Текст книги "Песнь песней на улице Палермской"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesn-pesney-na-ulice-palermskoy-248830.jpg)
Автор книги: Аннетте Бьергфельдт
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Прореха в небесах
В том, что мать моя еще до нашего рождения знала, как мы с Ольгой будем выглядеть, ничего из ряда вон выходящего нет. Просто она обладает даром предвидения. К вящему неудовольствию Вариньки.
Какие-то странные субъекты, которых никто из нас не замечает, перекочевывают из материных снов в гостиную. Кто-то в течение ночи переставляет фотографии на верхней полке. Мы с папой убеждены, что это делает Филиппа, пребывая в сомнамбулическом сне, ведь сами мы никогда ничего сверхъестественного не наблюдали.
Но… первого декабря Варинька, переходя Хольмбладсгаде, попадает под «Форд». А ведь накануне ночью эта авария привиделась моей матери во сне, и она проснулась вся в холодном поту. Варинька не уважает ни волшебство, ни смерть, но тем не менее чудесным образом остается в живых. Будучи дамой, многажды распиленной на части, она, несмотря на всевозможные боговы покушения на нее, поразительным образом всегда выходит сухой из воды.
Тем временем мать моя продолжает предвосхищать будущее. И я нахожу поразительным, что Господь так часто говорит устами парикмахеров, ревизоров и стюардесс. Наш одаренный священник в церкви Святого Нафанаила всякий день прославляет великого создателя. Он знает каждую строчку Священного Писания, но ни одного звука сверху до него не доносится, так что в своей душеспасительной деятельности пастор вынужден уповать лишь на веру.
А записные ясновидящие тем временем покрывают лаком ногти и, не предпринимая лишних движений, каждодневно получают известия из мира духов.
– Сегодня рано утром двое монахов с брыжами и поминальными венками пролетели через спальню, – оповещает нас мать и подливает в кофе сливок.
– Это случилось в пять часов. По-моему, они направлялись в Драгёр.
– Эльсклинг…[36]36
Любимая… (шв.).
[Закрыть] – улыбается папа.
У Ольги глаза вылезают из орбит, а я не знаю, решусь ли теперь встать ночью, если вдруг захочется пописать. Филиппа, прищурившись, отрывает взгляд от тарелки с овсянкой. По большей части она рассматривает нашу мать под скептическим углом зрения. Как некое бессмысленное чужеродное тело на предметном стекле микроскопа.
Хотя они обе и имеют пропуск туда, в потусторонний мир, в этой жизни души их отнюдь не резонируют друг с другом. Сдается мне, и туда, наверх, они входят каждая в свою вращающуюся дверь.
Мать моя духовных исканий чурается. Ей больше по сердцу сходить в «Магазин» и получить бесплатно пробный тюбик ночного крема. Нет, походы в универмаг ей никогда не наскучат.
И все-таки порой она берет нас с Ольгой в русскую церковь. Нет, не на службу, потому что православные религиозные церемонии невероятно длинны, а субботним утром, если церковь в тот день открыта.
Мы покидаем дневной свет на Бредгаде и попадаем в полумрак обители вечности, полной икон, запаха ладана и чудес.
– Никому неизвестно, кто насылает на меня эти сны, – шепчет мать моя и осеняет себя крестным знамением.
Мы ставим свечку во здравие бабушки и возносим молитву о здоровье Филиппы. Сама Филиппа с нами в церкви не бывает никогда. Перед уходом я прошу Господа даровать моей матери вечную молодость.
И да, она обладает даром предвидения. Получает с другой стороны известия о событиях, которые позже разворачиваются в точности так, как пригрезились ей.
– Эви из парикмахерской станет в этом году мисс Дания! Она будет известна как Девушка с улицы Пармагаде, а потом выйдет замуж за голливудскую звезду, – восклицает моя мать.
– Ну, ей-богу, кто бы сомневался, – ворчит Варинька.
Ибо до появления на свет Ольги Эви была самой красивой девушкой во всем нашем квартале. Предсказание, однако, сбывается, а Эви и посейчас живет в Голливуде.
