Читать книгу "Личная война офицера Сурова"

Глава 15. Глеб

Иду от дома сестры пешком. Нога тянет, но я почти не чувствую, слишком много мыслей. Город ночной, пустынный. Только редкие машины да желтый свет фонарей, размазанный по мокрому асфальту. Кажется, днем был дождь. Я уже не помню.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж. Квартира встречает тишиной. Такой плотной, что закладывает уши. В прихожей снимаю куртку, вешаю на крючок. Прохожу в комнату, включаю торшер.

Пустота. Сажусь на диван, смотрю в одну точку. Вспоминаю сегодняшний день. Госпиталь, Кравцов, главврач. И Стася. Ее лицо в аптеке. Она смотрела так, будто за спиной стоял палач. Не фигурально, а реально. Этот ужас в глазах... И синяк на ребрах. Свежий. Болезненный.

Мозг ворочается тяжело, как жернова. Кто ее так? Муж? Любовник? Отец?

Сестра, Захар и госпиталь, с которым надо быть осторожным. Что это? Какого черта здесь происходит? Пытаюсь поймать ускользающую мысль, но она рассыпается, как ртуть. Слишком много информации за один день. Слишком много лиц, имен, вопросов.

Тело наливается свинцом. Веки тяжелеют. Падаю на подушку, даже не раздевшись. И проваливаюсь в темноту.

Утро врывается серым светом за окном. Открываю глаза, будильник еще не звонил, но организм просыпается. Шесть утра. Привычка.

Сажусь, растираю лицо ладонями. Голова тяжелая, мысли вязкие, как болото. Как уснул не помню. Вырубило мгновенно. Слишком устал за этот день. Или за все дни сразу?

Тру шею, хрущу позвонками. Что там в этом гребаном госпитале сегодня? Новый день, новые пациенты, новые подковерные игры. И Стася... Станислава Валерьевна Батурина, которая должна прийти на повторный осмотр, но что-то мне подсказывает, что этого не случится.

Нога уже не ноет, а болит. Надо бы поставить укол, но я не тороплюсь. Сначала нагрузка.

Встаю, делаю разминку, потом, растяжка и отжимания разной сложности. Три подхода по пятьдесят. Грудные, спина, плечи. Тело привычно работает, мышцы горят, пот выступает на лбу. Это не просто привычка, а необходимость. Чтобы поддерживать форму и быть в тонусе.

Заканчиваю, когда пульс зашкаливает, а мышцы приятно тянет. Иду в душ. Горячая вода смывает пот, расслабляет, приводит мысли в порядок.

Выхожу, закутываюсь в полотенце. На кухне включаю чайник и делаю-таки укол. А потом шипя и кряхтя достаю чистую рубашку, брюки.

Наливаю кофе, крепкий и горький. Другой не пью в принципе. Делаю глоток – обжигает. Именно так, чтобы мозги включились.

Телефон вибрирует на столе. Егор. Очень вовремя.

– Слушаю.

– Привет, – голос у него деловой, без обычных шуток. – Скинул тебе на почту. Эта барышня значительно интереснее, чем предыдущая.

– Что там?

– Посмотри сам, – уклончиво отвечает. – Информацию добыть было не просто. Пришлось изощряться.

– Понял, – отвечаю я, а по позвоночнику ползут колючие мурашки.

– Будь осторожен там. Про второго персонажа будет позже.

– Спасибо.

– Будешь должен, – и отключается.

Смотрю на экран. Сердце почему-то ускоряет ритм. Глупо. Просто информация. Просто человек.

Отпиваю еще кофе. Обжигаюсь, но не чувствую. Открываю крышку ноутбука.

Почта. Письмо от Егора. Вложение. Курсор зависает на секунду.

Кликаю. Файл открывается быстро, будто все это время ждал. Несколько документов, архив, скриншоты из баз. Егор, как всегда, поработал аккуратно. И глубоко.

