера поняла, что с ним произошло, – поняла сквозь путаную его, сбивчивую речь. И в это же мгновение поняла то, что было для нее важнее, чем Стас с его наказанием и пустотой: поняла, что это прошлое больше над нею не властно. Что больше не будет страшных воспоминаний при виде какого-нибудь ни о чем не подозревающего строительного подрядчика. И не надо будет повторять про себя: «Это кончилось», – чтобы не дрожали руки… Ничего этого не будет!
А что будет – она не знала. Знала только, что сделает сейчас.
– Я должна идти, Стас, – сказала Лера, не глядя на него. – Бог тебе судья – все, что я могу тебе сказать. Да ты это и сам знаешь.
Она положила деньги у тарелки с нетронутым бифштексом и, не оглядываясь, пошла к выходу.
«Хорошо, что встреч на сегодня больше не назначено, – мельком подумала Лера, выходя из ресторана и доставая из сумочки телефон. – Хотя – все равно».
Это было последнее, что ей надо было сделать: позвонить Зоське, чтобы ничего больше не мешало.
И бежать по летним улицам, по бульварам и Большой Никитской – к Мите, к Мите!
Глава 6
Тридцатилетняя Лера, мать пятилетней дочери, понятия не имела о том, как говорят мужчине о будущем ребенке. Да и откуда ей было это знать? Костя когда-то вообще узнал об Аленкином существовании случайно, и не от Леры. И даже не высказал желания увидеть свою дочь.
А у своих дворовых, университетских, а тем более бизнесменских приятельниц ей и в голову не пришло бы спросить о подобном. Ну, сказали бы, что все было просто: «Милый, у меня задержка, кажется, залетела, ты рад?» – «Конечно!» – восклицает он и подхватывает жену на руки. Или: «Ты с ума сошла!» – и просит поскорее сдать анализы на аборт.
К Лере все это не имело отношения, и она до сих пор ничего не сказала Мите – потому что не знала, как об этом сказать…
И вот теперь, посреди рабочего дня, она торопливо шла, почти бежала по Большой Никитской к консерватории, где Митя сегодня занимался со своими студентами.
В консерватории Лера бывала только на концертах в Большом зале – да и то, правду говоря, не слишком часто. И ей было немного странно идти по коридору, прислушиваясь к обрывкам музыкальных фраз, доносящимся из-за дверей, и даже пытаться угадать, не Митя ли там играет.
Но угадать она, конечно, не могла и просто приоткрыла дверь аудитории, проставленной в расписании напротив его фамилии.
Митя сидел к ней спиной, а лицом к скрипачу, и Лера не видела его глаз. Но она всегда безошибочно чувствовала его удивительное, никому больше не присущее внимание – лучи его внимания, в которых чья угодно душа раскрывалась так доверчиво…
Совсем молоденький кудрявый скрипач – наверное, из вундеркиндов – играл, Митя слушал, чуть наклонив голову. Лера остановилась у приоткрытой двери, не решаясь сделать больше ни шагу.
Как она могла прийти сюда? Что она скажет ему здесь, оторвав его от этих звуков, к которым он прислушивается весь, и вдруг потребовав, чтобы этот ясный луч его внимания направился на нее?
Мальчик играл очень красиво и, судя по вдохновенному, живому выражению его лица, самозабвенно. Но в его игре, которую Лера не могла, конечно, оценить по-настоящему, все-таки было то, что она ощутила сразу: какое-то едва уловимое тщание, старание сыграть виртуозно. Она никогда не чувствовала этого, когда играл Митя, потому и почувствовала теперь, по контрасту.
Скрипач закончил, опустил смычок. В наступившей тишине Митя услышал поскрипывание двери и обернулся.
– Что-нибудь случилось? – спросил он, глядя на Леру без удивления, но с едва заметной тревогой. – Лера, что с тобой?
– Нет, Мить… Дмитрий Сергеевич, ничего, – растерянно ответила Лера.
Она никогда не видела его в аудитории – и растерялась. Митя был совсем другой, совсем непривычный рядом с этим ожидающе глядящим на него мальчиком. И непохожий на себя такого, каким бывал на концертах – хотя и там он всегда был разный.
Лера не могла даже назвать то, что вдруг почувствовала в нем. Это не была солидность или многозначительность – совсем другое… Какая-то спокойная сосредоточенность на том, что ей было совершенно недоступно.
– Ничего не случилось, Дмитрий Сергеевич, – повторила она, совсем уж по-дурацки пятясь за дверь.
– Леня, отдохни пять минут, – сказал Митя и вышел вслед за нею в коридор.
Они дошли до конца коридора и остановились у широкого, давно не крашенного подоконника.
– Ну, скажи мне. – Митя взял ее за руку. – Что у тебя произошло?
Лера набрала побольше воздуха, как будто собиралась выпрыгнуть в по-летнему приоткрытое окно.
– Митя, я… Мы… – пробормотала она. – Я хочу родить мальчика, ты знаешь?
Это прозвучало так испуганно и, наверное, так непонятно, что даже он не догадался, о чем она говорит.
Митя рассмеялся, наморщив нос.
– Ну, подружка, я готов, но давай все-таки дойдем до дому, а? Здесь как-то неудобно, хоть подоконник и широкий…
– Нет, Митя! – Лера не выдержала и тоже улыбнулась, услышав про широкий подоконник; напряжение отпустило ее само собою. – Ты не понял – я говорю, что зимой рожу сына.
Он так побледнел, что Лера испугалась; вся кровь отхлынула от его лица.
– Что ты, Митя? – прошептала она.
Вообще-то она знала, что с ним такое бывает в минуты очень сильного волнения: лицо не меняется, но мгновенно становится совершенно белым, непроницаемым. Но это бывало с ним только в тяжелые для него минуты, когда всей его сдержанности не хватало, чтобы оставаться внешне спокойным…
Лера не знала, что это значит сейчас.
Неожиданно он сел на пол у стены и обхватил голову руками.
– Митя… – Лера присела рядом с ним, пытаясь заглянуть в его глаза. – Митя, может быть, ты не хочешь…
Он поднял на нее глаза – и тут же взгляд его скрылся снова: Митя прислонился лбом к ее плечу.
– Я не хочу!.. – произнес он; голос его звучал глухо. – Что же тогда значит – хотеть…
Они сидели неподвижно на полу возле подоконника, и Лера чувствовала, как стремительно бьется жилка на Митином виске, прижатом к ее плечу.
– Посиди со мной, – вдруг попросил он, снова поднимая на нее глаза. – Посиди со мной, прошу тебя… Леня хороший, талантливый, тебе не будет скучно. Да мы с ним и закончим скоро, и я тебе сам поиграю немного, а?
Лера кивнула, не в силах произнести ни слова; горло у нее перехватило так, что она едва могла дышать.
Митя не сказал ничего – ничего, что она ожидала услышать, – но он сказал все; больше сказать было невозможно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?