А матери моей тем временем снится, что сын церемониймейстера похорон Микаэль падает с подоконника, ломает шею, и его хоронят на второй день после Рождества. И все в точности так и происходит. Как и многое другое. Сосед напротив выигрывает в государственную лотерею на той же неделе, а Грета и Йорген Ингманн получают Гран-при Евровидения в Лондоне за «Танцевальную песню»[37]37
Дуэт Греты и Йоргена Ингманнов получил награду Евровидения за песню Dansevise в 1963 г. (прим. ред.).
[Закрыть].
Впрочем, приблизили мать мою к Богу вовсе не многочисленные ее появления в высоких воздушных слоях. Видения были у нее с раннего детства. К великой радости деда. Наконец-то он нащупал дверцу, ведущую на ту сторону. И какого посланника обрел!
Названная Евой, мать моя стала первой женщиной в мире. Первой из всех женщин на земле. А Ева создана не для того, чтобы противостоять соблазнам.
С самых своих юных дней она зажигала огонь в сердцах сынов копенгагенских. Все они – и даже само светило – посылали ей вслед долгие взгляды. И она по-прежнему тщательно отслеживает любое движение воздуха, способное нагнать хоть малюсенькую тучку и омрачить ее настроение.
В день ее рождения всегда ярко светит солнце. Всю жизнь мы, дочери, следим, чтобы ни одно случайное облачко не забрело на ее небосклон. А следить есть за чем, ведь над Амагером долгие месяцы висят туманы. Если в течение дня давление коварно снижается, гнев Евы не знает предела, и тогда кажется, будто в доме кто-то исполняет танец с кастаньетами.
– Ннникккккогггодддда я не виддделлла ничеггго подддддобббббного!
Распушившись, любимая папина голубка мечется по дому, словно отбивая на ходу чечетку.
– Согласные, они как туфельки для фламенко! – кричит Ольга, и ее точно ветром сдувает из дома.
Мать моя и сестра в равной степени холерики и потому терпеть не могут резкой смены настроения друг у друга.
Счастливей всего Ева ощущает себя в рейсовом самолете SAS или когда, подобно Венере, рождается из пены морской. А вот на суше беспокойные ее каблучки всегда в пути. Она спешит в «Магазин», на теннисный корт или на вечеринку, где станет самым светлым пятном на праздничном полотне. Там на нее обращено всеобщее внимание, там все приглашают ее танцевать. А папа при этом только улыбается. Такую цену он платит за то, чтобы обладать своей собственной Грейс Келли.
Иногда я размышляю, объясняется ли способность моей матери совершать квантовые скачки из одной временно́й зоны в другую опытом работы стюардессой или же тем, что она не слишком одарена от природы. От ее постоянной смены душевной погоды у меня, во всяком случае, болит живот.
Зато если звезда ее в зените, устоять перед нею невозможно. Это когда ветер берет паузу, а лиловые грозовые тучи испаряются и от пауков даже следов в саду не остается. Когда Филиппа не хворает, а мать моя побеждает Лиззи за счет какой-то сногсшибательной подачи, или когда они с папой идут в город на танцы под музыку секстета в ресторан отеля «Нимб».
О, тогда мать моя воплощает собой праздничный фейерверк с двойным запасом хлопушек с конфетти. Вечно юная девушка, с которой мужчины начинают заигрывать, где бы она ни появилась.
Я слежу за каждым ее движением, когда она сидит в шелковой комбинашке и делает педикюр, а дымок от ее «Пэлл Мэлла» тонкой струйкой взвивается к потолку спальни, точно исполняя танец живота. Лак высыхает, она вытягивает ноги и, довольная результатом, вынимает заложенные между пальцами кусочки ваты.
А потом по дому проносятся волнами Hong Kong Mambo и Cao Cao, Mani Picao.
– А ну-ка, девчонки! – кричит она, срывается с места и начинает учить нас, как правильно покачивать бедрами, танцуя свинг.
Это вам не ирландский riverdance[38]38
Степ-шоу.
