Читать книгу "Снежный ворон"

Глава 2

Аглая Неделю спустя

За окном удивительная осенняя мерзость. Дождь превращается в снег, который, не долетев до земли, тает. Серое небо низко нависает над городом, и кажется, будто весь мир застыл в этом бесконечном переходном периоде: ни зима, ни осень, ни свет, ни тьма. Капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки, а иногда в них запутываются редкие снежинки. Кружат, цепляются за карниз и исчезают, так и не долетев до земли.

Горло уже почти не болит, и я перестала просыпаться по ночам от кошмаров. Даже неестественно-синие глаза моего спасителя сегодня не снились. Наверное, я прихожу в себя. Медленно, но возвращаюсь к жизни. Все вокруг твердят, что мне повезло, но я слишком рациональна, чтобы всерьёз поверить в везение. Чем больше времени проходит, тем меньше я верю в таинственного незнакомца, который вытащил меня из воды и исчез. Это ещё менее логично, чем предположение о сказочном везении. Скорее уж я сама выбралась – адреналин, инстинкты, отчаяние. Так проще. Так правильнее.

В комнате – кофе, который я забыла допить. Я закутана в пушистый плед почти до подбородка, хотя батареи греют хорошо. После той ночи я постоянно мёрзну, даже когда в комнате тепло. Холод поселился где-то внутри и никак не хочет уходить.

– Ну поехали… – гундит из телефона Вероника, которая вот уже час уговаривает меня выбраться на вечеринку. По модной теперь традиции её называют «Тыквенный день», хотя на деле это обычная ночная тусовка, мало чем отличающаяся от ставшего непопулярным праздника нечисти. Просто название другое, а суть и антураж те же: музыка, люди, маски, попытки веселиться до утра.

Не то чтобы я не хочу. Просто чувствую себя слабой после болезни, да и учёбу надо подтягивать. Столько пропустила, пока валялась с температурой и слушала, как Марта пересказывает прочитанные ею книжки по мифологии. Поэтому я вяло пытаюсь отбиться от Вероники, хотя понимаю, что та не отстанет.

Телефон стоит на подоконнике в держателе, и мы общаемся по видеосвязи. Вероника красится: ловко выводит длинные чёрные стрелки, то и дело отвлекаясь, чтобы прищуриться и оценить результат. А я листаю учебники, разложенные вокруг на кровати. Конспекты, маркеры, стикеры – всё разложено по стопочкам, всё подписано. Люблю быть лучшей. Люблю значительно больше, чем вечеринки.

– Не-е, Вероник, наверное, всё же останусь дома, – тяну я, но в голосе уже нет уверенности.

– Насидишься дома, когда постареешь и тебя перестанут звать на вечеринки! – раздаётся от двери.

Марта входит, как всегда, без спроса, но совершенно этим не раздражает. Марта – это не про нарушение личных границ. Это про творческую забывчивость и любовь ко всему миру. Она не пытается вторгнуться в моё пространство, просто не всегда понимает, где оно начинается. Сейчас тётя стоит, облокотившись о стену, и улыбается. На щеке виднеется след синей краски, который она забыла или не посчитала нужным оттереть. А может быть, просто не заметила. Тёмные волосы, завивающиеся мелкими кудряшками, перехвачены алым платком, и в этом платке, в крупных серьгах, в браслетах на тонких запястьях она напоминает цыганку. Домашняя одежда вся в пятнах от краски, которая уже не отстирывается, въелась в ткань навсегда, стала частью рисунка.

– Вот! Я слышу голос Марты! – оживляется Вероника. – Она, как всегда, права! Аглая, я еду за тобой!

Подруга отключается, не дожидаясь ответа, а я остаюсь сидеть в кровати и только плотнее закутываюсь в плед. Ворс щекочет щёку, пахнет кондиционером и чем-то домашним, уютным.

– Я не поеду, – обращаюсь к тёте, но в голосе уже слышна обречённость.

– Почему? – Марта чуть склоняет голову, серьги покачиваются, тусклый свет из окна бликует на потемневшей бронзе.

– Пропустила много по учёбе. Надо подготовить доклад, повторить материалы лекций… – поясняю я, обводя рукой разбросанные по кровати конспекты и учебники. Тут же стоит открытый ноутбук, который я отложила, пока болтала с подругой. На экране статья по уголовному праву.

