Текст книги "Аромагия. Книга 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/aromagiya-kniga-1-279810.jpg)
Автор книги: Анна Орлова
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Госпожа Мирра? – удивленно спросил знакомый голос.
Я оставила в покое зонтик и обнаружила, что передо мной стоит ординарец моего мужа.
– Искал. Вас, – отрывисто сообщил Утер. – Обед. Господин полковник.
– Ингольв не придет к обеду? – догадалась я.
Он кивнул. Не понимаю, зачем гонять ординарца, если можно сообщить по телефону? Надо думать, Ингольв опасался подслушивания по параллельной линии или шпионок-телефонисток.
– Думаю, я тоже… – ответила я, раздумывая.
– Вы куда? – поинтересовался Утер с присущей ему немногословностью. – Провожу.
Несмотря на мои слабые попытки отказаться от сопровождения, Утер не успокоился, пока не довел меня до искомого дома.
Фотографический салон располагался на первом этаже, а на втором, видимо, обитал его хозяин.
Дверь открыла молоденькая горничная.
– Господин Гюннар дома? – спросила я, стараясь улыбаться как можно дружелюбнее.
– Дома, – сообщила она не слишком приветливо. – Проходите, я доложу!
Она проводила меня в кабинет и предложила обождать несколько минут.
Я поблагодарила и, оставшись одна, с интересом огляделась.
Откровенно говоря, жилище господина Гюннара произвело на меня престранное впечатление. Вокруг витал аромат поздней осени и увядания, как будто прелые листья охапками разбросали по углам. Вещи разложены строго по местам, плед на диване старательно разглажен, а книги аккуратно собраны в шкаф.
Я подошла к журнальному столику и провела рукой по его поверхности. На перчатке остался слой пыли. Внимание привлек букет цветов на письменном столе, источающий слабый цветочно-пыльный аромат. В простой стеклянной банке были собраны почти засохшие розы в обрамлении физалиса и полыни. Странный выбор…
Признаюсь, я уступила недостойному любопытству и, выдвинув ящики, бегло просмотрела их содержимое. В первом ничего интересного не нашлось – какие-то безделушки: бусы, зеркальце, многочисленные заколки для волос, шляпные булавки, плитка дорогого шоколада.
А вот во втором ящике обнаружилась целая стопка портретов молодых девушек в разных позах и нарядах, словно фотограф не мог определиться, какой вариант лучше. Странно – фотографии довольно дороги, а какой смысл делать десяток похожих? К тому же было в них что-то странное.
Я нахмурилась: определенно, в этих снимках чувствовалось что-то знакомое, но…
Где-то хлопнула дверь, и я, вздрогнув, быстро вернула на место «улики» и метнулась к книжной полке, сделав вид, что рассматривала потертые тома. Сердце отчаянно колотилось. Верно говорил инспектор Сольбранд: любопытство рыбку сгубило.
Распахнутая сильной рукой дверь ударилась о стену, но хозяин дома не обратил на это ни малейшего внимания. Следом за ним с чайным подносом в руках семенила все та же служанка, от которой по-прежнему едва уловимо тянуло экзотическим ароматом османтуса.
– Ох, это вы! – просияла она. – А я как раз заварила чай с бергамотом! И эклеры удались.
Все тот же шарфик пропавшей барышни Бирты украшал скромное платье служанки, и от этого стало жутко. Сердце заколотилось, ладони стали влажными… Мои догадки подтвердились, но лучше бы это было не так!
– Рейни, – шикнул на нее хозяин, – помолчи и ступай прочь. Я сам управлюсь.
Женщина торопливо поставила поднос на стол и, не поднимая глаз, удалилась, а господин Гюннар повернулся ко мне.
– Здравствуйте, – произнесла я осторожно, едва сдержав порыв попятиться.
– Здравствуйте. Присаживайтесь. – Одарив меня странно пристальным взглядом, он указал рукой на кресло, и я послушно присела на краешек, сложив руки на коленях.
Под пронзительным взором фотографа, который, похоже, позабыл о своей роли рассеянного чудака, я чувствовала себя неловко и напряженно улыбалась. Хозяин дома сидел молча, предоставив мне самой начать беседу.