Пробегаю глазами первую страницу.

Адрес. Настоящий. Не тот, что указан в карте. Телефон оформлен на какого-то мужика из другого региона. Типичная прокладка.

Ни соцсетей, ни нормальной биографии. Слишком чисто. Так не живут обычные люди.

Дальше самое интересное. Медкарта, судя по всему, реальная. Интересно, где он ее откопал?

Прокручиваю страницы и чувствую, как внутри начинает холодеть.

Сотрясение. Ушибы. Гематомы. Перелом руки в прошлом году. Другие, менее серьезные травмы. И все под одной и той же формулировкой.

«Бытовая травма». «Падение». «Пациентка отказывается от госпитализации».

И в каждой записи одна и та же подпись. Кравцов.

Я медленно откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза на секунду.

Значит, я был прав. Это не первый раз. И не случайность. Станиславу бьют давно. Систематически. И каждый раз она приходит к одному и тому же врачу.

Очень удобно. Снаружи – аккуратная новая карта. Почти пустая, а настоящая спрятана от посторонних глаз. Егор добавил еще пару документов, но сначала нужно переварить то, что я уже увидел.

Закрываю файл и смотрю в окно. Картинка начинает складываться. Кто-то делает все, чтобы это выглядело как случайные падения. Значит, кому-то это нужно.

Только я слишком долго работал там, где случайностей не бывает. Смотрю на часы. Семь двадцать. Через час буду в госпитале, но первый разговор у меня будет не с Кравцовым.

Беру телефон, нахожу номер отделения и звоню.

– Хирургия, слушаю, – отвечает знакомый голос. Повезло, дежурит именно она.

– Вероника, это Суров.

– Доброе утро, Глеб Михайлович.

– Доброе. У меня просьба. Найдите, пожалуйста, пациентку Батурину Станиславу Валерьевну.

Пауза.

– Ту, что вчера была?

– Да.

Я делаю глоток остывшего кофе.

– Сообщите, что ее ждут на повторный осмотр. Сегодня. К Кравцову.

– Хорошо… – зависает она на мгновение. – Я попробую дозвониться.

– Не попробуйте, – говорю спокойно. – Пригласите официально. Как положено.

– Поняла.

Я отключаюсь и ставлю кружку на стол. Посмотрим, Станислава Валерьевна. Придете ли вы снова к своему доктору.

Глава 16. Глеб

Семь пятьдесят. Вхожу в отделение с папкой в руке. Коридоры еще пустые, только санитарка моет пол и медсестра спешит в процедурную. Запах хлорки, лекарств и больничного быта для меня привычный, почти родной.

Прохожу в ординаторскую. Там уже несколько человек: Кравцов с чашкой кофе, молодой ординатор листает истории, две медсестры о чем-то беседуют, но при моем появлении разговоры стихают.

– Доброе утро, – говорю громко, чтобы слышали все. – Прошу всех в ординаторскую через десять минут на летучку.

Кравцов поднимает бровь, но молчит. Выхожу в коридор, давая им время собраться, а себе еще раз пробежаться глазами по повестке. Все же руководитель из меня довольно посредственный, я больше про командовать, а не договариваться.

Ровно в восемь возвращаюсь. В ординаторской яблоку негде упасть – человек двенадцать. Врачи, медсестры, интерны. Кто-то сидит, кто-то стоит у стен. Все смотрят на меня с любопытством, настороженностью, ожиданием. Кого-то я видел вчера, кто-то мне совсем незнаком.

Прохожу к столу, садиться не собираюсь. Обвожу взглядом присутствующих.

– Доброе утро, коллеги. Меня зовут Глеб Михайлович Суров. Для тех, кто не знает или не расслышал вчера – я ваш новый заведующий отделением.

Пауза. Тишина.