Марта – художница. Полная моя противоположность. Возможно, поэтому мы неплохо уживаемся. Она олицетворяет хаос, а я – порядок. Она живёт чувствами, я – расчётом. Она создает совершенно нереальные картины, а я штудирую кодексы и пишу конспекты. Но почему-то именно в её хаосе я чувствую себя в безопасности.

– Хочешь пропустить ещё больше? – лукаво интересуется Марта, изогнув чёрную характерную бровь.

Она намекает на жизнь. На то, что я могу пропустить что-то важное, пока сижу над учебниками. Марта сама окончила творческий вуз лет десять назад. Всё время учёбы она в основном рисовала, участвовала в выставках, каталась по стране, реставрируя храмы и расписывая стены, собирала декорации для театров, участвовала в перформансах. Жила полной жизнью, напрочь игнорируя общеобразовательные предметы. Преподаватели относились к этому с пониманием – искренне недоумевая, зачем людям искусства история.

А Марта тоже всегда удивляется, зачем мне целыми днями корпеть над учебниками, когда жизнь проходит мимо. Обычно она не мешает, проявляя настойчивость только в такие моменты, когда чувствует, что я закапываюсь.

– Думаешь, стоит пойти? – с тоской уточняю я, и Марта утвердительно кивает.

– Ты же собиралась до трагедии. Не дай ей сломать тебя. Возвращайся в привычную жизнь. – Она говорит мягко, но с твёрдой уверенностью. – А учёба… ты всё догонишь. Поверь. Ты же у меня умница.

Она подходит ближе и присаживается на край кровати. Матрас прогибается под её весом, и я чуть съезжаю в сторону. Марта притягивает меня к себе, чмокает в макушку, и я чувствую, как её пальцы перебирают мои волосы – легонько, успокаивающе. Я обнимаю её в ответ, утыкаюсь носом в плечо и вдыхаю такой знакомый, родной запах. Краски, скипидара, кофе и ещё чего-то тёплого, неуловимого, чем пахнет только она. Марта пахнет домом.

Осмысливаю её слова и наконец нехотя киваю:

– Хорошо, пожалуй, ты права. К тому же Вероника всё равно не отстанет. А если я буду упрямиться, то и сама не поедет, явится сюда и весь вечер будет нудеть и рассказывать, чего мы с ней лишились, отказавшись. Хотя я не прошу её менять свои планы ради меня. Я бы вот не стала! Мы же не попугайчики-неразлучники.

Марта хмыкает и поднимается с кровати.

– Вот и умница. Я знала, что ты у меня сильная и боевая. Наша порода. Солнцевы никогда не сдаются.

– Да уж… – невесело замечаю я, и в голове привычно вспыхивает воспоминание о родителях. Они тоже не сдавались до последнего, так и сгорели на работе, оставив меня и Марту одних. Каково ей было взять ответственность за чужого ребёнка? Она ведь сама всего на двенадцать лет меня старше. Но я не люблю про это вспоминать и не позволяю думать. Потому что Солнцевы сильные. И не сдаются.

Отворачиваюсь к шкафу, тяну на себя дверцу, изнутри пахнет лавандовым саше, которое Марта засунула куда-то на верхнюю полку ещё в прошлом месяце. Зависаю, уставившись на идеально развешанные плечики. Платья висят ровными рядами: чёрное, серое, тёмно-синее. Дальше – блузки, белые и кремовые, пара красных. Под настроение я люблю этот цвет. Костюмы – несколько с юбками и один брючный. Ни пылинки, ни складочки. И ничего такого, в чём можно было бы пойти на тематическую вечеринку.

– Можешь заглянуть в мой шкаф, – слышится за спиной насмешливое. Марта стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. В свете настольной лампы блестят её серьги-кольца.

Представляю её комнату по ту сторону коридора. Цветастые юбки в пол, летящие блузы с рукавами-фонариками, корсеты, расшитые бисером, обувь ручной работы, от которой пахнет кожей и морилкой. На мне это будет смотреться очень странно. Даже для вечеринки такое буйство красок – перебор.

– Спасибо, я сама, – бормочу и продолжаю гипнотизировать свою одежду.