– Мне рекомендовали вас как прекрасного фотографа, и я хотела бы заказать семейный портрет.
– Портрет? – проговорил он, словно не понимая смысла слов. Пахло от него прогорклым маслом.
Я кивнула, потом, спохватившись, уточнила:
– Видите ли, мой сын приедет всего на два дня, и мне хотелось бы, чтобы к его приезду уже все было готово.
Господин Гюннар будто не слышал, пристально меня рассматривая. Ощущать себя букашкой под увеличительным стеклом было неприятно. Сжав пальцы, я глубоко вздохнула и поднялась.
– Простите, вижу, вас не заинтересовало мое предложение. – Голос мой звучал холодно и отчужденно. – Я дам знать, когда прибудет ваш заказ.
Едва я успела сделать несколько шагов, как меня догнал повелительный окрик:
– Распустите волосы!
– Что?! – переспросила я, невольно оборачиваясь, удивленная таким беспримерным нахальством. Косы мои были убраны под шляпку – ходить с непокрытой головой считалось неприличным.
– Распустите волосы! – резко повторил фотограф, вскочив.
– Вы слишком много себе позволяете! – бросила я, решительно взявшись за ручку двери. Теперь господин Гюннар стал мне откровенно неприятен, и подозрения превратились в твердую уверенность.
К тому же (с испуга, не иначе) я наконец вспомнила, почему портреты в ящике стола показались мне странными! Похожий был и у меня – изображение моей покойной дочки.
Привычная боль шевельнулась в сердце. После моей девочки не осталось даже фото – дагерротипия из-за длительной выдержки требовала долгого сидения в неподвижной позе, что для живого и активного ребенка было практически нереально. Кроме того, художественные портреты были весьма дороги, а в те времена мы жили небогато.
Среди безутешных родственников были популярны такие съемки, когда мертвым придавали вид живых, чтобы сохранить образ дорогого человека. Но если присмотреться, фальшь становилась очевидна.
Несложно догадаться: у фотографа столько разнообразных портретов умерших девушек! Он не просто причастен к преступлениям, он сам убийца!
Перепугавшись, я бросилась прочь, но меня остановил сильный рывок сзади.
«Почему я пришла сюда одна?!» – кольнула запоздалая здравая мысль, и на меня обрушилось беспамятство…
Придя в себя, я не сразу вспомнила, что со мной и где я нахожусь. Голова болела, а тело затекло от неудобной позы.
Попытавшись убрать упавшую на глаза прядь волос, я обнаружила, что мои лодыжки и запястья надежно связаны, а шляпка и шпильки исчезли. Похолодев, я вспомнила все и огляделась в панике.
Фотограф чуть поодаль спокойно занимался своими делами.
– Я сказала мужу, куда иду! – отчаянно храбрясь, заявила я громко. – И меня провожал его ординарец, он скоро вернется!
А ведь Утер действительно знает, где я! Вспыхнула и сгорела бенгальским огнем надежда: я ведь сама его отослала…
– Вы врете, – равнодушно бросил господин Гюннар, продолжая возиться с непонятным оборудованием, – но это неважно. Вы мне нужны, и я вас получу. Они поймут.
Я глубоко вздохнула, пытаясь сдержать малодушный всхлип. Кто такие «они» и что означает «получу»? Кажется, он окончательно сошел с ума!
Господин Гюннар не дал мне времени для размышлений. Оставив непонятные приборы, он устроился на диване рядом со мной. От мысли о собственной беспомощности что-то внутри сжалось, а от остро-свежего запаха цитронеллы затошнило. Боюсь, отныне я возненавижу это эфирное масло. Разумеется, если успею.
– У вас чудесные волосы… – проговорил фотограф мечтательно, перебирая пальцами мои распущенные рыжие локоны и щуря глаза.
– Спасибо за комплимент! – едко ответила я, вздрагивая от случайного прикасания пальцев к шее (словно улитка проползла по коже!).
– Они будут прекрасно смотреться… – продолжил господин Гюннар, играя с длинными прядями.
