Читать книгу "Крылатая война. 1915. Книга 2"

– Сейчас покажу на практике, – я поправил рукава, прищурился на уже бьющее в глаза солнце. – Но сначала вопрос. С какой стороны на вас могут напасть «Фоккеры»?

– С любой, – пожал плечами Калашников.

– В теории – верно, на практике же ваш ответ не имеет никакого смысла, – я улыбнулся.

– Вы хотите меня оскорбить?

– Научить, – с аспирантами я обычно так и общался, через едкие замечания и провокации. Для пилотов и аристократов это явно не очень подходило, но я по-другому, увы, не умел. – Давайте разберемся. Вы говорите, что немцы могут налететь откуда угодно, но... Если вы освоите предкрылки и заметите врага, не дав подбить себя на пикировании, то у него не будет вообще никаких шансов. А они не дураки, понимаете?

– Иван Андреевич, может, вы просто расскажете, без загадок? – Казаков попробовал смягчить ситуацию, но я уже закусил удила.

– Сколько пальцев я показываю? – я вытянул вверх правую руку.

– Два, – Калашников выглядел удивленным и немного рассерженным.

– А теперь? – я отбежал в сторону, чтобы солнце оказалось у меня за спиной.

– Снова два... Нет, три! – быстро поправился он. – Но к чему весь этот фарс?

– Это не фарс. Лучше скажите, в чем была разница: почему в первый раз вы ответили быстро, а во второй чуть не ошиблись?

– На фоне солнца руку плохо видно... – Калашников начал говорить и мгновенно понял, к чему я веду. – Вы хотите сказать, что немцы, когда поймут, что атаки в лоб не работают, начнут заходить против солнца? Они, впрочем, и сейчас так уже делают.

– Против солнца и... – я выдержал паузу. – Подумайте, где вам будет сложнее всего их заметить? Где их сильные стороны перекроют слабые?

– Сверху-сзади, за этим направлением всегда было трудно уследить, – понял Казаков и тут же задумался.

– А теперь честно, – я собирался довести урок до конца. – Смогли бы вы увернуться от врага, который подкрался к вам из слепой зоны?

– Если он промажет...

– В первый раз промажет, во второй тоже, а в третий включит мозги, поймет, что спешить некуда, и, прежде чем открывать огонь, подлетит метров на тридцать. А вот тогда уже положит поперек самолета очередь на пару сотен патронов.

– В таком случае... не увернусь. Однако тут и сделать ничего нельзя, – Казаков поджал губы, ему очень не нравилась мысль, что личное мастерство может в чем-то и не помочь. – У нас нет возможности всегда летать слишком высоко. Любая разведка – это снижение, и тут «Фоккеры» уже будут нас ловить.

– Вот для решения этой проблемы мы и придумали два способа. Первый... – я сделал паузу, оценив, как внимательно меня сейчас слушают, и помахал рукой Эмилии. – Можно ваше зеркальце?

– Да, конечно, – девушка сначала растерялась, но протянула маленький блестящий кружок в серебряной оправе.

– А теперь представьте, – я запрыгнул на подножку «Морана» и прижал зеркальце сначала к левой, потом к правой и верхней частям ветрового щитка. – Мы установим их вот так и сможем, даже не крутя головой, отслеживать появление врага в тех самых опасных и слепых зонах.

– Позвольте, – Калашников запрыгнул в самолет и попросил у меня зеркальце. Потом покрутил его, ловя разные углы отражения. – Это же на самом деле... Так просто, так очевидно. И как мы сами не додумались?

На самом деле додумались, только где-то через год. А заводская установка зеркал начнется уже только перед Второй Мировой. Сказать я это не мог, поэтому просто пожал плечами.

– На самом деле тут есть и очевидные минусы, – к нам подошел Казаков. – Крылья дают сильную вибрацию, поэтому изображение в небольшом зеркале выйдет довольно мутным.

А вот, кажется, и причина, почему с этим так долго тянули. Действительно, матерчатые крылья на деревянном каркасе и плавность – это вещи несовместимые.