Может, надеть чёрное узкое платье? Скромно, но сидит хорошо – облегает, подчёркивает талию, и оно достаточно короткое, ноги тоже видно, а они у меня ничего. Или красную юбку и чёрную блузку? Слишком офисно. Буду выглядеть, будто сбежала с совещания. В общем, стоит признать: на костюмированной вечеринке я могу быть только строгой училкой. Злой, с указкой наперевес.

На том и решаю. Чёрная юбка-карандаш до середины икры, которую обычно ношу с пиджаком на пары, когда нужно выглядеть старше. Белая блуза из тонкого хлопка, с длинным рукавом и мелкими пуговицами. В комплект идут чёрные туфли-лодочки на высоченной шпильке, которыми я натёрла мозоли в прошлый раз, и очки в чёрной оправе и без диоптрий. Ну и, конечно, красная помада. Куда же без неё? Образ почти готов.

Пока я буравлю шкаф взглядом, в прихожей раздаётся трель домофона. Марта выходит, цокая каблучками домашних туфель по паркету. Слышу, как открывается дверь, и через минуту раздаётся задорный голос Вероники. Они уже о чём-то треплются с Мартой, смеются, перебивают друг друга.

Эти двое похожи гораздо больше, чем мы с тётей. Словно Вероника её настоящая племянница. Обе такие открытые, громкие, с энергией, которая переливается через край. Я даже в мыслях не могу на них обижаться. Наоборот, радуюсь, что жизнь послала мне их. Иначе я выросла бы совсем унылой и нелюдимой, запертой в своих конспектах и расписаниях.

– О! Даже не лежишь в обнимку с книгой? Молодец! – Вероника влетает в комнату и тут же вручает мне большой бумажный пакет, а сама сразу плюхается в кресло у окна. Пышная розовая юбка взлетает и медленно оседает волнами вокруг изящных коленей.

В пакете аккуратно сложенное чёрное платье с белым отложным воротником и чёрный парик с двумя косами. Костюм Уэнсдей.

– Думаешь, актуально в этом сезоне? – Я вытаскиваю платье и внимательно его рассматриваю. Ткань приятная, плотная, пахнет новой вещью и упаковочной бумагой. Даже гладить не нужно. Материал немнущийся.

– Думаю, против натуры не попрёшь. Тебе подходит. Давай собирайся быстрее, мы и так уже опоздали.

Вероника сегодня в образе Барби. Нестареющая классика, которая ей удивительно идёт. Длинные белокурые волосы завиты крупными локонами – они пружинят и подпрыгивают при каждом движении. Ресницы наклеены такие длинные, что кажется, будто она ими обмахивается, как веером. Губы блестят розовым глянцем, и даже отсюда чувствуется сладковатый запах её блеска. То ли клубника, то ли жевательная резинка. И ни за что не скажешь, что в этом кресле сидит будущий юрист, специалист по уголовному праву, который на семинарах цитирует УК так, будто сама его писала.

Я переодеваюсь. Платье садится по фигуре, где нужно, облегает, но не жмёт. Подхожу к зеркалу на дверце шкафа. Я невысокая, худенькая, после болезни ещё и бледная – кожа кажется почти прозрачной, особенно на фоне чёрной ткани. Макияж не нужен – и без него вид достаточно мрачный. Не то чтобы я против косметики, но сегодня нет ни сил, ни желания возиться.

Надеваю плотные белые колготки и чёрные ботинки типа совсем осеннего варианта лоферов. Удобные, на низком устойчивом каблуке. В них можно танцевать всю ночь, если такое желание вдруг возникнет.

Надеваю парик, полностью погружаюсь в образ готической девушки не от мира сего. Никогда бы не подумала, но это и правда мой типаж. Хмурая, нелюдимая и резкая.

– Ну как? – спрашиваю я, поворачиваясь к Веронике.

Она окидывает меня взглядом, довольно кивает:

– Отлично. Вылитая Уэнсдей. Такая же холодная, расчётливая стерва, от которой все без ума.

Да уж. Кто, интересно, учил Веронику говорить комплименты? И найдётся ли такой смельчак, который расскажет ей, что у неё это не очень получается? Этим смельчаком точно буду не я.

