Читать книгу "Крылатая война. 1915. Книга 2"

Глава 4

– Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, – я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

– Иван Андреевич, я по вашу душу, – стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

– Что-то случилось?

– Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, – он улыбнулся еще шире, чем раньше.

– Значит, не полетаю сегодня, – я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

– Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? – в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но... В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы... Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

– Главное, – напутствовал меня Казаков, – смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением – еще несколько фунтов сверху встанет.

– Понял.

– Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, – добавил Дыбовский-младший. – Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

– Они так ржали, – говорил и хохотал Божич, – что даже не стали писать свои обычные жалобы.

– А на что они обычно жалуются?

– Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

– Мечта, – согласился я. – А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но... Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

– Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, – он еле слышно скрипнул зубами. – Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда... Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так – бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

– Вы сейчас про...

– Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло... Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

– Мне жаль, – я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

– Блок, – сопнул носом Божич. – Александр Александрович действительно хорошо написал. Вот только, несмотря на все сожаления, это ничего не изменило. После Мациевича был Матыевич-Мацеевич. Представляете, некоторые люди умудряются их путать, хотя единственное общее у них – это трагедия. Бронислав Витольдович тогда проводил тренировочные полеты Кача-Джанкой, писал инструкции, как ориентироваться по компасу и часам, его точно ждали такие высоты, но... Очередная смерть! Еще и в тот день он, как назло, поднялся в небо вместе с братом: садился как обычно, выключил мотор, пошел на посадку, но резкий порыв ветра, а «Блерио», на котором он должен был летать по контракту, совершенно не умел его держать. Аэроплан закрутило за доли секунды. Бронислав Витольдович попытался что-то сделать: включить мотор, снова набрать скорость, но в пятидесяти метрах от земли уже никто и ничего не смог бы исправить.

Мы какое-то время ехали молча.

На аэродроме я, окунувшись в небо, начал забывать, что в жизни есть и другая, грязная сторона. А тут этот рассказ, открывшийся по-новому Божич, а потом и Вильно показался. Сгоревшие дома, гражданские, потерявшие своих близких, военные с потухшими глазами и уставшие от бесконечных поражений этого года. Кулаки невольно сжимались, а тут еще, стоило нам добраться до склада, вальяжный прапорщик с ходу попытался подсунуть нам те самые пехотные «Максимы», о которых предупреждал меня Казаков.

– Тяжеленький, – Божич распаковал один из вынесенных нам ящиков. – Ну что, Иван Андреевич, кликните солдат, чтобы помогли доставить их на вокзал.

Я только вздохнул на наивность своего спутника. С другой стороны, опыта у него нет, а до первой установки и первого полета понять, что не так с этими тяжеловесами, было очень непросто. Неудивительно, что в это время было немало случаев, когда за неимением выбора и после такой вот подставы летчикам приходилось подниматься в небо с подобными бандурами на борту.

– Подождите, – остановил я серба. – Для начала давайте разберемся, почему нам выдают пехотные, а не авиационные пулеметы – раз. И два – почему ящиков только шесть, хотя в аттестате на получение указано двенадцать.

– Почему? – Божич все мгновенно понял и, нахмурив брови, повернулся к прапорщику. Заодно даже наклонился немного, нависая над ним. То ли чтобы добавить грозности, то ли чтобы было лучше видно его погоны поручика.

– Никакой ошибки, – мгновенно зачастил тот, словно с самого начала готовился к этому вопросу. – В документах указано: пулеметы – вес без патронов. Вот, смотрите, строка: 150 килограммов – я вам ровно столько и выдал. А что там какие-то авиационные или еще какие есть, тут отдельно разбираться надо.

Прапорщик суетился, но особо не протестовал. Очевидно, лишние конфликты ему были не нужны, а строчку «прокатило» из накладной можно и вычеркнуть. Кстати, кажется, я разгадал схему. А то на первый взгляд было не очень понятно, зачем ему наши «Льюисы», если на них спроса пока нет, но, если подумать... Выдал нам шесть пулеметов, списал двенадцать. При правильно оформленных документах можно получить на руки аж шесть дефицитных «Максимов», каждый из которых в закупке стоил вообще-то по 1700 рублей.