[Закрыть], когда ноги отбивают ритм, точно барабанные палочки, выколачивающие крахмал из картофеля. Даже Филиппа осторожненько экспериментирует с мамбо. Мать моя так перебарщивает со своей туалетной водичкой Rochas Femme, что дышать приходится, приложив к носу рукав. Но этот запах не перебивает ее собственный и гораздо более эксклюзивный. Морская вода, жимолость и вечно неизбывный августовский аромат. Просто удивительно, как матери моей удается сохранять летний запах весь год напролет.
* * *
Чтобы кратко перечислить, чем мы занимались, проводя лето на папином острове, лучше всего воспользоваться причастиями. Мы были купающимися, воркующими, мечтающими, рисующими. Двенадцатилетнему подростку не нужен банк, ему не нужно ни с кем ссориться или работать для карьеры. Пока не нужно. Пока нужно просто быть. Лежать на скалах и смотреть, как утренний самолет вспарывает небо, словно конверт с давно ожидаемым письмом. Слушать, как шумит березняк и волны прибоя ударяются о скалу Халлас.
Но прежде чем получить возможность все это делать, нужно сперва проехать несколько часов по Швеции на пути в Стокгольм. С собой мы берем клетку с голубями. С пристани в Стокгольме попадаем на борт почтового катера, который ходит до самых дальних островов в шведских шхерах. Два часа пути – и наконец-то Балтийское море попадает в объятия скалистого острова. Теперь мы видим наш дом, он находится с правой стороны неподалеку от маяка и прямо рядом с церковью. Изначально дом из бруса был по размеру немногим больше сарайчика для садового инвентаря, но папа – с помощью Свена, который вместе с Лиль вернулся на остров, унаследовав родительскую ферму, – расширил его. Дом наш со всеми его небольшими пристройками, напоминающими кротовины, черен как смоль, а переплеты окон выкрашены в белое. Красиво и без особых претензий.
С нашего с Ольгой любимого места на крыше можно наблюдать, как первый, еще не совсем проснувшийся рыбак потихоньку покидает причал и выбирается в море. Упитанное тело катера отливает аквамарином с маленькой капелькой лилового. На поверхности бухты отражается красная полоска робкого солнышка, как раз в этот момент начинающего подъем из моря на горизонте.
Драхман[39]39
Хольгер Драхман (1846–1908) – известный датский поэт и художник.
[Закрыть] прекрасно знал папин остров, но работать здесь не имел никакого желания. Называл его замороженной лучеперкой, а наши сосны – перевернутыми вверх ногами метлами. Но все краски моей палитры смешаны именно в этом месте.
Охряный, розовый и зеленый поют на три голоса на здешнем лугу. Ольга бежит впереди, выбирая путь посложнее, а Филиппа ковыляет позади в своем черепашьем темпе. Мы с сестрами направляемся вниз, туда, где в ноздри заплывает запах диких роз, а руки обжигают песчаный колосняк и борщевик. Вниз, к берегу, за черные скалы.
Но лучше всего – купаться. Я уверена, что в Библии ошибка. На самом деле там должно быть сказано «помоемся и искупаемся» вместо «помолимся и искупим». Ультимативная форма благодарности и алхимии. Человек уже не тот после купания в огромной купели Бога. Мы с Ольгой погружаемся в зеленый подводный мир, где звуки как бы растянуты и слышатся точно в замедленной съемке, а ноги, попадая в бороздки на песчаном дне, словно бы читают текст, набранный шрифтом Брайля.
Позднее к нам присоединяется моя мать. Она быстрым кролем подплывает к нам, ложится спиной на волны и устраивает небольшие бурунчики своими стройными ногами. Большой палец, как у Клеопатры, возвышается над остальными, находясь с ними в полной гармонии. Это вам не мои ноги, на которых длиннее других второй палец. Мать моя явно наслаждается отсутствием Вариньки, а та, в свою очередь, отказывается проводить каникулы с нами на острове.
– Астафьте менйа в пакойе! Оставьте меня в покое!
Вдоль берега ковыляет на голубоватых, будто снятое молоко, кончиках пальцев Филиппа – в поисках китовых останков или просто воззрив очи в небо. Она никогда не купается, а если б попробовала, наверняка сразу же растворилась бы в морской воде. Несмотря на то, что папа купил ей новую кислородную маску, да и аптечка у него всегда наготове.
