Читать книгу "Крылатая война. 1915. Книга 2"

Я не продолжил, и так все было понятно.

– Ничего, граф знает, что делает, – довольно хмыкнул Божич.

Я хотел было спросить, как он догадался, что это именно Орлов, но тут и сам разглядел на борту «Морана» черную розу. После пойманной пулеметной очереди от Ночной Ведьмы сначала Гусев, а потом и граф тоже решили добавить себе на борта рисунки. Почему Орлов выбрал именно розу, да еще и такого цвета, не знаю – хорошо, что не лилию – а вот Гусев намалевал себе молоток. Я, если честно, тогда решил, что он связался с социалистами, но объяснение оказалось проще. Бывший спортсмен, как выяснилось, очень любил мифы, что греческие, что скандинавские, и ассоциация с богом грома показалась ему удачной идеей.

Я-то сам тоже задумывался о каком-то рисунке на свой «Ньюпор», но сначала было как-то не до того, да и идеи в голову не приходили. А после я и вовсе лишился «Десятки»... К слову, о своих самолетах. Мы заехали с нашей добычей прямо к краю взлетной полосы. Я даже успел показать Орлову большой палец до того, как он выбрался из «Морана», а потом... Увидел его.

Ворота нового проклятого ангара были широко открыты, чтобы удобнее работать при солнечном свете. А через них было прекрасно видно силуэт незнакомого самолета и три ползающие по нему фигуры. Я не вылез, а выскочил из машины и со всех ног бросился вперед.

– Иван Андреевич, с возвращением, – первым меня встретил Лукьянов.

Почти сразу показались головы Маркова и, что удивительно, Мамаева. Впрочем, я на них почти не смотрел: все мое внимание привлек мой новый самолет. Подарок от Котика и его департамента. Вот чего он так хитро улыбался при встрече: знал, что Эмилия уже привезла мою прелесть. Я мысленно попросил прощения за все плохое, что говорил, думал и делал в адрес жандарма, а потом прижал к самолету правую руку.

Теплый. «Бристоль МИК 1» то ли успел нагреться от последнего теплого летнего ветерка, то ли его сегодня уже заводили. Неважно, я просто думал, что он рад меня видеть. Если «Ньюпор» с двумя рядами крыльев и растяжками казался хрупким, то этот при одном только взгляде на алюминиевый обтекатель двигателя, наоборот, вызывал ассоциации со стрелой, готовой сорваться в полет. С ракетой, что поставит на колени земное притяжение и сделает то, что еще недавно казалось невозможным.

– Кажется, я придумал, какой сделаю себе рисунок, – тихо сказал я, продолжая гладить самолет. Свой самолет! – Как вам он?

Оторвавшись от своей прелести, я повернулся к улыбающимся технику и офицерам. Кто-то другой мог бы и пошутить над моими эмоциями, но эти прекрасно меня понимали. Еще бы, сами такие.

– Тут лонжероны из ясеня, – порадовался Лукьянов.

– На двигателе обтекатель, еще и растяжек нет – как же быстро он будет летать, – цокнул языком Марков.

– И вес! 480 килограммов! – Мамаев держал в руках небольшую брошюру, пришедшую вместе с самолетом. Кстати, я оценил, что он подхватил от меня переход на более современную систему мер.

– 480 – это пустой, – поправил летнаба Лукьянов. И ведь ни капли не постеснялся: поммех тоже от меня кое-чего набрался. – А взлетная масса получится уже около 700-750 килограммов, даже чуть больше, чем на том же «Ньюпоре», но... Летать он все равно будет быстрее.

– Что пишут? – заинтересовался я.

– Англичане уверяют, что разгоняли его до 185 километров в час, но нужно проверять.

Я хмыкнул: врут, наверно. Или в пикировании считали... Впрочем, «МИК» точно должен быть быстрее «Десятки» с ее 135 километрами. Все-таки одно крыло против двух дает определенные преимущества. Увы, будут и минусы.

– Что по маневренности?

– Кроме скорости англичане больше ничего не замеряли. Но если тут будет маневренность как у «Пули» Казакова, то выйдет радиус поворота процентов на тридцать больше, чем у «Ньюпора».

Я кивнул: как и ожидалось, не самая приятная новость. Но я сразу понимал, что под новый самолет нужно будет придумывать и новую тактику. Искать свои сильные стороны, свои маневры. Такова Первая Мировая: либо ты несешься вперед быстрее всех, либо... Тебя уже скоро сожрут.