Аж кулаки сжались, стоило представить масштабы денег и оружия, уходящих налево. И это один человек, но каких же у него размеров жадность. И есть ли у нее вообще границы?

– Эти тогда забираю, – прапорщик, словно что-то почувствовав, скомандовал, чтобы первые ящики поскорее унесли на склад, а вместо них вытащили новые. Одиннадцать поменьше, один побольше и еще почти такая же гора коробок с патронами. Мы с Божичем переглянулись и приготовились проверять новую добычу. И не дай бог нас снова попробуют обмануть – на этот раз я уж точно пойду до конца.

***

Пауль фон Гинденбург отложил в сторону бумаги. Наступление продолжалось, приходилось посвящать ему каждую минуту своего времени, но... Об экстренной встрече попросили сразу двое. И причины, побудившие заглянуть Гельмута Вильберга, недавно переведенного из 4-й армии для командования авиацией Восточного фронта, еще можно было понять. Потери при бомбардировке Вильно оказались выше расчетных, еще и русские воздушные разведчики все никак не могли угомониться. А вот появление Вальтера Николаи из отдела 3-Б объяснить было уже сложнее. Что уж говорить о причине, которая могла бы заставить их прийти вместе.

– Итак, о каких неприятностях вы бы хотели мне рассказать? – Гинденбург встретил гостей со вздохом, потому что весь их вид говорил о том, что новости у них будут точно не хорошие.

– Информация, которую я смог собрать, изначально может показаться незначительной, но я все же настаиваю, чтобы вы меня выслушали, – начал Николаи.

Глава контрразведки Германии был не особо на слуху в армии, но Пауль слышал, что за эти два года его ведомство уже задержало 37 человек, действовавших по заданию Франции, и еще 18, работавших на Россию. Если вспомнить предательство полковника Редля в Австро-Венгрии, который еще неизвестно что успел продать царским агентам, то работа с подобными людьми была очень важна. И Гинденбург умел ценить тех, кто хорошо делал свое дело.

– Я вас слушаю.

– Тогда начну с начала. Две недели назад во время проведения маневров к северу от Ковно был захвачен русский солдат в необычной одежде. При нем была сумка из неизвестного германской науке материала с необычными предметами. Признаюсь сразу, эта информация дошла до меня с некоторым опозданием, поэтому часть предметов была утеряна или украдена. Мы продолжаем их поиски, но... Впрочем, это не так важно.

– Так что было в этой сумке? Карты, планы, компрометирующие письма? – предположил Гинденбург.

– Карта была, – усмехнулся Николаи. – Причем с очень хорошим качеством типографии, которого никто не ожидал от Санкт-Петербурга. Я привлек лучших специалистов, и они сказали, что никогда не видели таких тонких градаций цвета, необычных шрифтов, а еще... На ней оказались очень детально прописаны изобаты всех глубин в устье Невы и дана точнейшая линия рельефа. Мы думаем, что эта карта использовалась для постановки минных заграждений в Финском заливе, но вот как она оказалась так далеко от берега – можно только гадать. Тем не менее, флот оказался ей очень доволен...

Пауль понимающе кивнул: если флот доволен, то эта карта может пригодиться в какой-то их новой операции. Не отказались от возможности обстрелять Санкт-Петербург с моря? Впрочем, если Генрих Прусский, командующий силами в Балтийском море, получит больше влияния и ресурсов, ему, Гинденбургу, это будет только на руку.

– Что-то еще?

– Фонарик, рация, таблетки.

– И это стоило вашего внимания?

– Представьте, длина фонарика десять сантиметров, а судя по форме линзы, он должен был давать пучок света на сотни метров вперед.

– Должен был? Я так понимаю, что фонарик не работал?