– Мы думали ставить вытянутые зеркала, – я показал пальцами прямоугольник примерно десять на тридцать, как их делали уже в мое время. – Ну и рассматривайте их, прежде всего, как подсказку. Заметили там даже намек на движение, обернулись, и шансы выжить стали немного больше.

– Вы говорили про два способа, – один из братьев Дыбовских напомнил, что я обещал кое-что еще.

– Минуту, – на этот раз я собирался продолжать уже без лишних ушей. – Эмилия, большое спасибо вам за помощь, не буду вас задерживать.

Вышло, наверно, не очень вежливо, но девушка сохранила лицо. Кивнула, попрощалась и, больше ничего не сказав, спокойно оставила нас одних. Вот теперь можно было и продолжать.

– Второй способ еще проще, чем зеркало. Позвольте шахматную аналогию: чем проще поставить мат одинокому королю соперника, одним ферзем или парой слонов?

– Конечно, слонами будет быстрее. Я даже слышал, что король против ферзя может при ошибке противника и вничью сыграть.

– И это при том, что ферзь формально более сильная фигура. Но она одна...

– Иван Андреевич, ну мы уже не дети, – вздохнул Казаков. – Все уже поняли, что вы говорите о пользе совместных полетов, когда один самолет прикрывает другой.

– Прекрасно, – моя улыбка стала шире. – Вы уже понимаете пользу работы в отрядах, осталось только превратить это общее понимание в конкретные маневры для каждой ситуации. Думаю, сотни схем для первого раза будет достаточно.

Вот теперь я на самом деле сумел всех зацепить.

– Сотни? – переспросил Казаков.

– Сотни, – твердо повторил я. – У нас же целый день впереди, вот и начнем!

***

Вчера Александр Александрович Казаков был сначала поражен навыками летчика Крылова, потом поставлен в тупик почти полным отсутствием у него образования. Всю ночь эти мысли съедали его изнутри, и с утра он уже был готов отказаться от обучения у него. Не из всякого источника стоит пить, даже если тебя мучает жажда. Но за следующие несколько часов этот возрастной охотник сумел его удивить, причем сразу несколько раз.

Началось все с того, что Казаков рано проснулся, так и не успокоившись после вчерашней суеты, а потому стал невольным свидетелем неожиданных отношений. Сначала к Крылову пришла женщина. Нет, в самом этом факте не было ничего удивительного: если не считать того, что это была дворянка, на дворе стояла ночь, а ее встретили шуткой про запах, которую не каждый гвардеец поддержал бы даже после штофа водки. Впрочем, потом в общении летчика и его гостьи не было совершенно никакого романтического подтекста. Какое-то время...

Казаков, продолжая невольно за ними присматривать, видел, как это выбивало гостью Крылова из колеи. Кажется, она только из-за этого и выдала свое знание об авиации. Не уровень выпускников Гатчины или Качи, но точно не случайный человек. А Крылов, словно продолжая испытывать свою спутницу на прочность, выкидывал все новые коленца. Предложил вместе позавтракать, словно не зная, какой уровень близости это предполагает, а потом и вовсе, догадавшись о тайном интересе гостьи, позволил ей пройти на аэродром и стать участником пусть небольшого, но настоящего военного эксперимента.

В этот момент Казаков был уже уверен, что пожилой летчик просто влюбился и пытался по-своему неуклюже произвести впечатление на свою спутницу. Она тоже так решила, на ее губах мелькнула такая знакомая понимающая ухмылка победительницы, уже готовой поставить каблук на очередную жертву, но... Именно в этот момент Крылов и выслал с аэродрома мгновенно лишившуюся своего пьедестала королеву. Еще и рукой помахал. Жесткая игра, и было совершенно непонятно: то ли это такой способ знакомства почти по Пушкину, мол, чем меньше женщину мы любим, то ли проверка на доверие, то ли врожденное варварство и отсутствие такта.

Казаков, впрочем, не собирался искать ответ на этот вопрос, потому что теперь Крылов поразил уже его самого – ну и всех остальных летчиков за компанию – предложив составить сотню способов работы в воздухе парами и малыми группами. Причем сам записал только три, а остальные сказал, чтобы они составляли сами. И они составляли. Думали, предлагали, критиковали. Что-то сразу откидывалось, что-то шло в копилку будущих полетов, что-то откладывалось до того дня, когда у них появятся пулеметы.