Он как будто пробовал на мне разные прически: собрал волосы вверх, потом перебросил через плечо, затем подогнул, как каре, не обращая внимания на мои попытки вырваться.
Внутри все дрожало от ужаса, а сердце отчаянно колотилось. Боги, милосердные мои боги, он обращался со мной, будто с куклой!
Наконец господин Гюннар наигрался и отпустил меня.
– Хорошо, что я наконец придумал, как раскрасить фотографию! – с довольным вздохом заметил он. Склонив набок голову, полюбовался мной, потом слегка поправил локон у самого лица и пробормотал: – Это пламя погасло бы на обычном дагерротипе… Я не собирался вас трогать, но не удержался. Ваши волосы достойны моего таланта! Рыжих у меня еще не было… Надо попробовать на черном шелке, это символично. А потом… Алый бархат или лучше кровь на белом?
Мужчина словно не замечал меня, должно быть, разглядывая мысленным взором композицию будущего шедевра.
Призвав на помощь все свое актерское мастерство, отточенное более чем десятью годами брака, я улыбнулась и кокетливо взглянула на господина Гюннара из-под ресниц.
– Я охотно буду позировать, только развяжите меня, пожалуйста… Согласитесь, так будет намного интереснее…
– Нет, вы попробуете сбежать, – непреклонно ответил он. – Вы все пытаетесь… Я сначала пробовал связывать, но все равно вырываются…
– Кто все? – спросила я, перестав изображать пустоголовую кокетку.
Фотограф легко подтвердил:
– Все модели. Пойдемте, я вам покажу! Пора познакомить вас с подружками.
Он хихикнул, заставив меня похолодеть.
Господин Гюннар тащил меня на руках, даже не подумав развязать. Он пронес меня по коридору, затем по лестнице вниз, в подвал. Отпер дверь, открывая небольшую комнатку, заставленную старой потертой мебелью. Похоже на чулан для ненужных вещей.
Не останавливаясь, господин Гюннар пронес меня через кладовку, наконец поставил на ноги и отпер еще одну дверь, замаскированную выцветшим гобеленом.
Жестом фокусника распахнул обе створки, гордо демонстрируя обещанный «сюрприз».
Яркий электрический свет на мгновение заставил меня зажмуриться. В нос ударил гнилостный душок, и я распахнула глаза.
– Боги, милосердные мои боги! – прошептала я неверяще.
Некое подобие варварски роскошной гостиной. Среди звериных шкур и ярких подушек возлежали и восседали девушки, задрапированные богатыми тканями… Помертвевшая кожа, глядящие в никуда глаза, холодная неподвижность, роскошные волосы – светлые, темные, русые и каштановые, витающий в комнате запах. По стенам развешаны фотографические портреты – будто зеркала, в которых отражались те же мертвые девушки.
Я почувствовала тошноту, поняв, что заботливый изувер старательно сохранял свои жертвы, бальзамируя несчастных и раскрашивая их мертвые лица. Невинные жертвы «искусства» фотографа.
Из-за неумения или недостатка ингредиентов теперь тела были на разной стадии разложения. Так вот зачем он приходил!
Такая же участь ожидала и меня. Осознав это, я с трудом удержалась от позорной истерики.
Не хочу лежать здесь сломанной куклой! Боги, милосердные мои боги, за что?!
Страх туманил мысли, словно хлороформ. Говорят, утопающие не могут плыть, их ведет инстинкт, заставляющий выпрыгивать вверх, а не плавно двигаться по поверхности воды. Животный ужас поднимался изнутри, заставляя кричать и звать на помощь…
Отрезвила меня пощечина, потом еще одна и еще. Не сильные – видимо, фотограф боялся, что останутся следы. Я с отчаянием подумала, что надо разбить лицо – хотя бы об угол стола – как только представится возможность. Наносить раны самой себе сложно, но это была единственная возможность хоть как-то подпортить триумф сумасшедшего. В конце концов, терять мне нечего…
Фотограф смотрел обиженно, словно Ингольв, когда подарил мне дорогие духи, а я не сумела изобразить радость, передернувшись от приторно-душного аромата. От этого дикого сравнения я моментально пришла в себя.