– Ни он, ни рация. Она тоже очень миниатюрна, размером с ладонь. Внутри много непонятного, но антенна, динамики, крошечный аккумулятор – в двадцать раз меньше того, что таскают наши связисты для своих станций на передовой. Увы, все промокло, вода и что-то еще разрушили приборы, но даже в таком виде их исследование дает очень много пищи для размышлений.

– Или уводит вас в сторону? Вы не думали, что это может быть ловушкой, мистификацией? – предположил Гинденбург. Пока все услышанное звучало забавно, но вряд ли было на самом деле полезно.

– Возможно, мы тоже не исключаем эту версию, но позвольте я перечислю все странности. Дальше были таблетки. Они лежали в непромокаемом чехле, но во время доставки его повредили, потом дождь, и текст на упаковках и инструкциях оказался размыт. Тем не менее, сами препараты не пострадали, и мы даже смогли восстановить часть надписей. Например, сейчас точно известно, что одна из таблеток очищает воду.

– И что в этом странного? Сейчас мои солдаты тоже такими пользуются.

– Что странного? – Николаи усмехнулся. – Германская армия использует гипохлорит кальция, который вполне сносно убивает тиф и холеру, вот только... Запах у воды после него такой, что каждого второго солдата блевать тянет. Также надо ждать не меньше часа, чтобы таблетка подействовала наверняка. Еще она не убивает цисты бактерий, из-за чего наши госпитали постоянно забиты больными с кишечными расстройствами и паразитами. Такое вот средство у нас. А новая таблетка – убивает все, не пахнет и действует почти моментально. Уже интересно?

– Что ж, вы угадали, – Гинденбург вздохнул, вспоминая пятизначные цифры небоевых потерь только за это лето.

– Тогда... – Николаи выдержал паузу. – На пачке было написано вещество, из которого ее делают: диоксид хлора.

– У нас есть натриевые и калиевые соли, серная кислота тоже имеется, – задумался Гинденбург. – То есть мы можем эти таблетки повторить?

– В теории. На практике диоксид хлора – это взрывоопасный газ, который рванет, стоит его концентрации чуть перевалить за десять процентов. Как его перевести в стабильное сухое состояние, у всех берлинских химиков пока нет ни малейшего представления.

– А в таблетках на самом деле этот диоксид? Не обман?

– Именно он.

– Что ж, продолжайте. Пока не понимаю, к чему вы ведете, но все становится только интереснее.

– Именно. Следующая странность: все надписи, что нам удалось найти или восстановить, оказались на английском языке.

– Британцы? Значит, они тут замешаны.

– Возможно. При этом встречаются пометки «Сделано в Китае», много непонятных аббревиатур и серийных номеров. Большинство из них не имеют смысла, но часть совпала по своей длине и цифрам в начале. 20-26, 20-27 и 20-28 – они встречаются очень часто, и мы думаем, что это номера партий. Учитывая совпадения, все эти товары начали производить примерно в одно и то же время, скорее всего, в одном и том же месте. Возможно, какой-то экспериментальный исследовательский институт. Что частично могло бы объяснить как сами странности, так и их количество.

– Две тысячи выпущенных товаров – это уже не штучное производство, но еще и не промышленные масштабы.

– Тем не менее, тенденция не очень приятная для нас. В Берлине сейчас ищут ученых, инженеров, химиков, что смогли бы понять эти технологии и помочь их освоить уже на наших заводах. Если получится, это даст Германии серьезное преимущество. Возможно, даже большее, чем их изобретателям: все-таки Россия никогда не славилась скоростью освоения чего-то нового.

– Если тут не замешаны британцы. Все-таки английский след, о котором вы говорили, меня настораживает.

– И с ним еще не все. Пилот, у которого были найдены эти предметы, при задержании говорил по-английски. Более того, когда мы попытались найти его след, то узнали, что его бреве летчика было выпущено Английской королевской летной школой. Собственно, по нему мы и вышли на этого человека, позже подтвердив его появление как раз в интересующем нас районе.

– Это все?