И это было очень непривычно. Обычно даже в дни полетов летчики были заняты максимум часов до трех, а тут прошло утро, прошел обед – они отвлеклись только кликнуть денщиков, чтобы те принесли еды – наступил вечер. А они все работали: думали, спорили, обсуждали. И составили только треть списка.

– Наверно, на сегодня все, – зевнув и бросив взгляд на часы, Крылов первым встал на ноги. Другие уже тоже давно были готовы сдаться, но никто не решался сделать это первым.

– На сегодня?

– Конечно, – уверенно кивнул Крылов. – Пока я здесь и пока вас не отправили на новые вылеты, будем продолжать. С утра полетаем, опробуем то, что записали сегодня, а потом продолжим. За маму, за папу, за императора!

Казаков чуть не подавился от столь дерзкой шутки, а вот штабс-капитан Калашников не удержался и еле слышно хмыкнул. В любом случае отказываться от продолжения учебы никто не стал, а значит... Продолжать завтра – так продолжать!

Глава 3

Александр Федорович вышел на Одесскую улицу и потянулся. Район Пески в Петрограде активно застраивался купцами, военными и прочим не самым бедным людом, из-за чего казалось, что жизнь тут кипит, что все не так плохо... В правом боку уже привычно закололо, и Александр Федорович поморщился. После двухмесячной поездки по югу России болезнь начала атаковать то ли печень, то ли почки с новой силой. Злые языки говорили, что это из-за неумеренного питья. Ах, если бы...

Он остановился, не выходя из тени дома. Тут бок словно бы и не так сильно болел, а еще в этом легком сумраке его лицо было не так заметно.

– Курс немецкой марки вырос на одну копейку! – мальчишка-разносчик бежал со свежей газетой, которую не стали бы читать в более дорогих или, наоборот, дешевых районах. А тут – самое то.

– Русский летчик поджег германский дирижабль с помощью банки с бензином! – новая яркая тема.

Александр Федорович сделал себе мысленную пометку углубиться в этот вопрос. Тем более что до него доходили слухи, будто кто-то привез в город пленку, на которую удалось запечатлеть часть того самого боя в небе над Вильно. Пока это были просто слова, но молодому политику, которому недавно исполнилось всего тридцать четыре года, казалось, что искусство кино способно на многое. Особенно если правильно все обставить.

– Председатель Центрального военно-промышленного комитета Александр Иванович Гучков высказал свое мнение о новых Особых совещаниях, утвержденных государем перед его отъездом на фронт! – еще один пацан-разносчик кричал на всю улицу, и вот эту новость прочитают уже везде.

Война и деньги – это те вещи, которые сейчас на слуху у каждого. Собственно, и Александр Федорович поспешил вернуться из своей поездки именно ради них. Первое Особое совещание для усиления артиллерийского снабжения армии было организовано еще в мае и, несмотря на долгий путь от закупки станков до снаряжения взрывательных трубок, уже дало прирост по отгружаемым на фронт снарядам в два раза. После такого призрак снарядного голода, вставший над страной, казался уже не таким и всесильным. Вот оно отличие великой державы от тех, кто только пытается такими казаться – она может подстроиться под любые изменения в мире.

– Количество снарядов, поставляемых на фронт, выросло с пятнадцати тысяч в день до тридцати всего за четыре месяца! – мальчишка продолжал завлекать людей, а мысли Александра Федоровича уже неслись дальше.

Хороший результат. Конечно, это еще в разы меньше того, что на самом деле нужно даже для оборонительных операций, не говоря уже о наступлении... Но иногда важны не столько итоговые цифры, сколько динамика процесса. Неудивительно, что царь поддался соблазну организовать еще четыре совещания... Александр Федорович криво усмехнулся. Оборона, топливо, перевозки, продовольствие. Ключевые сферы, где нужна была крепкая рука. Предельные цены стали необходимым намордником на жадности акционеров, выжимающих свои предприятия до последней капли, а возможный секвестр – хорошей палкой, чтобы показать, что все может быть еще хуже. Кто же захочет, чтобы у него, в его собственной вотчине, ввели внешнее управление?