– Только улыбаться не вздумай, – напутствует подруга, поднимаясь из кресла и направляясь к выходу из комнаты. – А сейчас – бегом! Нас ждут коктейли и парни в костюмах вампиров.

– Ты уверена, что это то, о чём стоит отзываться с восторгом? – спрашиваю я, и подруга фыркает.

– Ну хорошо, я надеюсь, что Толик Серебряков со второго курса не наденет белую, распахнутую на груди рубашку, меня стошнит. А вот Димочка Логинов… – она мечтательно закатывает глаза, мысленно смакуя образ самого красивого парня на факультете, – пусть приходит вообще без рубашки.

– Ты неисправима, – говорю я и чувствую, как настроение заметно улучшается. Вероника в кого угодно способна вдохнуть жизнь.

Марта не выходит нас провожать. Из третьей комнаты, отведённой под студию, уже доносится неспешная восточная музыка – тягучие звуки уда, перемежающиеся с тихим звоном подвесок. Пахнет масляной краской и чуть-чуть скипидаром – тётя уже за работой. Я кричу в сторону приоткрытой двери, повышая голос, чтобы перекрыть мелодию:

– Март, я ушла!

В ответ раздается напутствие, чуть насмешливое, но тёплое:

– Не шалите там!

И следом такой знакомый, чуть хрипловатый, заразительный смех. Марта в юности сама любила пошалить. Да и сейчас не отказывает себе в удовольствии, просто теперь её приключения на холстах.

Надеваю длинное чёрное пальто. Оно тяжёлое, шерстяное, с большими пуговицами. Достаю из рукава длинный серый шарф, пушистый, мягкий, и несколько раз оборачиваю вокруг шеи, пряча подбородок. Шапки терпеть не могу – давят на виски и портят причёску, но после болезни рисковать не хочется. И так чудо, что не схватила воспаление лёгких после того купания.

Пока мы спускаемся по лестнице с третьего этажа нашей сталинки, шаги гулко отдаются в пролётах, где-то внизу хлопает дверь. Вероника на ходу тыкает в телефон, вызывая такси. На площадке между вторым и первым она спотыкается на секунду, но удерживает равновесие, не отрываясь от экрана.

– Через десять минут подъедет, – объявляет она, когда мы выходим из подъезда, и сразу начинает подпрыгивать, переминаясь с ноги на ногу. – Долго ждать. Суббота, вечер, трафик плотный, видимо.

– Ты чего? – Я удивлённо смотрю на неё. На Веронике короткая белая курточка, лёгкая, явно не по погоде, и высокие ботинки на толстом протекторе. Юбка под курткой топорщится розовой пачкой.

– Холодно! – жалобно тянет она, продолжая прыгать. Капюшон сползает на глаза, она смешно пытается откинуть его, дёргая головой, но тот снова падает. Сейчас подруга похожа на насупленного гнома в розовой пачке. Сердитого, но очень симпатичного.

Странно, мне, наоборот, кажется, что на улице тепло. Воздух влажный, мягкий, пахнет прелыми листьями и мокрым асфальтом. Я даже жалею, что так накуталась.

Минут через пять, когда Вероника всё ещё скачет, я стаскиваю шарф с головы и оставляю его просто свисать. Подруга смотрит на меня круглыми глазами, как на умалишённую, но молча стучит зубами. А я не понимаю, всю неделю дома, наоборот, мёрзла, словно внутри меня гигантская ледышка.

Подъезжает такси, и мы забираемся в салон, где тепло и уютно. Вероника блаженно выдыхает.

– Терпеть не могу промозглую осень, – жалуется она. – Мёрзнешь сильнее, чем зимой. Скорее бы пошёл снег!

Хмыкаю в ответ, хотя, пожалуй, склонна согласиться с Вероникой. Я тоже зиму люблю значительно больше, чем межсезонье.

Клуб, где наши собираются отмечать «Тыквенный день», находится почти на другом конце города, за мостом. Едем мы минут тридцать, и всё это время Вероника сидит, вжавшись в сиденье, стучит зубами и пытается согреть дыханием ладони. Я смотрю в окно, но, когда впереди начинают мелькать стальные опоры, отворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в спинку переднего сиденья. Мысленно сжимаюсь, пальцы сами собой вцепляются в край пальто.