– Последнее. Во время одного из вылетов этот человек выкрал у нас «Фоккер».

– Это был он? Принцесса Августа до сих пор под впечатлением от того налета, постоянно о нем говорит, отчего ситуацию все никак не получается замять, – Гинденбург бросил быстрый взгляд на побледневшего Вильберга. Как раз ему и приходилось на своей шее тащить основную часть этого позора.

– Наш человек передал детали летного задания, так что никаких сомнений. Но сейчас я говорю не о потере, а об оставленном им самим аэроплане. Доработанный французский «Ньюпор» с необычными дополнительными планками на переднем лонжероне.

– Русские называют их предкрылки, – поспешил добавить Вильберг. – И они на самом деле существенно помогают и в горизонтальных, и в вертикальных маневрах. Энтони Фоккер уже испытал их, и, скорее всего, в «Айндеккер 2» они будут стоять на каждом аэроплане.

– Значит, очередное изобретение русских.

– Но не последнее. Гауптманн Хаузер очень переживал из-за угнанного «Фоккера», поэтому приказал проверить все в новом самолете. И это принесло плоды. Обычно мы бы даже не подумали в этом направлении, но тут, проведя все возможные тесты, инженеры обратили внимание, что самолет подвергался термической обработке.

– Его поджигали?

– Без прямого огня, но точно держали рядом.

– Дерево и пламя. Возможно, просто случайность? Мало ли что могло загореться при русском подходе к порядку.

– Возможно... Но, учитывая успехи русских в химии, о которых после тех таблеток просто нельзя не думать, мы все-таки подозреваем, что здесь кроется еще какой-то секрет, который может помочь повысить летные качества наших аэропланов.

– Итого... – Гинденбург выждал немного, чтобы убедиться, что его гости на этот раз рассказали действительно все, что хотели. – Вы нашли несколько странных вещей, которые могут быть в перспективе полезны Германии. Там есть русский и английский следы: скорее всего, царская разработка, адаптированная для британцев... Китайский след из-за его нелепости, думаю, нет совершенно никакого смысла учитывать. Дальше: они хотели ее передать на остров, где как раз можно было бы быстро наладить массовое производство, но почему-то категорически не захотели привлекать флот. Возможно, не доверяют русскому адмиралу Григоровичу, но... Я бы скорее предположил, что тут дело в лорде Балфуре. После того, как он в мае сменил Черчилля, в Адмиралтействе многое поменялось. И не всем это нравится.

– Мы склоняемся к похожей версии, – Николаи вежливо склонил голову. – Однако информации все же пока мало, чтобы о чем-то говорить наверняка. Поэтому я и прибыл, чтобы вы и отдельно ваши летчики, – он кивнул Вильбергу, – были в курсе и, понимая важность ситуации, обращали отдельное внимание на появление новых русских технологий. А также на попытки переправить их через линию фронта.

Гинденбург не стал спорить и просто кивнул.

На самом деле он не считал, что эта ситуация его так уж касается – ну не успеют, даже придумав что-то важное, ни англичане, ни тем более русские применить это в ближайшие годы. Один, два, десять, даже сотня экспериментальных образцов – не в счет. Не при том количестве сил, что сейчас задействованы с каждой стороны. А там и война кончится, новая же – это будет уже совсем не его дело. Гинденбург не собирался скромничать, оценивая свои успехи, и рассчитывал, что уже скоро сможет перебраться из генеральского кресла минимум в министерское.

А то, что разведка по собственной инициативе заглянула к нему поделиться ценной информацией, только подтверждало рост его влияния. Как в армии, так и в Германии в целом.

Глава 5

Щупаю железки, получаю удовольствие. Наверно, это зашифровано самой природой где-то в мужском геноме: ценить красоту того, что может отнимать жизни. И в новых пулеметах, несмотря на более скромные размеры, чувствовалась эта сила.