Вот только царь и его советники совсем не учли последствий... Александр Федорович на мгновение прикрыл глаза, представляя весь тот путь, что прошло общество за последние годы. До войны все было так просто. Были правые, монархисты – Союз русского народа и Союз Михаила Архангела. Самая верная, самая радикальная опора трона, которая начинала терять влияние в Думе, но на улице оставалась грозной силой. Потом справа-налево. Октябристы Гучкова, готовые поддержать царя, но согласные на умеренные реформы. Следом кадеты Милюкова – эти уже настоящая оппозиция: говорили, что хотят конституционную монархию, но многие уже понимали, что мечтают-то они о республике.

Ну и полностью левый фланг. Умеренные трудовики, наследники народовольцев, без собственной программы и, главное, без готовности и решимости ее воплощать. Впрочем, они стали идеальной партией поддержки для самого Александра Федоровича. Дальше шли те, кто обладал силой и не боялся ее – социалисты. Эсеры Чернова: убийцы, бомбисты, главная сила Первой русской революции – сейчас они неожиданно оказались чуть ли не провластной партией из-за несогласия с позицией, что революция нужна здесь, сейчас и любой ценой. Меньшевики Мартова, также готовые на какие-то компромиссы, и большевики Ленина. Эти уже хотели для себя весь мир, и ни каплей меньше. Эх, знал бы отец, что когда-то так восхищался школьными сочинениями Ульянова-младшего, куда тот в итоге свернет!

– А потом началась война, – мысли Александра Федоровича плавно скользили дальше.

В 1914-м вся страна и даже вся Дума сплотились вокруг трона. Собственно, и ему самому пришлось стать оборонцем, вместе с монархистами, октябристами, кадетами и даже частью социалистов. По факту единственным, кто, несмотря на общественное осуждение, не поддержал защиту России, стал Ленин. И кто бы знал, что в итоге это окажется сильным ходом. После начала поражений 1915-го и, главное, после осознания собственной слабости, когда страна начала погружаться в пучину снарядного голода, в оппозицию снова ушли кадеты. Начали колебаться патриоты Гучкова, и тут царь сам сделал подарок всем своим врагам.

Да, Особые совещания дадут фронту результат, но они же позволят... уже позволили его противникам в Думе начать работать вместе, найти точки соприкосновения. Не просто же так 25 августа было объявлено о создании «Прогрессивного блока», что от лица большинства партий фактически потребовал от царя и правительства ответить за свои решения... И вот она точка раскола! Что бы ни решил Николай, он уже проиграл. Пойдет на уступки – покажет свою слабость. Распустит Думу – сделает оппозицию еще радикальнее и, что хуже для него, деятельнее. До этого у Гучкова и Милюкова были только идеи, но благодаря особым совещаниям, благодаря возможности влиять на то, кто и сколько будет получать государственных денег, они начали перетягивать на свою сторону крупный капитал, что раньше еще мог держаться вне политики.

Огромная власть и... Что иронично, никакой ответственности. Той самой, что они так требовали от Николая. Да, Акела промахнулся, и пусть он сам еще этого не понимает, пусть даже стая ничего не осознала, но она уже готовится к выбору нового вожака. Впрочем, это вовсе не значит, что всем участникам процесса остается только плыть по течению. Те, кто будут шевелиться быстрее остальных, могут воспользоваться моментом и урвать что-то для себя. Вот только вопрос, что сейчас будет ценнее: деньги или политический капитал?

– Александр Федорович, едем? – рядом с задумавшимся политиком остановилась его личная повозка. На облучке сидел молодой возница: ученик и воспитанник старого Андрея, что служил еще его отцу. Потомственная верность: в чем-то это было даже приятно.

– Едем, – Александр Федорович вышел из тени, и кто-то из прохожих его сразу узнал.

– Керенский! Это же Керенский! – ему дружелюбно замахали рукой.