– Не буду много рассказывать про себя, – продолжаю спокойно. – Скажу коротко: я военный хирург, был в горячих точках, оперировал в сложных обстоятельствах и имею большой опыт. У меня свои методы работы. Они могут вам не понравиться. Могут показаться жесткими. Но они реально работают.

Перевожу взгляд на Кравцова. Тот сидит с каменным лицом.

– Чего я жду от вас? – продолжаю. – Профессионализма. Четкости. Дисциплины. Потому что каждая наша ошибка стоит кому-то жизни. Требовать буду жестко. Спрашивать по полной. Если у кого-то есть вопросы или возражения, готов выслушать.

Тишина. Кто-то отводит глаза, кто-то смотрит с интересом. Кравцов усмехается в кружку.

– Все красиво, Глеб Михайлович, – раздается женский голос справа.

Поворачиваю голову. Женщина лет тридцати, короткая стрижка, острый взгляд, в белом халате, на котором табличка: «Кириллова Е.В., хирург». Сидит с прямой спиной, смотрит на меня без страха.

– Что именно? – спрашиваю спокойно.

– Все. – Она слегка склоняет голову. – Вы красиво говорите про дисциплину, про методы. Но у нас не поле боя, а обычные люди. Им нужен не жесткий командир, а врач, который их слышит. Ваши методы здесь не всегда применимы. С людьми надо разговаривать по-людски.

Несколько человек переглядываются. Кравцов довольно улыбается.

– Как вас зовут? – уточняю.

– Елена Владимировна.

– Сколько лет в хирургии?

– Восемь.

Киваю. Смотрю ей в глаза. Выдерживает.

– Елена Владимировна, я не собираюсь ломать то, что работает, – говорю ровно. – Но я видел слишком много смертей, которые случились из-за разгильдяйства и бардака. Здесь не поле боя, вы правы. Но пациенты умирают так же окончательно. Я предлагаю найти баланс. Вы покажете мне, как нужно «слышат» пациентов. Я покажу вам, как работает военная дисциплина. Посмотрим, что получится.

Она молчит. Секунду, другую. Потом кивает.

– Разумно.

– Вот и договорились.

Хочу добавить еще что-то, но дверь распахивается. Влетает медсестра – запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках.

– Коллеги! Срочно в операционную! ДТП на трассе, двое пострадавших. Одного еле довезли... Мужчина, лет сорок, открытая травма живота, давление не держит...

Мгновенно прихожу в тонус.

– Кто дежурит?

– Я, – поднимается Кириллова.

– Отлично. Прошу, Елена Владимировна, – указываю на дверь.

Выхожу из ординаторской следом, на ходу закатывая рукава. Кириллова идет рядом, шагает быстро, не отстает.

– Что думаете? – спрашиваю на ходу.

– Если давление не держит, может быть разрыв селезенки или печени. И внутреннее кровотечение.

– Согласен. Закажите кровь, – отдаю приказ медсестре.

Она кивает, сворачивает к лаборатории, а мы летим в операционный блок.

Переодеваюсь, моюсь, влетаю в оперблок. На столе уже мужчина – бледный, синюшный, дыхание поверхностное. Анестезиолог возится с трубкой, медсестры разрезают одежду.

– Давление? – подхожу к столу.

– Шестьдесят на сорок, падает, – голос анестезиолога напряженный. – Пульс нитевидный. Еле держу его.

– Держи, не отпускай, – встречаемся с анестезиологом глазами и, кажется, без слов понимаем друг друга.

– Не в мою смену, – хмыкает он и кричит через плечо. – Где кровь, мать вашу?

И вокруг начинается хаос, а я внимательно осматриваю рану. Живот вздут, кожа синюшная.

– Травма живота, проникающая. Скорее всего селезенка и еще что-то. Разрез по срединной, быстро. Скальпель.

Рука привычно ложится на рукоятку. Вхожу в брюшную полость и оттуда буквально выплескивается темная кровь.

– Мать твою... – выдыхает Кириллова. – Здесь литра полтора уже.

