Текст книги "Свет праведных. Том 2. Декабристки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svet-pravednyh-tom-2-dekabristki-68338.jpg)
Автор книги: Анри Труайя
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Возвращаясь с земляных работ, Николай теперь все чаще прогуливался по двору острога совсем один, то и дело останавливаясь у прорехи в ограде и вглядываясь в дорогу, которая не вела никуда. Радость, пережитая им на Пасху, стала всего лишь смутным воспоминанием, ей на смену пришли тревоги, тревоги, тревоги… насколько глаз хватает – ему повсюду виделись одни лишь тревоги… Он чувствовал себя заброшенным за тысячи верст от настоящей жизни. Отрезанным от всего. Перемещенным на другую планету. Окруженным пустотой, сравнимой разве что с космической. Как это возможно, чтобы он, Николай Михайлович Озарёв, с таким именем, с таким прошлым, с таким богатством, силой, энергией, выправкой, связями, наконец, – как это возможно, чтобы он до конца своих дней довольствовался одиноким прозябанием в сибирской глуши? Порой он жалел, что отказался бежать с каторги, и только присутствие Софи помогало ему преодолеть уныние.
Однажды утром, уже в октябре, когда Софи помогала Пульхерии убирать свою комнату, за ней явился генеральский денщик. Она сразу поняла: комендант хочет объявить ей о скором приезде Никиты, и с забившимся от благодарности сердцем поспешила к Лепарскому.
Лицо вставшего при виде посетительницы Станислава Романовича стало мрачным, у Софи отказали ноги, и она бессильно упала в кресло, не дожидаясь приглашения сесть. Нет сомнений, новость окажется ужасной…
– У меня печальные вести из Франции, сударыня, – сказал Лепарский, и она сразу подумала о родителях, о которых ничего не знала уже больше двух лет.
– Моя матушка? – еле слышно прошептала Софи.
– Да, – кивнул генерал. – Ваша матушка скончалась в начале этого года вследствие долгой и тяжелой болезни. Но и ваш батюшка ненадолго пережил супругу – он покинул этот мир 12 июля. Его превосходительство генерал Бенкендорф, получивший эти печальные сведения от посла Франции в Санкт-Петербурге, поручил мне известить вас и выразить вам свои глубочайшие соболезнования. Я присоединяюсь к Александру Христофоровичу.
Сраженную, онемевшую от внезапности услышанного Софи переполняла скорбь, но, по зрелом размышлении, эту скорбь можно было бы назвать, скорее, умеренной. Родители настолько давно исчезли из ее реального существования, что она, пожалуй, и перестала думать о них как о живых людях, они превратились в призраки полузабытого прошлого, в воспоминания, которые она вызывала или отправляла обратно в глубины памяти просто по прихоти, согласно капризу. И смерть отца и матери вовсе не застала ее врасплох, смерть эта, скорее, подтвердила ощущение неотвратимого сиротства, в каком она жила со времени разлуки с ними. На самом деле ничего не переменилось: она не стала ни более одинокой, ни менее любимой. Просто теперь уже нет на свете людей, помнящих ее ребенком, и, вспоминая детство, последние свидетели которого ушли навсегда, она будет испытывать горечь… вот и все. Но в горле ее встал комок, сердце забилось – в ней, внутри, в самой глубине души рыдала маленькая девочка… девочка на качелях… посреди цветущего сада…
– Сочувствую вашему горю, мадам, – произнес Лепарский. – Никто не может нам заменить возлюбленных родителей наших… Но все-таки пусть дружба окружающих вас здесь людей хотя бы немножко облегчит бремя выпавших на вашу долю страданий!
Софи смутили эти высокопарные утешения, и она отвернулась, пряча сухие глаза.
– Разумеется, ваше положение здесь, в Чите, не позволяет вам лично получать наследство, – снова заговорил генерал, – но ваши интересны соблюдены. Нотариус ваших родителей был ими уполномочен решать все необходимые вопросы, и благодаря этому он сможет наилучшим образом распорядиться перешедшим к вам движимым и недвижимым имуществом. И вы, когда вернетесь во Францию, если надумаете туда вернуться после освобождения, получите причитающуюся вам прибыль.