И Александр Федорович так же вежливо ответил, надевая дежурную улыбку. Ему всегда говорили, что он неплохо играет, и этот талант помогал ему в итоге чуть ли не больше, чем образование, знание законов, а также накопленные лично и отцом связи. Актер, который перевернет империю – ему нравилось, как звучит этот сюжет.

***

Вячеслав Матвеевич Ткачев очень хотел остаться со своими летчиками, но в ставке Западного фронта воспользовались тем, что на время переброски аэропланов и личного состава в Ригу можно было обойтись и без него... Срочный приказ, и вот уже нужно мчаться в Минск. Хорошо, что погода летная и можно было сэкономить время, обойдясь без очередных суток на железной дороге.

На месте есаул сразу же оценил нервозность атмосферы. После недавнего разделения Северо-западного фронта на отдельные Северный и Западный пошли и перестановки, после которых многие офицеры как получили новые назначения, так и лишились своих мест. Здесь, в ставке Эверта, об этом не замолкали ни на секунду.

– Говорят, 1-я армия Литвинова сохранила больше всего штата и офицеров.

– Сложно не сохранить. Их же берегут, а снабжение – лучшее. Неудивительно, что у других армий сейчас дай бог пятьдесят процентов личного состава, а у них почти восемьдесят.

– Ну как берегут? Они весной отразили два немецких наступления во время Праснышской операции, потом сами атаковали в июне под Журавиным. 18 тысяч взяли в плен. Опять же в 1914-м под Гумбиненом сражались. Мне кажется, просто генерал Литвинов знает свое дело.

– А 2-я армия Смирнова – наоборот, – в разговор вмешался новый офицер. – После отступления из Польши у них огромные потери, многие полки сейчас комплектуют почти с нуля. Получается, номер старый, а армия новая.

– Как бы по ним в сторону Минска и не ударили.

– А мне кажется, что у 3-й армии генерала Леша ситуация хуже. Все-таки южный фланг, там-то основные силы германцев на Польшу и шли.

– И что там сложного? Очевидно, главное слабое место – это 4-я армия. Генерала Эверта оттуда перевели в командующие фронтом, генерал Рагоза только перенимает дела. Если и бить, то только туда.

– Алексей Ермолаевич все равно за своей старой армией приглядывает. А вот в 12-й что? Турина перевели под Петроград, а Горбатовский там как сыч сидит.

Ткачев прошел мимо спорящих офицеров, так и не узнав, о чем они в итоге договорились. Впрочем, у него было и свое мнение на эту тему. Правый фланг Западного фронта, стык между их 10-й армией Радкевича и 5-й армией Плеве с Северного. Вот где можно было бы устроить настоящий хаос, если бы у германцев получилось совершить глубокий прорыв... К счастью, пехоте для такого не хватит скорости, а кавалерия? Гинденбург давно ее не показывал в деле, говорят, европейские страны в страхе перед пулеметами спешат и вовсе от нее отказаться. Да и, если накопят чего, неужели русские драгуны им проиграют?

Есаул быстрым шагом дошел до здания Минской мужской гимназии, где располагалась ставка, всего за полчаса. Проветрился, размялся и заодно людей послушал. В ставке, впрочем, тоже болтали. После недавнего переезда из Седлица тут до сих пор сидели на чемоданах, но обсуждали внезапно не фронт или даже тыловое снабжение, а деньги.

– С тех пор как прошлым летом отменили обмен казначейских билетов на золото, все катится в тартарары.

– Курс якобы прежний, но без реальных денег это все фикция.

– С начала войны рубль уже упал процентов на двадцать-тридцать, а что будет, если германское наступление продолжится?

– Это даже не важно. Деньги – суть продолжение экономики. Экспорт падает, импорт дорожает. На самом деле текущая инфляция скорее чудо, чем трагедия.

– Но это не заслуга министерств. Спасибо союзникам, что одобрили новые кредиты.

– У Франции свои проблемы, так что спасибо не союзникам, а прежде всего Англии.

– Зря вы недооцениваете Петра Львовича Барка, – в разговор вмешался кто-то познатнее. Ткачев с первого взгляда оценил пошитый золотой нитью мундир.