Тем временем господин Гюннар усадил меня в ближайшее кресло и тщательно закрыл дверь в комнату с мертвыми девушками. Сразу стало легче дышать, хотя из-под двери по-прежнему тянуло запахом тления.
– А я думал, вы поймете, – с какой-то обидой проговорил он, останавливаясь передо мной. – Вы же знаете, что лилии лучше пахнут, когда умирают. Вы убиваете цветы, чтобы получить свои экстракты и масла.
– Послушайте, но ведь это совсем разные вещи! – попыталась я достучаться до его дремлющего разума. – Одно дело – растения, и совсем другое – люди!
– Все мы – создания богов, – равнодушно возразил он. – Знаете, я много экспериментировал. И могу сказать, не приукрашивая, что достиг определенных успехов. Я хочу показать людям красоту увядания, изящество разложения…
В нервном трепетании его пальцев, в дрожании кадыка читалось почти экстатическое чувство.
Я невольно фыркнула, на мгновение забыв о своем прискорбном положении. Не переношу декаданс! Решительно не понимаю прелести тлена и угасания. Глупо, как слова кухарки, что подгоревший пирог даже вкуснее. В жизни столько прекрасного, что стремиться к смерти нелепо!
– Вы все равно никуда не денетесь! – Совершенно сумасшедшая улыбка перекосила его лицо, и я вздрогнула, уставившись на него с ужасом. Он продолжил, рассматривая меня, будто безделушку в лавке: – Это же настоящее искусство – убивать! В каждом случае нужен свой подход. Где-то нужен нож, где-то шелковый шнурок или магия…
Фотограф разговаривал сам с собой, как будто я была всего лишь частью интерьера. И от исходящего от него запаха какой-то химии и разложения меня едва не вывернуло.
– Ладно, пора начинать! – Любовно глядя на меня, он откуда-то вынул тесак.
У меня не выдержали нервы.
– Помогите! Помогите! – завопила я, понимая, что это бесполезно. Едва ли слуги придут мне на помощь, а с улицы просто не услышат. – Кто-нибудь, помогите!
– Не смейте кричать, слышите! – истерично велел фотограф, схватив меня за горло.
Я смотрела в глаза своей смерти, и сознание корчилось от ужаса, видя дикий блеск этих глаз. Дурочка, какая же я самонадеянная дурочка! Боги, милосердные мои боги, неужели все закончится вот так?
«Валериан…» – подумала я, жалея, что не успела попрощаться с сыном…
Неподалеку раздался грохот, словно кто-то мчался, отшвыривая с пути мешающие предметы. Мгновение, и за спиной господина Гюннара распахнулась дверь. Он повернулся на шум, выпуская меня.
«Утер!» – хотела сказать я, но истерзанное горло не повиновалось. Надо думать, он решил, что меня слишком долго нет, что-то заподозрил и решил проверить…
Разъяренный ординарец молча бросился на моего обидчика.
Забившись в кресло, я наблюдала за дракой, забывая дышать. На стороне господина Гюннара было оружие, зато Утер превосходил его умением…
Ловкое движение фотографа, и из руки ординарца хлынула кровь. Я закусила губы, пытаясь удержать крик – боялась хоть на мгновение отвлечь своего спасителя.
Несмотря на рану, Утер не собирался отступать. Он удвоил усилия и наконец выхватил из руки сумасшедшего нож.
– Мразь! – выдохнул Утер, с силой ударяя его рукоятью в висок.
Фотограф без звука осел на пол.
По щекам моим покатились слезы, а дрожащие губы улыбались. Подозреваю, выглядела я в тот момент жалко, но мне было все равно. Ординарец разрезал связывающие меня веревки и осторожно поставил на ноги. Рыдая, я прижалась к нему, цепляясь за него, как утопающий хватается за спасательный круг.
– Будет, будет, – приговаривал Утер, неловко гладя мои волосы.
– Я хотела… а он… – хрипло и сбивчиво пробормотала я.
Ординарец поморщился и осторожно отодвинул руку.
– Вы же ранены! – спохватилась я, торопливо вытирая щеки. – Простите меня. Вам нужна помощь.
– Потом! – отстранился Утер. – «Леденцы»…
– Да, – спохватилась я. – А… он?