– Отсос! – командую. – Быстро.

Медсестра подает отсос, но кровь идет быстрее, чем успевают убирать. Я работаю практически вслепую, рукой ухожу в брюшную полость, пытаясь найти источник.

– Селезенка в клочья, – докладываю. – Но это не все. Печень кровит. Вижу разрыв правой доли.

– Нужен аппарат для электрокоагуляции, – говорит Елена Владимировна. – И аргоновый коагулятор. Но у нас в этой операционной... – она оглядывается растерянно. – Здесь только базовый набор. Все сложное в соседнем блоке, но не довезем.

Смотрю на нее. В глазах паника, нет аппарата – нечем останавливать кровь.

– Зажим, – говорю спокойно.

– Что?

– Подайте зажим, Елена Владимировна. Длинный, изогнутый.

Она протягивает. Я зажимаю сосуд селезенки. Кровь из этого источника прекращается. Но печень продолжает кровоточить.

– Печень не остановить без коагулятора, – голос коллеги дрожит.

– У него четвертая отрицательная, у нас такой крови всего два пакета... – сообщает операционная медсестра.

– Один уже вливаем, – подает голос анестезиолог.

– Марлевый тампон, – командую также ровно. – Большой. И пальцем прижмите вот здесь, – беру руку Елены и ставлю на печень, пережимая сосуд. – Держите. Не отпускайте.

Она замирает, прижимает. Я быстро зашиваю селезеночное ложе, перевязываю сосуды. Потом освобождаю руку.

– Отпускайте. Медленно.

Елена убирает пальцы. Кровь из печени идет, но уже не хлещет.

– Нужно ушивать, – говорит она. – Но без коагуляции...

– Салфетку, – перебиваю. – С прядью сальника.

– Что? – она смотрит непонимающе.

– Сальник. Большой сальник. Быстро.

Кириллова замирает на секунду, потом понимает. Подхватывает сальник, подает мне. Я выкраиваю лоскут на питающей ножке, прижимаю к ране печени и фиксирую узловыми швами. Тампонада сальником – старый военный метод, когда нет современной аппаратуры.

– Как вы... – шепчет Елена Владимировна.

– Давление? – перебиваю.

– Поднимается, – отвечает анестезиолог. – Восемьдесят на пятьдесят.

– Продолжаем. Делаем ревизию.

Проверяем все. Кишечник цел, поджелудочная без повреждений. Промываем полость, ставим дренажи, ушиваем.

Когда заканчиваем, чувствую, как по спине течет пот. Выпрямляюсь, смотрю на мониторы – давление сто на шестьдесят, пульс ровный. Жить будет.

– Елена Владимировна, спасибо.

Выхожу из операционной. Стягиваю перчатки, маску. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза на секунду. Всегда так после сложных случаев – выплеск адреналина и пустота.

Кириллова выходит следом. Смотрит на меня с уважением, кажется.

– Вы действительно волшебник, Глеб Михайлович, – говорит тихо. – Я думала не спасем. А вы... эта тампонада сальником... я, признаюсь честно, растерялась.

– В полевых условиях другого не дано, – отвечаю. – Там не бывает аргоновых коагуляторов. Только руки и голова.

– Спасибо. У вас действительно есть чему поучиться.

Смотрю на нее. Момент подходящий.

– Елена Владимировна, раз уж мы нашли общий язык, могу я в качестве компенсации за ваши сомнения задать пару вопросов?

Она усмехается.

– Если бы вы не были офицером, я бы подумала, что это флирт.

– Не флирт, – отвечаю честно.

Смотрит внимательно, потом кивает.

– Спасибо за честность. Спрашивайте.

– Что вы можете сказать про Кравцова?

Кириллова прищуривается.

– Не поняла.

– Какой он человек?

Она молчит. Взгляд становится осторожным.

– Глеб Михайлович, я не...