– А что он сделал?

– Деньги ведь можно тратить по-разному. Союзники требуют, чтобы мы пускали большую часть кредитов на закупку у них, накручивают цену и сдерживают этим свою собственную инфляцию. Они думают о будущем, и Барк тоже думает. На закупки идут кредиты, а для зарплат, для внутреннего рынка печатается дополнительная денежная масса. Да, это ведет к росту цен, зато после окончания войны у страны останется возможность выжить без внешних вливаний. Если мы еще и внутренние расходы отдадим Лондону и Парижу, вот в таком случае даже победа в будущем приведет к огромному кризису, а так... Пропадут кредиты, но пропадет и необходимость военных трат, лишние деньги постепенно будут выведены, а там и к золотому стандарту можно будет вернуться.

– А Особые совещания? Что вы про них думаете?

– Дело хорошее. Для фронта, – столичный офицер поморщился. – Но вот для страны – это опасность. Резкий рост внутреннего кредита, перенос всех денег буквально в пять сфер. А что будет со всеми остальными? Люди и так чувствуют, что могут позволить себе меньше, чем раньше. А теперь, когда некоторые вещи просто невозможно станет купить, чем это закончится? Спекуляциями, дефицитом, волнениями.

– Но если бы не Совещание по снарядам, то германцы бы уже до Вильно дошли. Цена большая, но выбора-то не было.

– Выбор есть всегда, – ранее разговорчивый офицер на этот раз не стал продолжать. – Да и насчет того, что до Вильно не дошли, я бы не спешил. Гинденбург пока еще наступает.

С последним Ткачев был согласен на все сто процентов и дальше прошел уже совсем в боевом настрое. Ему нужно было выбить не только награды для своих летчиков, но и прежде всего новые аэропланы – не по их числу, а с запасом! – и еще настоять на установке пулеметов, хоть в каком виде, и, конечно же, получить добро на доработку как самих машин, так и тактики их использования.

Еще недавно Вячеслав Матвеевич предпочитал малодушно оставлять все подобные решения на усмотрение великого князя Александра Михайловича. Он же Романов, он покровительствует русской авиации, кому как не ему сражаться за ее место в армии, но сейчас... Вид горящего Вильно, его летчики, бросающиеся в самоубийственную атаку на германские дирижабли фактически безоружными, враг, который научился сражаться не отдельными самолетами, даже не группами, а целыми воздушными соединениями!

Возможно, пока это случайность. Но сколько пройдет времени, пока она превратится во что-то постоянное? Немцы умеют действовать быстро, а значит... Больше нельзя терять ни минуты!

***

Стою, скучаю. Мой самолет отправили сразу в Волковыск, так что я остался в Вильно только в роли наблюдателя.

– Разбор! Разбор! – Казаков замахал руками, встречая заходящих на посадку братьев Дыбовских.

Три десятка маневров, что мы записали в первый день, на следующий сократились в три раза, потом еще в два, а в итоге мы неожиданно пришли к тому, что назвали просто общей защитной концепцией. Мне, если честно, казалось, что чем больше конкретных приемов, тем лучше, но остальные так вдохновились, что я просто сделал вид, будто так оно и задумано.

– Мы доведем эти ножницы до совершенства, – Дыбовский-младший врезал по краю кабины своего «Морана».

Сегодня он несколько раз увлекся, чуть не отправив самолет в сваливание, и только присматривающий за ним старший брат помогал вовремя остановиться. И да, мы с ними учим ножницы – одну из классических фигур пилотажа. И я тут ни при чем. Остальные пилоты как-то сами на нее вышли в процессе обсуждений, оценили красоту и универсальность, а потом даже название классическое само собой выскочило и привязалось.

– Итак, в чем ваша ошибка? – мы занимаемся уже третий день, и Казаков даже вошел во вкус учительствования.

– Терял слишком много скорости, – повинился Дыбовский-младший. – Надо было плавнее круги делать. А то один разворот, другой, и все. Захожу в третий, а аэроплан уже трясет, не хватает ему скорости для такого количества поворотов.