– Вернусь во Францию… – пробормотала Софи с печальной улыбкой. – Что такое вы говорите, генерал? Неужели вы действительно так думаете?
– Конечно же, – удивился комендант. – И вам надо надеяться – милосердие Господне безгранично.
– Да уж, не таково, как царское!
Он как-то по-птичьи развел руками – и птица эта показалась Софи больной, беспомощной, с трудом шевелящей крыльями. Она встала, чтобы попрощаться и уйти, унося с собой это горе, тяготящее, как ложь. Траур мешал ей проявить любопытство по отношению ко всему остальному человечеству, однако она, не удовлетворенная тем, что сведения генерала не содержали ничего по главному для нее вопросу, внезапно решилась спросить:
– А что, от генерала Цейдлера по-прежнему никакой информации?
– Нет, информация-то имеется, – ответил, поколебавшись, генерал, – но я сомневался, стоит ли вам говорить об этом сегодня. Утром пришло письмо от иркутского губернатора, в котором я прочел, что ваш крепостной человек уехал… бежал…
– Уехал? – не поверила своим ушам Софи. – Бежал?.. Куда же?
– Никто не знает. Он бросил работу и исчез из города.
– Когда?
– Вот этого генерал Цейдлер не уточнил, он написал просто, что им был отдан приказ начать поиски… А я, со своей стороны, намерен ответить генералу, что прошу его, когда молодого человека найдут, надрав тому хорошенько уши, прислать сюда.
– Благодарю вас, Станислав Романович! – краснея, сказала Софи.
Ей стало ужасно стыдно: наверняка комендант заметил, каким счастьем сразу же засияло ее лицо. Наверное, Никита сбежал из Иркутска совсем недавно и едет сюда, это, конечно, нарушение закона, но ведь теперь, даже если казаки его поймают, юношу все равно отправят в Читу! К ней! Она догадывалась о том, насколько безумна эта ее уверенность, но догадка ничуть не мешала уверенности крепнуть…
Взгляд маленьких глазок примолкшего генерала, на этот раз напомнившего ей разорителя птичьих гнезд, стал невыносим Софи. Она быстро откланялась, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, пересекла деревню и укрылась в своей комнате, пряча от всех печаль и слабую надежду.
7На Рождество арестантам не разрешили пойти в церковь, наоборот, священник сам явился в тюрьму. В самой большой камере накрыли белой скатертью стол, поставили на него икону – это заменило алтарь. Батюшка надел епитрахиль, прочитал молитвы, благословил опустившихся на колени декабристов, окропил святой водой их постели и стены… После его ухода добрый час в остроге слышался аромат ладана… Потом тюремные запахи перекрыли все, и жизнь потекла, как прежде.
29 декабря, в свой день рождения, Мария Волконская собрала у себя друзей; декабристы, которых она пригласила, получили от Лепарского разрешение побыть со своими до десяти часов вечера, но сам он из скромности на праздник не пришел. Дамы напекли пирогов, кое-кто из мужчин приготовил поздравления в стихах. Князь Одоевский прочитал стихотворение собственного сочинения, которое он посвятил женам сосланных на каторгу политических преступников, называя их «ангелами», спустившимися с небес, желая утешить в бедствии мучеников свободы…
…Был край, слезам и скорби посвященный, —
Восточный край, где розовых зарей
Луч радостный, на небе там рожденный,
Не услаждал страдальческих очей,
Где душен был и воздух, вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный,
Мучительно на волю вызывал.
* * *
Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены,
И вестники благие Провиденья
Явилися, как дочери земли,
И узникам с улыбкой утешенья
Любовь и мир душевный принесли.
* * *
И каждый день садились у ограды,
И сквозь нее небесные уста
По капле им точили мед отрады.
С тех пор лились в темнице дни, лета,
В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного, —
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
Не сбросили б покрова своего.