– Что ж, тут точно есть с чем работать, – я радостно потер руки.

– Начнем прямо сейчас? – понял мой настрой Лукьянов.

– Конечно, – я широко улыбнулся. – Очень хочется проверить этого красавца в деле. Сначала как есть. Потом с доработками. И, наконец, с пулеметом!

Я выждал мгновение, давая всем осознать, что именно я сказал.

– С пулеметом?! – восторженный рев был мне наградой.

***

Искандер Камилевич Мамаев сам себя не понимал.

Есаул Ткачев согласовал отправку всех летчиков-наблюдателей на переобучение под новые самолеты. Лично у него после удачного полета с Крыловым даже появилась возможность выбора. Либо под Качу к Ефимову, либо в Гатчину к Кованько. Последняя и вовсе была мечтой уже столько лет, а он в итоге... Просто взял и написал прошение о разрешении пройти переподготовку прямо в отряде.

Такая глупость! Такой удар по будущей карьере, но в те мгновения его разум словно затуманился. И в Волковыск он возвращался, мысленно размазывая себя в лепешку за столь невероятную наивность. Если бы тогда у него появилась хоть малейшая возможность отыграть назад, он бы непременно ей воспользовался, но... В армии так не принято: был приказ – делай, сказал что-то – делай, начал делать – тоже делай. Иногда из этого выходили такие глупости, что рассказывать стыдно, но иногда только подобная упертость и позволяла превратить случайные порывы в поступки.

Мамаев поборол приступы меланхолии и «аглицкого» сплина, которые так и тянули его присоединиться к одной из офицерских компаний, столь весело проводящих вечера. Ему были бы везде рады, но вместо этого он пошел на взлетную полосу. Просто так, без всякой задней мысли, а потом, словно мотылек, свернул к единственному залитому светом даже вечером четырнадцатому ангару.

Именно так бывший летчик-наблюдатель и попал в компанию знакомых Крылова. Поммех Лукьянов сначала смутился, а вот корнет Марков, как будто бы что-то вспомнив, сразу спросил в лоб: пришел он сюда работать или отвлекать их. Нагло, неуважительно, но Мамаев, словно поймав волну, взял и кивнул. Непонятно, на какой из двух вариантов, но его поняли, выдали пилу и определили фронт работ.

Как оказалось, эта парочка пыталась воплотить в дереве какую-то неожиданную задумку Крылова. Лонжерон-короб! Удивительная идея, но что-то в ней точно было. Мамаев с радостью нырнул в изучение нового, добавив в общий котел пару свежих формул, что ему удалось найти в прихваченных еще из университета конспектов. Они считали, они пилили, они собирали... Потом проводили испытания, и результаты становились чем дальше, тем лучше.

А потом им привезли новый аэроплан Крылова, и пришлось начинать все сначала, пересчитывая все сделанное раньше под новую форму моноплана... Впрочем, уже зная, что к чему, они справились всего за ночь, и когда на следующий день к ним приехал сам хозяин «Бристоля», то Мамаев уже не мог дождаться, чтобы рассказать, сколько всего они успели довести до ума. Про полеты Крылова в Вильно столько слухов ходило, но и им будет чем похвастаться и удивить.

Разговор про пулеметы на какое-то время выбил Мамаева из колеи, но он взял себя в руки и все-таки подвел Крылова к собранному ими лонжерону.

– Короб? – тот сначала не понял, но уже через мгновение его глаза расширились. – Лонжерон-короб! Вы его все-таки собрали? Тесты проводили?

– Конечно! – Мамаев был очень горд. – Взяли размеры сначала «Ньюпора», потом «Бристоля», добавили формулу изгиба, что используют при расчетах мостов, заложили двойные перегрузки и провели статичные испытания.

Они успели больше, чем кто-либо мог сделать на их месте. Они не просто тыкались, перебирая варианты, они думали и создавали новые правила новой авиации. Но чертов Крылов в ответ на настоящее чудо сказал только два слова.

– И все?

Два самых обидных слова.

Глава 6

День приятных сюрпризов.

Возвращение, пулеметы, самолет... А тут еще мои старые товарищи довели до ума новый тип лонжерона. Ну, как они думали, довели. Мамаев так восторженно рассказывал об их творении, что я на самом деле ожидал чего-то невероятного и не удержался. Не стоило так разбивать чужие мечты, ну да... Иногда это тоже полезно. Главное, не останавливаться на разрушении, а вместе во всем разобраться с начала и до самого конца.