В жаркие дни мы задерживаемся на пляже подольше. Ольга подносит к уху раковину, слушает перламутровую симфонию и что-то напевает.
Мать моя встряхивает полотенце, ложится на живот и открывает новый номер Vogue, свежий настолько, что от типографской краски у меня начинают трепетать ноздри, как у новорожденного жеребенка. Грейс Келли только что организовала благотворительный бал в Монако… Монако…
Родители мои только один раз летали вместе в Монте-Карло. Лиззи устроила им поездку со скидкой как сотрудникам компании.
– Мы провели три незабываемых дня в «Отель де Пари».
– Да-да, где вы встретили Ренье и княгиню Грейс! – сгорая от нетерпения, восклицает Ольга.
– Да, мы видели, как она выходит из оранжево-розового «Альфа-Ромео».
– Ну да, и княгиня уронила свой шелковый шарфик, а папа его поднял, – подхватываю я.
– Мм-м, – улыбается моя мать.
– Она далеко не так красива, как ты, любимая… при ближайшем рассмотрении, – как всегда говорит папа.
Навек влюбленный в свою Еву.
На пути с пляжа глаза мои окунаются в лиловые заросли люпина, покрывающие бо́льшую часть острова. Белые овцы Лундеманна медленно бредут в своих черных чулочках через дорогу под звяканье маленьких колокольчиков. В доме деревянные балки уже впитали в себя полуденный зной. Как новый ухажер, они посылают небольшие пробы настоянного на сосновых иголках душистого вещества в сторону берега.
Отец мой строит курятник для Лундеманна. Его композиция для пилы и плотничьих инструментов слышна издалека. Когда он заканчивает очередную постройку, мы с ним спорим, какого оттенка не хватает живописному полотну, которое представляет собой остров, если поглядеть на него с высоты. Стороны далеко не всегда приходят к согласию. Папа настаивает на том, чтобы наш собственный – и без того чудесный – дом оставался выкрашенным черной как смола красивой краской.
– Паузы важны, – объясняет он.
И в живописи, и в музыке, и в любви.
В другой раз мы с Ольгой несемся на голубятню. Оттуда доносятся теплое влажное гудение и царапание голубиных лапок. Немного погодя подбредает своей журавлиной походкой Филиппа.
– Хочешь покормить их? – папа берет ее руку.
Он единственный, кому дозволяется по-настоящему обнимать старшую сестру мою. В его открытой ладони лежат семена, корешки и шелковисто-желтые полевые цветы.
Награжденную медалью папину голубку Матильду я почти не помню. Она скончалась, когда мне было два года. Но ее потомки – того же окраса и неизменно обладают такой же способностью при любых обстоятельствах находить дорогу домой.
Вечером перед отходом ко сну отец изгоняет всех пауков, при виде которых мать моя впадает в панику. А потом развешивает наши мокрые от росы одеяла на стульях возле грохочущей пламенем печки, пока мать убирает со стола.
– Папа, а правда, что в старые времена в Копенгагене письма с голубями пересылали? – спрашивает Ольга.
– Правда. Когда королем Дании был Кристиан IV, значительную часть датских почтальонов составляли почтовые голуби.
– И что, с ними и государственные секреты, и любовные письма отправляли? – интересуется Ольга, пытаясь выяснить самое главное.
– Именно так, особенно любовные послания, – говорит папа с улыбкой.
Мать моя, проходя на кухню, гладит его по волосам.
– Так все и было, и только в шестидесятых годах прошлого века, когда изобрели телеграф, последний почтовый голубь ушел на пенсию, – завершает он свои объяснения и подкладывает в печку еще одно полешко.
– Ой, – бормочет Ольга, – с голубями было красивее.
Позднее, когда дом затихает и все засыпают, я лежу наверху, в нашей с Ольгой двухъярусной кровати, и сна у меня ни в одном глазу. Внизу храпит Ольга, лежа на спине и отбросив одеяло в сторону, голая во всем своем медовом великолепии. Филиппа предпочитает почивать одна в маленькой каморке, в ночной рубашке, накрывшись с головой ватным одеялом. И только скрюченные пальцы торчат из-под него.