Договаривать не дает движение в конце коридора. Лифт открывается и выходит Станислава. В том же пальто, что вчера в аптеке. Волосы распущены, падают на плечи. Бледная, под глазами тени и меня пока не видит. Все внутри замирает, как перед прыжком в бездну.

– Извините, – бросаю Елене Владимировне. – Позже договорим.

Иду прямо по коридору, не чувствуя ничего, кроме странного облегчения от того, что вижу ее.

– Станислава Валерьевна, – окрикиваю я.

Она вздрагивает, поворачивается. Наши глаза встречаются. И мир снова сужается до нее одной.

Глава 17. Глеб

– Подождите.

В глазах Станиславы ни тени испуга, только ледяная досада.

– Что вам нужно? – окатывает меня ледяным, ровным голосом.

Дышу тяжело, то ли адреналин после операции еще не отпустил, то ли просто рядом с ней всегда не хватает воздуха.

– Ты пришла.

– Вызвали на осмотр, – бросает небрежно.

– Ко мне, – усмехаюсь. – Это я тебя вызвал.

– Ты? – Стася вскидывает бровь. – Зачем?

– Я теперь твой лечащий врач.

– Мой врач – Кравцов.

– Теперь нет, – тихо, но решительно. – Заведующий решил по-другому.

– Удобно устроился, Глеб Михайлович. Власть, полномочия... Я думала, что сбежала от тебя в поезде, а ты, оказывается, просто пересел на другой и догнал.

– Я не пересаживался, – говорю тихо. – Я здесь родился. И жил. До того, как уехал на пятнадцать лет. Это мой город, Стася.

– Не называй меня так. – Голос режет, как скальпелем. – У нас не настолько близкие отношения, чтобы позволять себе фамильярности.

Она поправляет воротник пальто, собирается уйти. Я делаю шаг, перекрывая дорогу. Отпущу сейчас и больше не увижу.

– Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

– С чего вдруг? – Стася прищуривается.

– Это моя работа, – отвечаю ровно. – Ты пациентка, и я не могу пройти мимо.

– Нет, я пришла к врачу, которому доверяю. В отличие от некоторых.

– Кравцов занят, – и еще одна наглая ложь во спасение.

– Тогда я приду в другой раз. Пропусти, – говорит тихо, но с металлом в голосе и пытается обойти.

Я не двигаюсь.

– Ты вообще понимаешь слово «нет»? Или за пятнадцать лет в армии отвык от человеческой речи?

Смотрю на нее. Другая. Совсем не та, что вчера. Там была женщина, сейчас ледяная статуя с колючим взглядом. Броня толстая, многолетняя, а я помню, как она таяла той ночью в моих руках. Я слишком отчетливо помню.

– Я понимаю, – отвечаю спокойно. – Но отпустить тебя не могу. Пойдем, – киваю в сторону кабинетов.

Конечно, я лукавлю. С ее ребром за сутки ничего не изменилось.

Мне нужно время. И правда.

– Я в порядке.

– Я должен убедиться.

– С какой стати? – Стася прищуривается. – Тебе какое дело, Глеб? Перепихнулись в поезде, разбежались. Так бывает. Забудь. На что тебе лишние проблемы?

– Ты не проблема.

– Ошибаешься, – горько усмехается. – Я – проблема. И если лезть дальше – будет только хуже.

Значит, я лезу правильно.

– Не могу.

– Можешь. Просто повернись и уйди. Я того не стою, чужая жизнь не твоя забота. Вы, военные, это умеете.

– Ты мне не чужая, – а фразу про военных умышленно игнорирую, но не пропускаю мимо ушей.

Пауза. Станислава смотрит долго. Очень долго. Потом усмехается.

– Сладко поешь. Только я на эту удочку уже ловилась. А потом крючок в губе и на берег. Больше не хочу.

– Тебе нечего бояться. Всего лишь осмотр и я тебя отпущу.