– Это пулемет Льюиса, – прапорщик, словно пытаясь сгладить ситуацию с «Максимами», решил составить нам компанию. – Изначально создавался для пехоты. Была идея, что с малым весом его удобнее будет использовать не только как орудие защиты, но и для штурма вражеских позиций, однако... Воздушного охлаждения вечно не хватало, и патроны клинило. Самих патронов тоже немного: есть барабаны на 47 или 97 патронов, устанавливаются вот здесь, сверху.

– То есть нам скинули ненужное оружие? – нахмурился Божич.

– А вы говорили, что не разбираетесь в пулеметах? – я же улыбнулся.

Прапорщик забегал глазами из стороны в сторону, а потом нашел выход из ситуации, решив просто ответить на более удобный для него вопрос.

– Для пехоты такой пулемет оказался неудачным. Слишком тяжелый, слишком ненадежный, вечно с не вовремя заканчивающимися патронами, но... Есть мнение, что на самолете все это превращается в плюсы. Вес двадцать шесть с половиной фунтов или двенадцать, если считать в килограммах, в два с половиной раза меньше «Максима». Воздушное охлаждение, которое было проблемой на земле, в воздухе на скорости становится преимуществом. Небольшие барабаны – меньше парусность, меньше нарушения работы элеронов.

– А вы, кажется, разбираетесь в самолетах?

– Грешен, – прапорщик искренне улыбнулся. – Есть мечта однажды собрать свой аэроплан, а то и что-то большее. Вот, стараюсь читать на тему, собираю деньги, но возможностей пока не хватает.

Вот тебе и ворюга с принципами. Лучше я к нему относиться, впрочем, не стал – не знаю, какой самолет он в итоге соберет или соберет ли вообще, но вот оружия какие-то солдаты не досчитаются уже сейчас. А им жизнью рисковать... Впрочем, ситуацию рассказ прапорщика сгладил, и мы познакомились уже нормально. Представились мы с Божичем, прапорщик тоже назвал свою фамилию. Юрьев. Я на всякий случай напряг мозги, но никаких Юрьевых из будущего так и не вспомнил.

– А про второй пулемет что скажете? – Божич кивнул на двенадцатый ящик, где лежала машинка покрупнее.

– «Виккерс», тридцать три фунта, на двадцать процентов тяжелее «Льюиса», – тут же начал прапорщик. – Но это без учета водяного охлаждения. С полным баком можно накидывать еще процентов десять-пятнадцать.

– Много, – поджал губы Божич. – Еще и профиль выше.

– Зато, – поднял палец Юрьев, – на «Виккерс» идут ленты на двести пятьдесят патронов. Если «Льюис» выпустит малый барабан за пять секунд, то с этим малышом можно идти в настоящий серьезный бой. Еще и надежность! «Льюис», стоит его протащить по грязи, сразу можно выкидывать, а «Виккерс» – просто отряхни и стреляй.

– Иван Андреевич, – Божич повернулся ко мне с сияющим взглядом, – кажется, нам придется посоревноваться, кому достанется это чудо.

– Могу уступить, – я улыбнулся.

– Не верите мне? – поджал губы прапорщик. Кажется, он расстраивался меньше, даже когда раскрыли его обман с «Максимами».

– Верю, но... Видно, что вы разбираетесь в теории, но практического опыта не хватает. Возьмем, например, ненадежность «Льюиса». Вы говорите, он боится грязи, но много ли ее будет в небе? Или количество патронов... Да, чем больше, тем лучше, но какова цена? Даже разместив пулемет прямо над фюзеляжем, чтобы минимизировать вибрации...

– Не так много от него и вибраций. Да и сколько вы будете стрелять от всего времени полета?

– Вибрации будут весь полет. Вы же сами вначале упомянули его влияние на элероны, так проблема не только в этом. Пулемет над крылом смещает точку тяжести самолета, делает его менее устойчивым, рассекает потоки воздуха, еще и перед хвостовыми рулями. По отдельности все это не так критично, но вместе... Минусы складываются, и недавно юркий самолет начинает походить на старика.

– Чем меньше, тем лучше? – задумался Божич.