Северный ветер пробрался в дом откуда-то снизу и теперь гуляет из комнаты в комнату, будто безуспешно ищет кого-то. Картины с почтовыми голубями, со всей их скромной красотой, мелькают перед моими глазами. А вдруг в угольно-черном небе их подкарауливают соколы со свастикой на крыльях? С нашей стены глазки́ в досках шлют в ответ пронзающие взоры, точно соревнуются со мной, кто дольше не закроет глаз. В этой жестокой схватке я всегда терплю поражение. И наконец приходят сновидения. Мне снятся сцены из папиной войны. Белокрылые пилоты-смертники, порхающие над Ла-Маншем с раненной осколками снаряда грудью, сменяются обледеневшим лицом с синими губами. Папина мать, наша бабушка, утонула где-то в шхерах, когда папе было всего шестнадцать, и я вижу, как она исчезает в волнах. Лишь ее маленькие ручки все еще торчат из воды.
Посреди ночи я просыпаюсь от жуткого грохота и сверкающих молний. Ольга уже поднялась. Сперва мне кажется, будто это пробравшиеся на остров с ящиками самогонки контрабандисты шлют морзянкой сообщения судам в штормовом море. Но тут молния вновь вспарывает небо. Кофейные чашки падают со стола в гостиной, а голуби замолкают. Мать моя, полностью одетая, со своей старой сумочкой с логотипом SAS под мышкой, вся дрожа, появляется в дверях. В грозу самое надежное укрытие – это самолет!
– Нет, я больше здесь не могу. Я хочу улететь! Остановите это! – жалобным голоском причитает она.
– Бронтофобия, – констатировала бы Филиппа, если бы тоже проснулась. Но сну нашей сестры, видно, и гром не помеха, ведь она с головой укрылась одеялом.
И вдруг Ольга показывает в окно:
– Филиппа!
За окном наша сестра в одной ночной рубашке идет на цыпочках. Ольга криком подзывает ее, но Филиппа смотрит сквозь нас каким-то остекленевшим взглядом. Потом она поворачивается и исчезает в березняке.
– Не-ет! Папа, гляди!
Отец мой уже бежит в рощу и успевает прийти на защиту Филиппы еще до следующего разряда молнии. Обнимая ее, мать моя дрожит от страха.
И тут Филиппа заходится в кашле.
Ее сразу же укутывают в банное полотенце моей матери, и мы все вчетвером начинаем растирать ее, чтобы вернуть тепло ее худенькому телу.
Но кашель только усиливается. Жуткий хриплый кашель. Филиппа еще больше бледнеет, а потом падает на пол ничком, и мать безостановочно кричит:
– У нее нет пульса! У нее нет пульса!
Папа достает кислородную маску и усаживает Филиппу к себе на колени.
– Дыши, дыши, сердечко мое, – приговаривает он как можно более спокойно. И медленно, постепенно ее дыхательные пути вновь открываются, и Филиппа возвращается на землю.
– Там, наверху, было столько электричества, – шепчет она измученным голосом.
– Да и здесь, внизу, тоже, – шепотом вторит ей Ольга. Потом я беру папу за руку.
Все последующие ночи я прислушиваюсь к дыханию Филиппы в темноте. И несколько раз захожу к ней в каморку и приподнимаю одеяло, чтобы посмотреть, вздымается ли ее грудь так, как надо.
Остаток лета Филиппа дышит без затруднений, и мы снова спим с открытыми окнами. А когда окна открыты, можно услышать, как растет вереск и успокаивается море. Чайки у пристани пожирают остатки мрака, и мы просыпаемся, ощущая безветрие и жирный запах смолы. Под беспрестанный аккомпанемент Ольгиных напевов. Когда ветер вновь усиливается, она уходит на скалы. Медового цвета локоны развеваются, руки сложены на груди, и в шхерах отдается эхом Пуччини:
– O mio babbino caro…[40]40
О, мой папочка дорогой… (итал.) Начало арии Лауретты из оперы Дж. Пуччини «Джанни Скикки» (1918) (прим. ред.).