Дамы слушали с мечтательными, добрыми улыбками, а их мужья стояли в сторонке, скромные, но гордые, – ни дать ни взять принцы-консорты. Все холостяки завидовали счастью этих пар. Николай молча сжал руку Софи в знак благодарности, и неизъяснимая нежность светилась в их встретившихся взглядах. Тронутая мелодией стиха, Софи заслушалась и забыла о своих более интимных и куда меньше украшающих ее тревогах, чтобы стать частицей единого целого: содружества жен декабристов. Она ощущала признательность подругам за то, что они помогали ей быть точно такой, какой она быть хотела: простой, великодушной, мужественной… Чтение закончилось, поэта удостоили овации. Некоторые дамы плакали. Мужчины, пытаясь скрыть волнение, откашливались. Одоевский переписал свое творение в альбом Марии Волконской и пообещал по копии каждому из «ангелов, чья преданность вдохновила его на сей труд».
Ровно в десять пришли конвоиры – пора было уводить гостей обратно, в тюрьму. Внезапно в комнате не осталось ни одного мужчины – и как будто вместе с ними ушел некий свет… На лицах женщин обозначилась усталость, даже платья сразу потеряли свежесть. Героини торжества оказались одни, растерянные, озадаченные, среди пустых стаканов, грязных тарелок, коптящих свечей… Недолгое время витал еще в воздухе запах крепкого табака, но и он исчез.
* * *
Некоторое время тому назад Лепарский отослал в Санкт-Петербург письмо, в котором спрашивал, нельзя ли получить для доктора Вольфа официальное разрешение лечить заключенных, их жен и «всех, кто пожелает, чтобы их лечил именно он». Великодушный император ответил, что отныне врач может практиковать свое искусство как внутри тюрьмы, так и за ее пределами. Убежденный теперь в отсутствии угрозы санитарному состоянию его маленькой колонии, генерал отправился в санях в какую-то таинственную инспекционную поездку. Вместе с комендантом уехали его племянник Осип и большая свита, а в отсутствие Лепарского его обязанности были возложены на Розенберга. Софи опасалась, что в момент, когда Никита будет особенно нуждаться в поддержке генерала, того не окажется на месте, но проходили недели, Никиты так и не было, а Цейдлер, похоже, не торопился с поимкой беглеца.
Комендант вернулся 11 марта и на следующий же день приказал собрать всех заключенных во дворе. Желтое солнце старалось растопить снег. Чопорный вид генерала предвещал важные новости.
Может быть, амнистия? Нет, невозможно в такое поверить!
– Господа, – сказал Лепарский. – Я прибыл из Петровского Завода, где, по велению императора, вот уже два года строится для вас новое помещение – куда более просторное и удобное. Работы почти окончены, и я думаю, что в течение лета мы сможем все обосноваться там.
Не прочитав на лицах своих подопечных ничего, кроме величайшей растерянности, генерал добавил:
– Напрасно вы, господа, не радуетесь переезду, который, в этом нет никаких сомнений, сделает вашу жизнь гораздо приятнее.
Николай прошептал на ухо Юрию Алмазову:
– Так, значит, вместо того, чтобы освободить нас, царь просто меняет одну каторгу на другую! Ну и что ты об этом думаешь?
– А я уже ничему не удивляюсь, – отозвался Алмазов. – Нашему царю есть на кого быть похожим: он гневлив, как его брат Александр Павлович, и злопамятен, как его батюшка Павел Петрович…
– В Петровском Заводе у каждого из вас будет отдельная комната, – продолжал рассказывать Лепарский тоном коммивояжера, расхваливающего свой товар. – Кроме того, государь разрешил тем заключенным, к которым приехали жены, поселиться вместе с ними.
– Где? В деревне? – поинтересовался кто-то.
– Нет, на территории тюрьмы.
Ответом ему стал саркастический смех собравшихся.
– Не вижу тут ничего забавного! – нахмурился генерал. – Просто один из участков территории каторги отводится под поселение семейных пар. Вот и все!
– Словом, рай! – присвистнул Лорер.
По рядам узников пробежал взволнованный шепоток. Холостяки еще продолжали вызывающе посмеиваться, но семейные уже словно бы выделились в другую компанию и рассматривали ситуацию со своей точки зрения. При мысли, что скоро у него снова начнется жизнь с Софи, Николай едва не задохнулся от счастья. Все ночи рядом с ней! Все! Все! Такого не случалось уже почти пять лет! А дни… эти ясные, наполненные светом дни вдвоем, когда только от присутствия любимой, от ее тепла, от запаха женщины, от того, как она хлопочет рядом, возрождается и растет любовь… Не в силах сдержаться, Озарёв воскликнул:
– Какое превосходное решение!