Ординарец пожал плечами. Вдвоем мы кое-как связали сумасшедшего и, поддерживая друг друга, выбрались наружу.
В доме уже сновали сыщики, и, увидев их, я окончательно поверила в чудесное спасение. Впоследствии выяснилось, что Утеру не понравился мой визит к постороннему мужчине, так что он потихоньку пробрался в дом через окно и услышал мои крики. Как тут не порадоваться столь трепетному отношению ординарца к чести командира?
Словом, опасного безумца ждала лечебница, убитых девушек – достойное погребение, Утера – доктор, инспектора – похвала начальства, а мне предстоял нагоняй от драгоценного супруга.
Меня доставили домой в полицейской двуколке. Наверное, стоит принять чего-нибудь успокоительного после всех треволнений сегодняшнего дня. Пожалуй, валериана с пустырником подойдут…
Дверь распахнулась, и на пороге показалась Сольвейг. Она смерила подозрительным взглядом меня, осторожно поддерживаемую под локотки бравыми констеблями. Воображаю, как я выглядела: простоволосая, растрепанная, с покрасневшим от слез лицом и в сопровождении полиции!
– Явились! – буркнула Сольвейг не очень-то приветливо и припечатала: – От дурной головы и ногам покоя нет!
Я усмехнулась: неплохое напутствие. Хорошо хоть не эпитафия…
Глава 2
Любовное зелье
В тот вечер я возилась с травами в «Уртехюсе». Ингольв все еще злился, так что я старалась поменьше времени проводить дома. Муж долго меня отчитывал, узнав об истории с фотографом.
В памяти всплыло перекошенное лицо Ингольва.
– Ты что, совсем ничего не соображаешь?! – горячился он. – Какого… тебя понесло в его дом? Ты хоть понимаешь, что скажут люди?
По его мнению, моя вульгарная манера совать нос не в свое дело компрометировала уважаемого полковника.
– Тогда господин Гюннар продолжил бы убивать девушек, а не оказался бы в тюрьме! – не выдержала я.
– Так ты еще и споришь?! – взвился муж, угрожающе нависая надо мной.
Ингольв весьма болезненно относился ко всему, что могло бросить тень на его положение. Надо признать, для этого у него имелись причины. Когда мы поженились, Ингольв был в звании лейтенанта, и без меня он вряд ли достиг бы нынешнего положения. И он никогда не сможет этого забыть…
Словом, неделю назад мы поссорились.
Некрасивые подробности не шли из головы: искаженный злостью рот мужа, обидные слова. Если бы память о приятных моментах была столь же крепкой! Но невесомое благоухание яблоневых лепестков испаряется из мыслей так же быстро, как увядают цветы, а вот горькие плоды болезненных воспоминаний хранятся годами…
Позабыв о греющихся на плите ингредиентах, я сидела, подперев голову рукой, и смотрела в окно. На стеклянной поверхности дрожали и танцевали тени и, как в зеркале, проступали какие-то образы, которые тут же смывал ливень.
Так одиноко… Если закрыть глаза, то можно представить, что это не дождь стучит, а почтальон, который принес долгожданное письмо. Глупо, ведь Ингольв не позволил мне вести переписку с родными и друзьями.
Я словно вновь слышала резкий тон новоиспеченного мужа: «Запомни, теперь твое место рядом со мной! Не хочу, чтобы родственники настраивали тебя против меня! Так что не смей им писать, я запрещаю».
И свой собственный, растерянный и оттого по-девчоночьи тонкий голосок: «Любимый, но ведь это моя семья!»
«Теперь твоя семья – я», – отрезал тогда Ингольв…
В такие ненастные вечера кажется, что я одна во всем мире, и горло стискивает от безысходности. Тоска пахнет пылью, прибитой дождем…
Все вроде бы хорошо: дом, сын, муж, любимая работа… Но чего-то, важного и необыкновенного, уже никогда не случится. Жизнь так и будет катиться по наезженной колее, оставляя далеко позади упущенные возможности и заброшенные мечты. И ничего не изменить.