[Закрыть]
Вокруг нее собираются овцы Лундеманна и застенчиво слушают арию. Когда же последний звук стихает и сестра моя отвешивает публике поклоны, овцы машут своими дрожащими хвостами и звенят маленькими колокольчиками, а дива тем временем шлет собравшимся воздушные поцелуи.
Я сижу на лугу, рисую облака и складываю акварели для просушки позади себя, но, не успев вовремя оглянуться, обнаруживаю, что все мои шедевры загажены овечьими какашками. Маленькие твердые шарики выражают презрение. Четвероногие лундеманновские носители шерсти явно питают пристрастие к Ольге, а на эту художницу с огромными ногами их симпатия не распространяется. Зато Лиль меня любит и заверяет, что у меня есть талант:
– Ты заставляешь холсты светиться, милая.
Каждый божий день длится бесконечно. Мы исследуем мир на босу ногу, и лучше всего получается, когда выпачкаешься или забудешь почистить зубы. Мы ловим крабов, прыгаем в воду со скалы Халлас или выходим со Свеном в море половить тайменя.
Лето вспоминается мне как одна долгая вечеринка со шнапсом и раками, когда папа обнимает мою фиалковую мать и ее смех взмывает высоко в небо.
Днем мы собираем сладкую землянику и отыскиваем в зарослях крупные ягоды ежевики, до того налитые соком и солнцем, что, кажется, готовы треснуть от прикосновения. Лиль варит из них варенье с сахаром и ванилью и предлагает мне попробовать. Я и пробую, да так, что у меня все лицо синеет от ежевики.
В шхерах мы остаемся до августа, до начала учебного года. Филиппа любит свой родной остров и ведет себя еще тише обычного, когда мать моя вытаскивает из-под двухъярусной кровати чемоданы и начинает упаковывать вещи. Старшая моя сестра с удовольствием жила бы здесь круглый год.
Незадолго до отъезда на почтовом катере папа выпускает голубей на свободу. В небо, прочь от березняка. Несколько мгновений они отмеривают над нами плавные круги, а потом берут курс на Данию и прибывают домой, в голубятню на Амагере, раньше нас.
Папин товарищ по голубиному подразделению на Сванемёллен заранее приезжает на Палермскую улицу с запасом кукурузы и зерна для голубей, чтобы им было чем кормиться в голубятне на задворках сада. Бабушке доверить такую работу ну никак нельзя.
Дома на Палермской Варинька в приоткрытую дверь смотрит, как мы таскаем чемоданы на второй этаж.
– Как ты жила без нас? – беспокоится моя мать.
– Серединка на половинку, – ворчливым тоном отвечает Варинька и открывает дверь настежь. Под затылком у нее повязка.
– Господи, да что случилось-то?
– Кто-то собрался меня переехать на Амагерброгаде. И переехал бы, если б владелец винной лавки не успел оттащить меня на тротуар, я только потому и жива до сих пор.
Она стоит в пропахшем огуречным маринадом шлафроке. Снова Господь на нее покушался, так, что ли? На голеностопе у Вареньки – бандаж, сама она не в лучшем настроении. Во всяком случае, не в самом подходящем для того, чтобы оттаять после добровольного заточения на Палермской в течение целого лета, хотя сама она, конечно, никогда в этом не признается.
Позднее мне пришлось пережить подобное с одним норвежским лесным котом, которого меня попросили временно взять на попечение. К сожалению, я пошла в гости и попала в замечательную компанию: мы так хорошо сидели, что я три дня не возвращалась домой и, соответственно, не кормила кота. Когда же я все-таки появилась в квартире, он, не скрывая презрения, продефилировал у меня между ног, задрав хвост и обнажив свое светло-розовое заднепроходное отверстие. Затем он запрыгнул на кухонный стол и, не сводя с меня глаз, нагадил в мойку.
Кот, к его чести, не стал признавать, до какого отчаяния довело его одиночество. А вот презрения ко мне скрывать не стал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?