– Лично мне кажется, что да, – ответил я. – А то, что патронов тоже будет сильно меньше, так со мной тут в 19-м и 20-м авиаотрядах делились опытом... И сколько бы мы тактики не обсуждали, сколько бы ни пробовали потом в тренировочных вылетах, окно выстрела с грамотным противником все равно получается не больше тех же самых пары секунд.

– То есть «Льюиса» хватит... – начал было Божич, но оборвал сам себя. – Подождите, Иван Андреевич, вас учили Казаков и Калашников? Всеми своими секретами делились?

– Всеми-всеми.

– А нам расскажете?

– Конечно, – я хитро улыбнулся.

Схема, которую я провернул в Вильно, когда выдал часть своих знаний за опыт другого авиаотряда, снова сработала. Вот и хорошо! Отставать от других тут не любят, так что глядишь, и все новые идеи быстрее пойдут в ход. Главное, чтобы немцы нас уж слишком не обогнали в техническом плане, и мы обязательно справимся!

***

Корона доплатила, и купе первого класса досталось ей одной. Четыре раза по 75 марок – двухмесячная зарплата рабочего в Берлине, но девушка ни капли не жалела. Деньги были, она не терпела чужаков рядом с собой, а еще ей нужно было выплеснуть накопившуюся после Вильно ярость.

Она так никого и не сбила! Допустила гибель дирижабля, потеряла одного из новичков... Ужасно! А еще этой неудачей она подставила доверившихся ее мастерству Гинденбурга и Вильберга. Она не знала, что они точно задумали, но прекрасно знала слухи об их противостоянии с главой Полевого генерального штаба Фалькенхайном.

И вот она ошиблась, и тут же его приказом ее авиаотряд перебрасывают в Сербию. Формально – из-за погоды. На севере она портилась, а на юге самолеты пока могли так же летать каждый день, и Макензену точно не помешают опытные пилоты.

– Будем считать, тебе повезло, Старик! – Корона посмотрела на свое отражение в зеркале.

Под глазами синяки, глаза красные от недосыпа и обиды... Ей надоело быть слабой. Пока она ничего не чувствовала, было гораздо проще.

***

Немец лежал в палате всего на четыре человека, а из его окна было видно аж Казанский собор.

Он все-таки добрался до столицы, пусть и не совсем так, как планировал. Впрочем, у череды случайностей, чуть не стоившей ему жизни, оказались и свои плюсы. Спасенных из бандитского плена офицеров отправили в Петроград отдельным вагоном, тут поселили в лучших условиях, а внимание властей предержащих и прессы открывало возможности, которых в другом случае пришлось бы ждать месяцами.

А еще и он сам не подвел. Всего за несколько часов, что у него были в Вильно, Немец развернулся на полную. Собрал письменные впечатления о налете от раненых, гражданских, офицеров. Все эти бумаги уже были проданы столичным газетам, которые на волне всеобщего интереса были готовы платить за подробности любые деньги.

– Вы еще не знаете, что такое хайп, но это не значит, что его законы не работают, – Немец продолжал улыбаться.

Записи были самой простой и дешевой частью его добычи, которую он пустил в ход даже не столько ради денег, сколько чтобы привлечь к себе внимание. Дальше уже за серьезные суммы он собирался продать фотографии с последствиями налета и дирижаблем в небе. И главное, жемчужина его коллекции – пленка кинокамеры «Аэроскоп».

Чудесная новинка, которая позволила вынести запись видео из павильонов на улицы или даже поля сражений. Способ работы у нее был, конечно, еще тот. Крутишь ручку, накачиваешь воздух в баллоны, которые в свою очередь приводят в работу пневматический двигатель, равномерно протягивая пленку и создавая легкий гироскопический эффект, который стабилизирует изображение. Современное чудо.