– Друзья, – я не сразу нашел, как правильно ко всем обратиться, но потом понял, что лучше этого слова просто нет. И я на самом деле мог его сказать. – Друзья, прошу прощения, если обидел, но, разрешите, я объясню, почему считаю, что в новом лонжероне нужно учитывать нечто большее, чем просто изгиб и перегрузку.

– Конечно! – корнет Марков сверкнул глазами, предчувствуя что-то интересное.

– Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же – это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

– Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, – Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. – Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

– Подскажу, – я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. – Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

– Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

– Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, – честно признался я. – Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

– Крутящий момент, – Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. – Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

– Хорошо. И еще?

– Есть кручение, есть упругость... – задумался Мамаев. – Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

– Прекрасно.

– А еще... Я только сейчас понял, – встрепенулся Лукьянов. – Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался – сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет... В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.

– Согласен, – я показал поммеху большой палец.

– Еще нужно будет пересчитать центр тяжести, – встрепенулся корнет Марков, не желая отставать от старших товарищей. – Его еще предкрылки нарушали, но не сильно, пулемет добавит – тоже вроде мелочь, но это дополнительная масса в носу аэроплана, рост инерции. Потом новый лонжерон, и как бы весь самолет не потерял управляемость.

– Очень хорошо, – я не удержался, и корнету достались сразу два пальца.

– Тогда... – Мамаев погрустнел. – Нам над новым лонжероном еще работать и работать.

– И это нормально, – утешил я его. – Вы же не собирались устроить промышленную революцию в отдельном авиаотряде всего за пару дней. Продолжим считать, пробовать, а там... Мне еще один самолет обещали отдельно от нашей разведки, так его и приспособим именно для испытательных полетов.

В голове крутилась какая-то важная мысль. Что-то еще критичное я упустил, не учел, но... Поймать ее так и не получилось. А тут Марков напомнил о пулемете, который в отличие от всего остального мы могли испытать прямо сейчас, и все сомнения были разом забыты.

– Сначала обычный вылет, – напомнил я.

– Но, может... – три щенячьих взгляда уставились на меня.

– Не может, – самому очень хочется, но... – Вы представьте, нам же, чтобы пулемет поставить нормально, нужно будет оценить, как он влияет на управляемость самолета. А как это сделать, если не знать, как тот летает без него?

– Только быстро тогда, – взял с меня слово Мамаев.

Да я и сам не собирался задерживаться. Завели самолет, прогрели... Сразу стал заметен очевидный плюс: у «МИКа» мотор в кожухе, так что плевки маслом на этот раз до меня не долетали. Взлет. Мышцы на руках напряглись, ловя равновесие. Если бы до этого не летал на «Фоккере» и «Моране-Пуле», можно было бы и понервничать. Все-таки самолет с одним крылом гораздо неустойчивее: другой центр тяжести, а еще на взлете ему как будто еле-еле хватает подъемной силы.

Понимая, что это прежде всего тренировочный вылет, я даже обошелся без крика. Просто проверил, как все работает. Набор высоты – чуть медленнее «Ньюпора». Боковые развороты: радиус больше, чем у «Десятки», но меньше, чем у «Фоккера». Все как в памятке. Элероны рулят. Горизонтальная скорость – машина летела на уровне немецкого самолета. А вот тут не хватает: я же говорил, приврали англичане. Пикирование? Я разогнал «МИК» сначала под углом тридцать градусов – нормально, потом сорок пять – тоже ничего, хотя крылья и начало ощутимо потряхивать.

Хотел проверить шестьдесят градусов, хотя бы сотню метров вниз, но, к счастью, вовремя вспомнил про резонанс. Его ведь можно словить и без всяких кустарных доработок. Кажется, что самолет раз выдержал скорость и угол, второй, начинаешь верить, будто так будет всегда, а потом ловишь его. Поток воздуха закручивает крыло, меняется угол атаки, меняется подъемная сила, крыло изгибается... И цикл начинается сначала, уже с большей силой.

– Ну как? – на земле меня уже ждали наши.

Я рассказал им про ощущения, сравнил самолет с будущими противниками в небе и дал ему самое честное описание.

– Нормальная рабочая лошадка. Ничего невероятного, но как самолет она работает, а уж как ее довести до ума – это уже наша задача.