Я похожа на волка, который давным-давно попал в капкан и, чтобы выбраться, отгрыз себе лапу, а теперь вынужден перебиваться остатками чужих пиршеств. И иногда, лежа под укрытием еловых лап, тоскливо глядит в небо и сожалеет, что тогда не смирился и не издох.
«Охотники натирают капканы травами, чтобы заглушить настораживающий запах железа», – вспомнилось вдруг. Вот и я попалась в такую ловушку с ароматом трав. В капкан любви…
К чему эти глупые мысли? В Хельхейме разводы чрезвычайно редки, поскольку для этого у супругов не должно быть детей. Наш сын родился меньше чем через год после свадьбы, так что рассчитывать на расторжение брачных уз не приходилось. Разве что следом за Фиалкой умрет и Валериан, но даже думать не хотелось о такой страшной цене свободы!
Я давно смирилась со своей судьбой, сроднилась с клеткой, прутьями которой стали долг, приличия, ответственность перед сыном. Глупо сетовать на последствия собственного выбора.
Дождь – это время сожалений и одиночества, но он может только плакать. А плакать бессмысленно…
Впрочем, сидеть в сумерках, смотреть в окно и предаваться бесплодной тоске еще глупее и совсем не в моем характере! Это просто октябрь, дождь и противный холод.
Заставив себя отвлечься от бесплодных размышлений, я обнаружила, что вода на бане почти выкипела, и кинулась к плите. Следовало приготовить несколько экстрактов.
С древнейших времен для лечения болезней использовались растения и животные компоненты. В религии и медицине, парфюмерии и косметике, даже в кулинарии широко применялись лекарственные травы.
Из зелени, цветков, плодов или корней получали экстракты: масляные, водные, спиртовые, а также эфирные масла. Это квинтэссенция растения, его «жизненная сила».
К сожалению, многие сведения о травах утрачены, чему немало поспособствовал Рагнарек. До сих пор удалось восстановить не более трети знаний предков.
По счастью, мне не требуются старинные рецепты, достаточно обоняния. Аромаг интуитивно ощущает дисгармонию в окружающих ароматах и умеет ее устранять.
Надо думать, моя работа напоминает настройку музыкального инструмента. Когда фальшь неуловима для обычного слуха, но ты ощущаешь ее так остро и явно, как скрип ножа по стеклу, и знаешь, какой колок подкрутить, чтобы ее устранить…
Дождь ли навеял грустные мысли или банальная осенняя хандра, однако будничные дела никак не могли меня отвлечь.
Я измельчала валериану для экстракта, невольно вспоминая сына.
По давней семейной традиции всем детям в нашей семье дают «растительные» имена. К примеру, бабушке Розе это царственно-неприступное имя очень подходило.
Всю первую беременность настроение у меня скакало, как бешеный тюлень, а я опасалась применять сильнодействующие средства. Вот и получился Валериан, в честь той самой травки, которая помогла мне пережить те месяцы.
Лучше бы я назвала Лемонграссом или Миртом, чтобы умел жалить, а не только спокойно сносить насмешки отца.
Валериан унаследовал мои способности – большая редкость для мальчика – и мало интересовался футболом, марками и чем там еще положено интересоваться ребенку его лет. Множество поколений предков Ингольва были военными, так что он даже слышать не хотел об иной карьере для сына.
Как он там, совсем один среди чужих людей и непривычных порядков? По словам Ингольва, кадетам не позволено писать домой первые полгода, якобы с целью скорейшего привыкания к режиму.
Разумеется, я беспокоилась, хотя Ингольв и господин Бранд высмеивали мои страхи…
Постепенно сгущались сумерки. Я механически измельчала травы, заливала их подогретым маслом или разбавленным спиртом, ставила банки со смесями на водную баню. Хорошо прогрев, снимала и, подписав, помещала в теплое темное место, где им предстояло настаиваться долгие недели…
Отвлекая меня от тяжелых раздумий, в дверь постучали. Хм, слишком поздно для визитов!
С досадой крикнув: «Войдите!», я сняла перчатки и направилась в приемную.