Но не успев и закончить фразы, пожалел о ней: уж не встал ли он на сторону властей, раз поддерживает Лепарского? К счастью, другие женатые декабристы тотчас подхватили:
– Да! Да! Конечно!
Их робкие одобрительные возгласы тонули в возмущенном ропоте холостяков: все они были против переселения на новое место, на новую каторгу, все кричали.
– Нам и тут, в Чите, хорошо, господин комендант! – надрывался Одоевский. – Каждый уже приспособился. Нас устраивает этот климат. Деревенские знают нас и любят. Зачем же, ради всего святого, лишать нас этого!
Строптивость заключенных явно пришлась не по вкусу Лепарскому. Полное его лицо сначала окаменело, потом исказилось недовольной гримасой, он переступил в раздражении с ноги на ногу и, видимо, торопясь вернуться к себе, холодно сказал:
– Нам не пристало обсуждать приказы царя. Позвольте мне откланяться, господа.
И ушел под враждебное молчание.
На следующий день к коменданту целой делегацией явились дамы, – впрочем, этого и следовало ожидать. Лепарский пригласил гостий сесть, они устроились перед ним полукругом, а сам он, как обычно, укрылся в бастионе – за письменным столом. Так мало времени прошло – откуда они узнали? Наверняка ведь подкупили казаков из его эскорта! Но как бы то ни было, переезд уже не секрет для них! И сколько подробностей им уже известно! Сначала дамы разразились критическими замечаниями в адрес места и климата. Они возмущались тем, что – из-за ошибки согласования между разными административными службами – помещения новой тюрьмы стали возводить на низкой болотистой почве, неподалеку от чугунолитейного завода. Но поскольку Лепарский не мог и не хотел обвинять вышестоящих, он принялся утверждать, что страхи дам чересчур преувеличены, что почва там здоровая, воздух сухой и земля плодородна, несмотря на то, что по соседству расположены «несколько маленьких водоемов»… А они, оказывается, еще прослышали об отсутствии окон – и тут тоже были правы, но Лепарский опять стал успокаивать посетительниц:
– Окон нет, это верно, но свет льется в каждую камеру потоком через застекленный верх двери! Сударыни, сударыни, меня поражает ваше недовольство: ведь благодаря монаршей милости вы сможете на новом месте поселиться вместе с мужьями!
– Может, и так! – закричала Полина Анненкова. – Но я не представляю, как растить своих детей в темнице!
– Детей? – переспросил ошарашенный Лепарский. – Почему во множественном числе?
– Да потому, что я жду второго, ваше превосходительство!
Комендант нахмурил брови: эк они торопятся, эти молодые влюбленные дамы! После прошлогодних двух одновременных рождений, разродились еще Мария Волконская и Александрина Давыдова, уже поочередно, правда… Позволить им – так придется открывать при каторге детские ясли…
– Ну и когда ждете? – проворчал он.
Полина Анненкова просияла и шепнула так, словно доверяет тайну лучшей подруге:
– В мае…
– Поздравляю вас, сударыня! Но это все? Или предвидится появление на свет и других малюток?
Лепарский встал и задал этот вопрос, глядя на дам сверху вниз – так он прозвучал внушительнее, а в таких делах требуется сила.
В ответ Екатерина Трубецкая пробормотала, потупив взгляд:
– И у меня… я тоже готовлюсь стать матерью…
Генерал, подавленный, рухнул обратно в кресло. Какое-то время ему понадобилось, чтобы вынырнуть из океана черных мыслей, наконец, он сказал сурово:
– Сударыни, я уже изучил проблему во всех ее аспектах. Нет никаких сомнений в том, что дисциплина, установленная регламентом для мест заключения, не только не предусматривает содержания детей раннего возраста в камерах, но присутствие там детей прямо регламенту противоречит. Нельзя, например, согласиться ни с тем, чтобы матери в целях ухода за младенцем зажигали свет после того, как объявлен час отхода ко сну, ни чтобы они среди ночи отправлялись на кухню подогреть ему воды, ни… да Господь его ведает, что там они еще захотят разогреть!.. ни чтобы вызывали к ребенку врача в неурочное время или… или кормилицу, когда двери заперты на засов и часовым приказано никого не допускать в здание острога!.. Вы меня знаете, сударыни, в этом я ни на йоту не отступлю от своего долга!.. Дам, которые решат поселиться на территории острога с мужьями, придется отделить от их детей!