– Верно, скорость – это как топливо в баке. Пока она есть, вы можете маневрировать. И неверно! Главное, что вы просто повторяли повороты. Один левый поворот, один правый. Каждая дуга одинаковая. А где мозги?!

– Александр Александрович!

– Что? Разве я не прав? Вчера же разбирали всё и вместе решили, что нам нужна не просто болтанка, а управляемый и предсказуемый прием! Так где управление?

Я чуть не хихикнул: так смешно Казаков в этот момент махал руками. Очень эмоционально, но вряд ли полезно. Кажется, одного желания учить без опыта будет маловато. А у меня, похоже, появилась идея, как это исправить. В обучении же главное что? Чтобы учитель и ученик понимали друг друга, чтобы говорили на одном языке. Вот и нам надо о нем для начала договориться.

– А что, если попробовать разбить маневр на составляющие? – предложил я, и ко мне повернулось сразу три пары глаз. Две сомневающиеся, одна полная надежды. Ну, я и продолжил. – Александр Александрович очень хорошо сказал про управляемость и предсказуемость. Так через что мы можем управлять не одним маневром, а сразу всей серией? Как мне кажется, тут нужно выделять энергию – наш ресурс маневра, и углы – как способ его тратить.

Какие-то вещи из будущего я помнил, например, мог бы рассказать, как провести кобру Пугачева, чтобы смертельно удивить вражеского пилота. Вот только не все приемы современной для меня реактивной авиации возможны на двигателях и деревянно-тканевых крыльях 1915 года. А что попроще: я знал названия, но вот что за ними стояло... Не описание, а понимание, сильные и слабые стороны, хитрости и все такое – до этого я точно так же доходил вместе с остальными летчиками.

Возможно, немного другим путем – все-таки я больше думал образами из будущего, законами физики и математическими формулами. Но мне тоже нужны были время и фактура, чтобы разобраться и увидеть картину целиком. Как сейчас. Три дня, целых три дня, но в итоге я наконец-то могу сказать, что осознал, как именно можно и нужно будет использовать эти самые чертовы ножницы.

– Углы и энергия, поясните, – подбодрил меня Дубовский-старший.

– У разведчика задача уйти от врага, у истребителя – оказаться позади и подбить. Смысл ножниц в чем? Чтобы, сбрасывая скорость за счет поворотов, мы либо не давали взять себя в прицел, либо и вовсе заставили германский самолет проскочить мимо и попасть уже под наш огонь. Соответственно, и в том, и в другом случае мы должны продолжать маневры дольше врага, так?

– Так.

– Соответственно, сразу уходим от схемы «правый поворот, левый поворот», добавляя посередине небольшое снижение для компенсации потерянной в процессе скорости.

– Точно! Это бы помогло мне избежать сваливания! – Дыбовский-младший просиял.

– Дальше, – я продолжал. – Повороты – это способ привести врага в нужную точку. Соответственно, отслеживая его маневры, мы должны понимать, что иногда нам нужна длинная дуга, иногда короткая.

– Согласен, я это тоже заметил, – кивнул Казаков.

– Еще, – я не закончил. – Мы держим запас скорости, мы ведем врага, мы помним, для чего мы это делаем. Что еще? А то, что мы в небе. Мы уже добавили в схему небольшие пикирования, значит, логично было бы использовать и тангаж. Небольшой угол вверх или вниз, когда нужно – это тоже наш инструмент.

– Угол и энергия, – кивнул Казаков, вспомнив, с чего я начал. – Нет, лучше угол и скорость. Хорошая формула, простая, понятная – и в то же время сколько же можно совершенствоваться только в ней одной!

Я улыбался. На душе почему-то было легко и спокойно. Так иногда бывает, когда не просто делаешь свою работу, но и своими же глазами видишь результат. Что именно она дала кому-то другому. И это дорогого стоит. Еще бы полетать дали... Впрочем, Казаков обещал, что завтра одолжит мне свой самолет, если с моим так ничего и не решится.

Поэтому жду. И стараюсь изо всех сил не думать, как именно по теории вероятностей должен будет закончиться этот полет.