Из минусов: пленка для таких камер была не очень чувствительной, и толк от нее обычно имелся только при ярком солнечном свете. Когда Немец нашел случайного киномана-любителя, что догадался завести свою шарманку и направить в небо, он не рассчитывал на что-то приличное. В лучшем случае темнота, а потом белая вспышка, заполнившая весь кадр, но... Он действовал, и удача оказалась на стороне тех, кто не опускает руки.

Аристократ, получивший камеру в подарок и снимавший чуть ли не впервые в жизни, сработал совершенно непрофессионально. От волнения прямо перед взрывом он начал медленнее крутить ручку, скорость пленки замедлилась, однако именно из-за этого самые важные кадры собрали больше света и вышли гораздо четче, чем можно было ожидать. Еще и сам бой для записи получился удачный. Первая вспышка, которая подсветила тень дирижабля на фоне черного неба, потом расползающееся белое пятно, но за ним прекрасно было видно силуэт «Цеппелина», и даже на взгляд человека из будущего это смотрелось впечатляюще.

– Девяносто метров дороги в будущее, – Немец постучал по стальному корпусу коробки, в которой хранилась его добыча.

Менять такое на деньги было бы преступлением. Или глупостью... Аристократ с камерой оказался глуп и легко согласился на стопку купюр, что Немец так удачно успел подхватить с мертвой старухи. Не самое приятное было дело, но парень собирался выжать из ситуации все, что только можно. И руки запачкать он при этом совершенно не боялся. Тем не менее, от неприятных воспоминаний Немец все-таки поморщился, но мысли о нужных слухах, что уже начали ходить по Петрограду, помогли ему успокоиться.

Что было, то было, а теперь ему нужно просто дождаться и узнать, какая рыбка клюнет на эту приманку.

***

Еду домой, еду в Волковыск.

Когда ехал в Вильно, то ныл, что уж слишком долго это тянется. Каюсь, был неправ. Товарный состав, в который мы погрузились вместе с пулеметами, тащился в два раза медленнее. В итоге добраться до места получилось лишь 31 августа. Последний день лета 1915 года – как же на самом деле немного времени прошло с момента моего появления в этом мире. И как же много успело произойти!

На вокзале нас встретил хмурый Котик, лично проверил бумаги, а потом дал добро на пропуск грузовых машин, чтобы доставить нашу добычу на аэродром.

– А все-таки я считаю, что пулеметы на аэроплан – это баловство, – проводил он нас, недовольно качая головой. И как будто незаметно улыбаясь. К чему бы это?

Впрочем, меня сейчас больше интересовали не тайны, а люди, о которых я чем дальше, тем больше думал. Вот вроде бы в своих делах я даже восхищаюсь нашим жандармом, но в чем-то еще... Даже лучшие представители этого времени что-то не спешат меняться и шагать в ногу со временем. Я целых двадцать минут радовался тому, какой я умный, сообразительный и умелый. А потом на подъезде к аэродрому увидел заходящий на посадку «Моран».

– А не слишком быстро он идет? – я не удержался и спросил у сидящего рядом Божича.

Сам-то я, привыкнув к предкрылкам, обычно сбрасывал скорость гораздо больше.

– Ветер сильный, – серб прищурился, тоже всматриваясь в полет.

В этот момент снизившийся «Моран» словно натолкнулся на встречный поток воздуха. Меня все это время судьба миловала от подобного, но тут я сразу вспомнил еще одну опасность, что ждет поверивших, будто познали небо, пилотов. Разная скорость ветра. На высоте она одна, у земли – другая. Ты идешь на посадку, ориентируясь на первую, а потом скорости, которой еще метром выше было достаточно, чтобы держаться в воздухе, начинает не хватать. Если этот момент еще и подловил самолет, когда тот задирал нос для посадки, считай, верная смерть. К счастью, пилот на «Моране» оказался опытным. Шел с запасом по скорости, а когда воздушные потоки у земли попытались его удивить, просто нырнул им навстречу.

– Хорошо, что не запаниковал, – выдохнул я. – Если бы задрал нос, пытаясь уйти на новый круг, то еще больше бы скорости потерял и...