– Может быть, вы прикажете, чтобы мы топили их, как щенков? – возмутилась Мария Волконская.
Лепарский вздохнул с раздражением и продолжил:
– Вот как я ставлю вопрос: матерям семейства придется построить себе небольшие домики поблизости от тюрьмы и поселить там детей со слугами, которым они могут этих детей доверить. Сами они пусть и станут проводить большую часть времени с мужьями, то есть на территории острога, смогут так часто, как пожелают, навещать своих малюток, давать указания их воспитателям и…
– Короче, – оборвала генерала Мария Волконская, – мы будем непрерывно бегать из тюрьмы в детскую и обратно. Что за абсурд!
– А кроме того, – спросила Александрина Муравьева, – где мы возьмем деньги на строительство этих домиков?
– Это что же, государство намерено дать нам на это средства? – съязвила Полина Анненкова.
– Почему бы и нет! – обрадовалась Екатерина Трубецкая. – Почему? Отличная идея! В конце концов, мы же не просили перевозить нас в Петровский Завод!
Лепарский протянул руку, усыпанную старческой гречкой, и попытался жестом утихомирить дам. Этого оказалось мало, и он заговорил снова:
– Строительство почти ничего вам стоить не будет. Подрядчики, которые возводят основное здание тюрьмы, твердо сказали, что, если вы доверите им работу, они берутся выполнить ее по весьма низким ценам. У них там на месте – и рабочие, и все нужные материалы. Полагаю, сударыни, что, действуя таким образом, вы с толком израсходуете деньги и подготовите себе удобное будущее.
Пока он говорил, Софи обдумывала: а не стоит ли ей тоже построить себе домик? Конечно, она почти все время будет жить в камере, с Николя, но иногда, если Лепарский позволит, и он сможет приходить в этот домик и проводить там хотя бы несколько часов вне этих ужасных стен, в квартире, которую она сделает уютной, обставит так, чтобы ничто не напоминало мужу о том, что он осужденный… изгой… И вот там-то, она уверена, они будут счастливы, как в медовый месяц… Ей не терпелось начать вить гнездышко, создавать уют из ничего – при помощи нескольких дощечек, кусочка красивой ткани, горсточки пуха, полевых цветочков в вазе… Впрочем… впрочем, ведь еще и Никита приедет, об этом тоже нельзя забывать! Что ж, они устроят его на чердаке, и он будет сторожить дом в отсутствие хозяев. Все так замечательно, с такой сверхъестественной простотой складывалось в ее мечтах, как бывает только во сне, когда спящий пальцем сдвигает гору. Раздался шум – стали отодвигать кресла, это вернуло Софи из мира грез в кабинет коменданта. Искоса взглянув на подруг, она поняла, что дамы только стараются выглядеть недовольными, а на самом деле рады тому, как все может хорошо устроиться. Если бы правила чести не обязывали жен декабристов постоянно противоречить властям и жаловаться на них, пожалуй, все они сошлись бы на том, что просто тают от предложения Лепарского: вот какое счастье-то выпало! Генерал тем временем проводил гостий до двери, поклонился и попросил:
– Известите меня, когда примете решение, сударыни! И не нужно терять времени, если вы имеете намерение строиться.
Софи вышла вслед за остальными, но в прихожей ее нагнал какой-то солдат:
– Это вы изволите быть госпожа Озарёва?
– Да, я.
– Его превосходительство просит вас вернуться.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас, сударыня.