Она поднимает взгляд. В нем боль, злость, отчаяние. И то самое, что было в купе поезда, когда она прошептала «ты пожалеешь».

– Ты не имеешь права меня заставлять, – голос дрожит.

– Имею. Как врач. Пока. Остальное потом. Решим отдельно.

Молчит долго и кусает губы. Потом кивает. Едва заметно.

Идем по коридору. Я чуть впереди, она за мной. Слышу ее шаги – неуверенные, медленные. Останавливаюсь, пропускаю вперед, открываю дверь смотровой.

Заходим. В смотровой светло. Стол, кушетка, ширма, инструменты. Все как вчера. Только сейчас мы одни. Щелкаю замком, чтобы никто не беспокоил.

– Открой, – требует Стася нервно.

Подчиняюсь.

– Раздевайся, – иду к раковине, мыть руки.

Она стоит у двери, не двигается.

– Стася.

– Я сказала – не называй меня так.

Злится и начинает расстегивать пальто. Медленно, пуговица за пуговицей. Сбрасывает на стул. Потом стягивает свитер. Остается в майке.

Я подхожу. Останавливаюсь рядом.

– Покажи.

Она поднимает майку. На ребрах – синяк. Как я и думал, ничего не изменилось. На нежной коже все те же фиолетовые разводы.

– Больно?

– Терпимо.

Провожу пальцем по коже осторожно. Стася слегка вздрагивает, но не отстраняется.

– Дыши глубже, – прошу. – Я проверю, нет ли отека.

Пальцы скользят по ребрам. Считаю про себя: четвертое, пятое, трещина небольшая, должна зажить сама.

– Хватит.

Она опускает майку и отворачивается. Я не ухожу. Стою рядом, чувствуя ее запах, тепло, страх.

– Стася. Посмотри на меня.

Поднимает глаза. В них злость. Много злости.

– Кто это сделал? – спрашиваю тихо. – Кто тебя бьет?

Не отвечает и начинает лихорадочно натягивать свитер.

– Не говори глупости, никто меня не бьет. Сама упала…

– Я же не идиот, – сжимаю зубы. – Расскажи мне все.

– Хватит, это не твое дело.

– Мое, – беру за плечи, останавливаю. – Ты моя пациентка. И не только.

– Что значит – не только? – вырывается, но в голосе уже не злость, а отчаяние.

– Не надо делать вид, что той ночи не было.

– Не было, – глухо огрызается. – Я ничего не помню. Я была пьяна.

– Врешь. Ты не была пьяна, – тихо, касаюсь щеки. – Просто хотела забыться. Я не дал. Теперь мы связаны. – Поднимаю лицо, чтобы встретиться взглядом. – Доверься мне, я разберусь.

В ней нет ни мягкости, ни слабости. Дикая кошка вновь выпускает когти.

– Слушай сюда. – смотрит в упор. – Мне не нужна твоя жалость, твоя защита, твое участие тоже. У меня все хорошо. Сама справляюсь. И если ты не перестанешь лезть – хуже будет.

– Кому?

Молчит. Только смотрит.

– В первую очередь тебе, – выдыхает обреченно. – Ты здесь чужой. Ты не знаешь, во что ввязываешься. Оставь меня, Глеб. Пока не поздно.

Уже поздно…

Дверь распахивается без стука. На пороге стоит взъерошенный Кравцов.

– Глеб Михайлович! – его голос вибрирует. – Что вы себе позволяете?

– Вон, – говорю тихо.

– Что? – его глаза округляются.

– Вон отсюда. Я занят.

– Но я...

– Я сказал – вон!

Он смотрит на меня, на Стасю, которая стала бледная как мел. Потом усмехается.

– Понятно. – Разворачивается и выходит.

Дверь хлопает и повисает тишина.