Сначала в «Уртехюс» вплыла шляпа. Именно так – широкополый головной убор, обильно украшенный разноцветными перьями, будто двигался сам по себе, совершенно затмевая хозяйку. Обладательница этого великолепия попросту терялась в тени вишневого бархата с розовой, серой и серебристой отделкой. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы различить ее лицо (к слову, довольно миловидное).
Никогда не понимала бездумную погоню за модой. Подобные «прелестные» вещицы вызывают зависть женщин и полнейшее недоумение мужчин. Разве так сложно понять, что любой наряд должен прежде всего подчеркивать достоинства?
– Здравствуйте, – улыбнулась я, разглядывая посетительницу. Пахло от нее замечательно, леденцами – маслом лиметта. – К сожалению, время приема уже закончилось…
– Меня зовут госпожа Мундиса. У меня… деликатный вопрос… – смущенным шепотом поведала она – эдакий воробышек в павлиньих перьях. – Простите за поздний визит. Не хотелось, чтобы муж знал, и люди станут спрашивать. Я не знаю, стоит ли…
Интересное у нее имя – «лунный лед» или «лунная судьба» (я не сильна в хельском).
– Со мной вы можете быть совершенно откровенны! – заверила я.
– Вы не понимаете! – Клиентка покачала головой, отчего многочисленные перья на шляпе пришли в движение. Свет упал на ее лицо, и сразу стали заметны глубокие тени под красивыми голубыми глазами.
– Так объясните! – Боюсь, это прозвучало нетерпеливо.
Я демонстративно взглянула на часы, и госпожа Мундиса тут же заторопилась.
– Понимаете, меня очень любит муж! – выпалила она, после чего ожидающе посмотрела на меня.
– Хм… – глубокомысленно заметила я, пытаясь сообразить, в чем заключалась проблема. Так и не найдя приемлемого объяснения, произнесла осторожно: – Я нахожу это чудесным.
– Чудесным?! – взвизгнула госпожа Мундиса, от которой резко повеяло кислым – не прохладно-кисловатой нотой лимона, а прокисшим супом. Похоже, она на грани истерики. – Вы ничего не поняли! Он чересчур, – последнее слово прозвучало с явным нажимом, – чересчур меня любит!
Я машинально потянулась к пузырьку с мятой – от ее отчаяния стало нечем дышать, оно отдавало на языке противным привкусом. Подхватив женщину под локоток, я усадила ее на софу и присела рядом.
Теперь накапать на камешек несколько капель масла (к слову, это самый простой способ использования эфиров). Мята хороша для снятия излишнего волнения, учащенного сердцебиения и спазмов, а также освежения мыслей.
– Вот, возьмите и подышите! – велела я, протягивая клиентке тот самый кусочек известняка.
Она взглянула дико, но взяла.
С минуту мы молчали: гостья – напряженно дыша, будто выброшенный на берег кит, а я – тихонько ее изучая.
Судя по наряду и манерам, госпожа Мундиса принадлежала к приличной семье среднего достатка. Платье модного в этом сезоне оттенка, шляпка, обильно украшенная продукцией птицефермы, – определенно, обладательница этого наряда не жаловалась на бедность.
Уже несколько лет поговаривали о введении паспортов для всех жителей Хельхейма, чтобы всегда знать, кто есть кто. На мой взгляд, с этой ролью вполне справлялась одежда. Обладая толикой здравого смысла и наблюдательностью, можно многое сказать о незнакомце по покрою, отделке, обуви и прочим деталям. Бумаги подделать проще.
Спустя некоторое время, убедившись, что женщина немного успокоилась, я велела:
– А теперь рассказывайте все!
– Все?! – переспросила она, округлив глаза.
– Все! – сурово кивнула я и раздраженно заправила за ухо выбившуюся из прически рыжую прядь. Вьющиеся волосы не удержать никакими шпильками!
Клиентка тут же успокоилась. С такими дамами нужно быть строже, иначе слезы и невнятные жалобы займут по меньшей мере полдня.
– Так что случилось с вашим мужем? – задала наводящий вопрос я и добавила: – Пожалуйста, будьте откровенны, иначе я не смогу вам помочь!
– Он… он… – пролепетала госпожа Мундиса и наконец выпалила: – Он слишком злоупотребляет супружескими правами!