Она вернулась в кабинет, и ей показалось, что эта большая комната с пустыми, расставленными полукругом креслами напоминает зрительный зал после спектакля. Лепарский предложил ей сесть, сам же остался стоять и приступил к объяснениям, совершенно очевидно, дававшимся ему с большим трудом:
– Извините меня, сударыня, что вынужден был попросить вас вернуться. Просто голова кругом идет от всех этих разговоров о переезде, и я почти забыл, что есть для вас новости. Во время инспекционной поездки я побывал в Иркутске и видел Цейдлера. Следствие по делу об исчезновении вашего крепостного человека закончено. И оно завершилось печальным выводом…
Он помолчал, глядя Софи прямо в глаза, и добавил:
– Похоже, нет оснований сомневаться в том, что ваш слуга мертв, мадам.
В мозгу Софи образовалась жуткая пустота. Мыслей не осталось. Мир вокруг потерял краски. Едва шевеля губами, она прошептала:
– Мертв?.. Нет!.. Скажите, что это неправда!
– Увы, правда, сударыня… Да-да, есть довольно сильные основания полагать, что…
Она возмущенно перебила его:
– Что значит «довольно сильные»? Такие вещи говорят только тогда, когда абсолютно уверены в сказанном! Вы видели его мертвым? Кто-нибудь видел его мертвым? Кто-нибудь может ваши слова подтвердить?
– Его похоронили больше двух лет назад.
Она растерялась, но быстро взяла себя в руки и снова напала на коменданта:
– Если бы Никита умер так давно, меня известили бы об этом: я не теряю связи с Иркутском! У меня там есть знакомые!
– Он умер не в Иркутске, а в Верхнеудинске… Следствие и затруднило и сделало дольше именно то, что у него не было при себе бумаг, и то, что он упорно отказывался назвать свое имя. Он убил жандарма. Преступление налицо, он был взят с поличным, и наше правосудие в подобных случаях я бы назвал весьма расторопным. Его немедленно допросили, настаивали на том, чтобы он назвал свое имя, сказал, куда направлялся, но, поскольку он упорствовал в молчании…
Лепарский не закончил фразы, искоса взглянул на Софи и продолжал, сменив тон – так, словно хотел отвлечь ее от тягостной картины, которая неминуемо должна была ей представиться:
– Дело было давно закрыто, власти смирились с тем, что им не удалось установить личность убийцы, но в это время Цейдлер получил от меня посланные ему по вашему настоянию письма, и это пробудило в нем интерес к старой истории. А разобравшись в ней, он мигом сообразил, что ваш молодой крепостной, сбежавший из города, и таинственный убийца, арестованный на дороге поблизости от Верхнеудинска, одно и то же лицо.
Она слегка повернула голову – так, будто, пока комендант говорил, прислушивалась еще к чьему-то голосу, потом вдруг спросила:
– А этот человек… тот, которого арестовали у Вехнеудинска… он как умер?
– Он был казнен.
– Вы хотите сказать: расстрелян?
– Нет, сударыня. Это был мужик. И он убил жандарма. Его подвергли наказанию кнутом.
Софи в ужасе отпрянула, она вся дрожала и долго не могла выговорить, но наконец прошептала:
– Наказанию кнутом… то есть его били кнутом, и он умер под ударами?.. да?.. да?..
– Да, мадам.
Внезапно она успокоилась, отказавшись верить услышанному. Ей почудилось, будто жизнь Никиты зависит теперь только от того, насколько твердо она станет отрицать сам факт его смерти. От силы ее убежденности в том, что он не умер. Чтобы защитить Никиту, чтобы спасти его, думала Софи, достаточно просто сопротивляться дурным вестям и, что бы этот генерал ни говорил, отвечать одно: нет! Кричать – нет!
– Как вы можете утверждать, что это был он, – высокомерно сказала она, – если этот человек не открыл своего имени, а паспорта при нем не было!
– Жандармам удалось восстановить весь его маршрут, шаг за шагом. Они допрашивали свидетелей. Даты, приметы – все сходится…
– Как вам этого может быть достаточно? – в бессмысленной ярости закричала Софи. – Неужели вы сами верите тому, что вам сказали? Извините, я – нет! И мне – недостаточно! Ваше превосходительство! Мне требуются иные доказательства!