Стася смотрит на меня. В глазах паника. Потом хватает пальто и вылетает в коридор. Я за ней, но в коридоре пусто. Только в конце коридора медленно закрывается дверь. Снова сбежала. Стою, сжимая кулаки. Внутри все кипит. Какого хрена все это?

Кравцов. Он все знает, такое невозможно скрыть. Медленно иду в ординаторскую. Открываю дверь. Иван Олегович сидит за столом, пьет кофе, как ни в чем не бывало. При моем появлении поднимает голову и ухмыляется. И так хочется кулаком стереть эту ухмылку, но я сдерживаю своих демонов. Еще не время.

– Какие люди? – тянет он надменно.

Подхожу медленно и останавливаюсь напротив.

– Еще раз, – говорю тихо, – ты войдешь без стука в кабинет, где я работаю с пациентом – вылетишь из отделения. В тот же день. Понял?

– Уже угрожаете? – Кравцов встает, пытается смотреть сверху вниз, но я выше. – Ты здесь никто, Суров. Ты не знаешь, в какие игры играешь. И с кем.

– Просвети.

Он усмехается, качает головой.

– Рано. Скоро сам все узнаешь. А девчонку эту... – делает многозначительную паузу. – Оставь. Не твоего поля ягода.

Смотрю на него. Вспоминаю карту, которую прислал Егор. Десятки записей. И под каждой подпись Кравцова.

– Ты видел ее синяки. Все эти травмы. И молчал.

Бывший заведующий лишь усмехается.

– Я врач. Я лечу. А остальное не мое дело.

– Не твое дело? – подхожу ближе. – Ты видел девушку с синяками и травмами раз за разом и молчал?

– А что я должен был делать? – пожимает плечами. – Полицию вызывать? Она сама отказывается. Говорит – сама упала. Я не имею права.

– Имеешь. Как врач.

– Я врач, а не спасатель. – Смотрит нагло, в упор. – И тебе советую: не лезь, Суров. Себе дороже.

– Кому дороже?

Молчит. Но в глазах мелькает что-то знакомое. Страх? Предупреждение?

– Подумай своей военной головой, – говорит тихо. – Если она молчит, значит, есть причина. Если никто не лезет, значит, не хотят связываться. А ты приехал, герой, и уже раздаешь обещания. Только кому ты поможешь? Чужая она, принадлежит другому. Не по зубам он тебе.

– Это мы еще посмотрим, – цежу я зло. – Назови имя. Сейчас.

Я уже знаю, что оно мне не понравится.

Кравцов смеется. Гадко и язвительно, а потом смотрит устало.

– А ты у друга своего спроси. У Хакимова, он все про всех знает, – звучит, как издевка, но что-то в этом есть.

Иван Олегович разворачивается и уходит, а я остаюсь в ординаторской один. В голове каша. В груди – арктический холод.

Стася права. Я не знаю, во что ввязался. Не знаю, кто за этим стоит. Но знаю одно: я не отступлюсь. Если решил разобраться, дойду до конца и помогу ей во что бы то ни стало. Даже если она гонит и не верит, что можно по-другому.

Потому что ту ночь в поезде не отменить. И эти зеленые глаза, полные слез и надежды, которые она так старательно прячет, тоже.

Достаю телефон и набираю номер друга.

– Да, Сура, – раздается в динамике бодрый голос Рамазана. Но в его «добром» тоне скользит что-то ледяное.

– Твое приглашение еще в силе?

– Конечно, – отвечает он легко, почти шутливо. – Приходи. Адрес скину в сообщении.

Я смотрю в окно на серое небо. Что-то внутри сжимается. Его спокойствие слишком резонирует во мне.

– Приду, – отвечаю коротко.

– Отлично, – Рамазан довольно хмыкает. – Там будет кое-кто из интересных людей. Познакомлю.

И снова этот ледяной оттенок в голосе, но с улыбкой.

– Договорились.

Сбрасываю звонок. Убираю телефон. Завтра у меня будут ответы.