– В каком смысле? – не поняла я.
Под данной обтекаемой формулировкой могло скрываться все что угодно – от запрета на покупку новой шляпки до рукоприкладства.
Посетительница залилась краской, сжимая кулаки и скользя взглядом по обстановке.
От нее пахло миртом, чуть смолянисто и свежо. Смущение.
– В прямом смысле! – И шепотом объяснила: – Мы с Холлдором только три месяца женаты, и он… он слишком часто выполняет супружеский долг!
– Слишком часто – это сколько раз? – заинтересовалась я.
В понимании некоторых излишне добродетельных дам и одного раза в месяц много. Разумеется, порядочной женщине не полагалось не только даже думать об этом, но аромагу дозволено многое. Бабушка наставительно говорила, что леди в любой ситуации остается леди и о столь низменных потребностях вообще не должна упоминать. На что дедушка смеялся и рассказывал некоторые истории из ее собственной практики (презабавные и весьма фривольные, должна заметить!).
– Обычно четыре-пять, – призналась она чуть слышно.
– Хм, – начала я осторожно, припомнив собственный медовый месяц, – четыре-пять раз в неделю у молодых супругов бывает. Возможно, со временем…
– В неделю?! – перебила она невежливо. – В ночь! Прошу вас, сделайте что-нибудь, я больше так не могу!
Так вот откуда у нее синяки под глазами и несколько скованная походка!
Признаюсь, отнестись к ее проблеме с должным сочувствием (и серьезностью!) оказалось непросто.
– Хорошо, подумаем, что можно сделать, – согласилась я, раздумывая над возможным курсом.
По правде говоря, в моей практике до сих пор встречались противоположные жалобы, но тем интереснее…
Быть может, мазь? Примерно так, как детям мажут пальцы горькой гадостью, чтобы отучить от дурной привычки грызть ногти.
Воображение услужливо предложило скипидар, но данный вариант я, поразмыслив, отвергла как негуманный. Тогда уж лучше что-то вроде обезболивающего, чтобы уменьшить чувствительность…
Клиентка сидела рядом и взирала на меня полными надежды глазами, казалось, боясь дышать. Представляю, как она, высунув от усердия кончик языка, будет умасливать мужа охлаждающим составом!
– Возможно, лучше прописать вам, скажем так, стимулирующее средство? – осторожно предложила я, отчаянно пытаясь удержаться в рамках приличий.
Госпожа Мундиса отпрянула, инстинктивно закрывшись руками, и протестующе замотала головой. От нее опять остро потянуло миртом – ароматом невинности и чистоты – острым и свежим, немного напоминающим эвкалипт.
– Подумайте хорошо, – увещевала я мягко, – вы не сможете постоянно избегать… хм, внимания мужа…
Надо думать, муж ее весьма гордился той самой мужской мощью, которая до смерти перепугала его молоденькую жену. Теперь она мечтала любой ценой спастись от нежных поползновений.
«Все хорошо в меру», – вспомнилось высказывание классика.
– Не волнуйтесь. Все будет, как вы скажете, – заверила я, отворачиваясь, чтобы спрятать улыбку.
Перебрав и отвергнув с десяток всевозможных рецептов, я остановилась на несложном составе. Чай из мяты и чабреца, масло витекса – его пряный вкус легко замаскировать в десертах или напитках. Также годился майоран…
Я тут же сделала смеси и объяснила, как их применять, особенно упирая на точность дозировки.
Клиентка краснела, бледнела, но послушно внимала. Воспользовавшись этим, я прочла ей небольшую лекцию о взаимопонимании между супругами в интимных вопросах (чувствуя себя матерью, наставляющей юную дочь). Также рекомендовала безвредное стимулирующее средство, чтобы внимание мужа было ей не в тягость. Или хотя бы съедать побольше шоколада – с той же целью…
Чем только не приходится заниматься аромагу!
Уклончиво пообещав подумать, она выскользнула из «Уртехюса», бережно прижимая к груди пакет с драгоценными снадобьями.
Проводив ее взглядом, я с сомнением покачала головой. Боюсь, она едва ли прислушается к последней части моих советов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?