Она развела руками и бессильно уронила их – простонародный жест, ей ничуть не свойственный. Генерал глаз не сводил с Софи: наверное, все-таки сильно был удивлен тем, как она переживает из-за смерти слуги. Софи про себя отметила это его изумление, но ей было безразлично, что комендант может о ней подумать. Ей вообще все стало безразлично, кроме несчастья, угрозу которого она все-таки ощущала, и оно представлялось ей приглушенным биением каких-то мягких крыльев у самой головы.
– На обратном пути из Иркутска я останавливался в Верхнеудинске, – продолжал между тем Лепарский, – и полковник Прохоров, который вел дело об убийстве жандарма, любезно предоставил в мое распоряжение несколько бесспорных, на мой взгляд, улик…
Генерал открыл ящик и, вытащив из него странное ожерелье, где на веревочке были подвешены три желтоватых и неровных кусочка кости, положил улику на стол.
– Волчьи зубы, – сказал он. – Местные изготовляют такие амулеты для…
Обрадованная донельзя Софи прервала собеседника: освободившись от только что пережитого страха, она еле удерживалась от смеха.
– Это не его вещь! – заявила она.
– Вы уверены?
– Совершенно уверена, ваше превосходительство!
Лепарский снова принялся шарить в ящике, теперь где-то поглубже, отодвигал папки, бумаги, просовывал руку между ними, ворча: «У меня еще вот есть кое-что… да где же он?.. Ах, наконец!..»
В его руке что-то сверкнуло.
– Орудие преступления, – только и сказал он.
И внезапно все переменилось. На Софи навалилась беспредельная тоска, в животе ее что-то судорожно сжалось и оборвалось, а потом она сразу же рухнула в черную бездонную пропасть… Перед ней на столе лежал нож Никиты. Она узнала этот нож: Никита носил его у пояса и не расставался с ним во все время путешествия. Она увидела, как он режет этим ножом хлеб, как перерубает тугой узел, увидела, как летит из-под этого ножа стружка – при починке поломанной оси тарантаса… Она машинально протянула руку и взяла предмет, сохранивший столько отпечатков ее жизни… их общей жизни… Нож оказался не тяжелым. На деревянной ручке, отполированной до блеска и почерневшей от долгой службы, были вырезаны буква «Н», крест и дата… Софи вглядывалась в бороздки на дереве, словно увидела перед собой Никиту, силы ее убывали, страх, и невыносимое отчаяние заполняло душу. Нож лег обратно на стол. Лепарский посмотрел на улику, перевел глаза на Софи, взгляд его теперь напомнил ей взгляд судьи. Конечно же, он уже понял, что она побеждена. Тишина длилась и длилась, усугубляя смятение молодой женщины. Лицо генерала стало меняться, то приближаясь, то отдаляясь, странно, как будто накатывало и откатывало, как волна… Надо было уходить. Софи постаралась собрать остатки энергии, надо ведь встать, идти… Встала… Ноги не держали. Как дошла до двери, не помнила…
– Сударыня, я глубоко сожалею, что пришлось огорчить вас, – сказал Лепарский и склонился, чтобы поцеловать ей руку.
Его усы царапнули кожу – она инстинктивно руку отдернула, он выпрямился и удивленно на нее посмотрел.
Сделав шагов десять по улице, Софи заметила вдалеке выходивших из будки холодного сапожника Марию Волконскую и Каташу Трубецкую. У нее не хватило мужества пойти им навстречу, и она быстро шмыгнула в проулок между двумя домами, прошла двориком, заваленным ящиками и бочками, оказалась в чистом поле… Здесь, стоя на белой земле под синим небом, она почувствовала себя лучше. Холодало. Снег поскрипывал у нее под ногами, изо рта вырывались облачка пара, она почти бежала – как будто на том конце дороги кто-то ее ждал. «Никита» и «умер» – эти два слова никак не хотели связываться между собой, они не подходили одно другому. Никита – это сила, простодушие, красота, горячность, жизнь. Это ради нее он – без паспорта! – два с половиной года назад покинул Иркутск, он хотел соединиться с ней. А она всегда опасалась, как бы он не совершил такой глупости. Должно быть, Проспер Рабуден не смог удержать его, потому и счел предусмотрительным не отвечать на вопросы о Никите в ее письмах. Если бы только она тогда осталась в Иркутске, если бы она подождала, пока ему выправят бумаги! Несколько дней потерпела бы – и они бы уехали вместе, с правильной подорожной! Но она не хотела задерживаться в пути, ведущем ее к Николя… Все из-за нее! Из-за нее одной! Она тут думала, что Никита спокойно обслуживает посетителей трактира, а он замышлял бегство!.. Неужели надеялся в одиночку победить на этой такой трудной, такой дальней дороге усталость, полицию, тысячи случайностей, которые ждали за каждым поворотом? А когда его схватили – она в этом убеждена! – он потерял голову, он сопротивлялся, он защищался… и ударил… Она знала, что Никита способен проявить жестокость… Еще когда она была в Иркутске и солдаты хотели обыскать ее комнату… Она словно наяву увидела, как он лежит на полу – раздетый до пояса, с вывихнутым плечом, с лицом, искаженным гримасой… он весь в поту, и этот сине-фиолетовый взгляд из-под пряди золотистых волос… Эту боль не сравнить с той, какую он испытывал под ударами кнута… Она никогда не присутствовала при таком наказании, но крестьяне из Каштановки рассказывали, как это бывает… Она представила себе Никиту связанным, обездвиженным, его бичуют, бичуют… пока он не умрет под этой пыткой… Софи задыхалась от гнева. Она ненавидела Россию, как случалось всякий раз, когда приходилось сталкиваться с новой несправедливостью. В любой другой стране подобная экзекуция была бы невозможна! Что он видел перед тем, как умереть? Лица палачей, мундиры… Ненависть, злобу, идиотизм… Наверное, он думал о ней? Он вспоминал ее? Звал? А она ничего не слышала, ни о чем не догадывалась! Когда он умирал под кнутом палачей, она спокойненько ехала себе по Сибири, мечтая о Николае… О Николае, который вовсе в ней и не нуждался за своим частоколом!.. И почти два с половиной года жила иллюзией. Два с половиной года мысли о Никите составляли очарование этого мира, уверяя ее, что в этом мире волшебно, красиво, гармонично… Она ждала его, как ждут друга, а он давно гнил в земле. В сырой земле, как тут говорят… И только что – она же мечтала, что построит домик, и Никита будет его сторожить! Эта последняя мысль стала и последней каплей: чаша отчаяния переполнилась, и хлынули слезы. У Софи перехватило дыхание. Глубина ее отчаяния испугала ее саму. Между тем нежным и уважительным отношением, какое она проявляла к Никите при его жизни, и той беспредельной тоской, тем безумием, какое шквалом налетело на нее, стоило узнать о его смерти, лежала бездна, просто ничего общего! Что за тоска, что за тоска!.. Как будто от удара у нее в голове сорвался клапан, выпустив на волю самые тайные ее мысли, самые невероятные, самые… самые сумасшедшие… «Возможно ли, чтобы он занимал в моей жизни такое место, если между нами ничего и не было?..» Софи попробовала представить себе будущее и отступила перед его пустотой. Только что она летела вперед в надежде на встречу. Теперь – не знает, куда идет, зачем вообще существует… В этой бесцветной, лишенной аромата и имеющей лишь привкус горечи вселенной не осталось ничего имеющего хоть какой-то смысл, хоть какое-то для нее значение… «Сейчас я успокоюсь! Сейчас все это пройдет!» – твердила себе она. Но буря в ней росла и ширилась, и она перестала сопротивляться штормовой волне, позволила той, содержащей лишь яд воспоминаний, себя захлестнуть, позволила старым планам, сразу ставшим неосуществимыми, рвать ей сердце… Ее охватило страстное желание вновь – и наяву! – увидеть Никиту таким, как тогда: лежащим на красном полу, в трактире, в Иркутске… вдохнуть его запах… Она осмелилась представить себя в объятиях этого мужчины… простого мужика… крепостного… И острое, как кинжал… как нож Никиты, счастье, тут же и прерванное мгновенной и такой же острой болью, пронзило ее сердце так, что она едва не вскрикнула. Удержалась, искусала губы. Но что, что, что осталось нынче там, в черной яме, куда его бросили, от этих рук, о которых она мечтает, от этой груди с выпуклыми мышцами, от этого чудного лица?!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?