– Как довести ИХ до ума, – заметил Мамаев, напоминая, что теперь с моими доработками будут летать еще как минимум он и Марков.

Что ж, тем больше причин сделать свое дело хорошо. Я сбегал к оружейному складу, где как раз приняли привезенные пулеметы, и получил свой «Льюис». Лукьянов уже укатил «МИК» обратно в ангар и принялся готовить деревяшки и прочие мелочи для его установки. Марков погрузился в расчеты места для упоров, чтобы нагрузка и вибрации шли поближе к центру тяжести самолета. Ну, а Мамаев сначала, как и я, убежал, а потом неожиданно притащил свой старый летный шлем. Я не сразу понял, что тот задумал, но летнаб быстро распустил его на полосы и передал их Лукьянову, чтобы тот использовал их в качестве прокладок и упоров для гашения вибрации.

Все, что мы обсуждали, говоря о работе над лонжероном в будущем, пошло в работу прямо сейчас. Иронично, но очень приятно.

– Подождите! – воскликнул я, осознав, как мы все ошиблись.

– Что?

– Я только сейчас понял, что все это время представлял себе пулемет над верхним крылом, как на «Десятке», но на «МИКе» нам придется ставить его прямо на фюзеляж. Выше же ничего нет.

– И что такого? – отмахнулся Лукьянов. – Добавим стойки, чтобы стрелял выше винта. В таком случае до него даже проще добраться будет. Для перезарядки или если заклинит.

– Центр тяжести вперед уедет даже без новых лонжеронов, – напомнил я. – После такого самолет постоянно носом клевать станет. И тут надо будет либо место пилота подвинуть назад, чтобы уравновесить, либо крылья вперед. Ну, или груз сзади, но так бесполезно тратить грузоподъемность точно бы не хотелось.

Мелькнула мысль, что можно будет еще поиграть с углом наклона крыла, но... Проверить его работу в отличие от банальной центровки на земле уже не получится. В общем, вместо пары часов установка пулемета затянулась почти на три дня.

Три чертовых дня мы считали, пилили. Потом я, отрабатывая движения при стрельбе из пулемета, вспомнил про лафет Фостера, и к работе с деревом добавился металл. Снова пришлось пересчитывать центровку, снова все разбирать, собирать, но... Когда 4 сентября в авиаотряд пришел приказ о новом срочном вылете, я был уже готов.

***

Божич жалел, что слишком уж много всего наговорил Крылову во время их поездки из Вильно. Ну и зачем тому было знать, как он переживал и что думал о смерти других пилотов-спортсменов? Тем более те дела уже давно остались в прошлом. Война показала, что без неба никак, и теперь на летчиках не экономят. Вон им даже пулеметы прислали почти по первому требованию.

Увы, после первого же вылета Божич чуть не отодрал эту машинку смерти от своего аэроплана и матом наорал на поставивших ее техников. Надо же было так постараться, чтобы не рассчитать и закрепить ее на несколько сантиметров левее центра «Морана». В итоге при взлете это оказалось даже удобно, а вот при посадке... Аэроплан клюнул носом раза в два резче, чем обычно, и окажись на месте Божича кто-то менее опытный, точно бы разбился.

Так вот Крылов, который в это время мучился на взлетной со своим однокрылым самолетом, все это увидел и предложил помочь. Его механик и место посадки пулемета рассчитал, и упоры поставил, и даже кожу под крепления подложил. Новый вылет, и к Божичу словно вернулся его старый добрый «Моран»: чувствовалась небольшая задержка при наборе скорости и при поворотах, но по сравнению с тем, что его чуть не убило, небо и земля.

Он тогда поблагодарил Крылова, а тот заявил, что они еще не закончили. Так к уже установленным деталям добавились крепления для спускового шнура, чтобы тот не потерялся во время маневров. Зеркала, чтобы враг не подкрался сзади. А еще прицел. Очень простой: никаких увеличительных стекол или разметок, как у артиллерии, всего-то стальной кружок, закрепленный под небольшим углом.

Подобные же системы поставили себе Марков и прикрепленный к их авиаотряду для переобучения Мамаев. Последнего на боевые вылеты еще никто бы не разрешил брать, но Лукьянов постоянно ставил его на облеты после той или иной доработки, и... Серб мысленно признавал, что недавний летнаб существенно прибавил в умении держаться в небе.

А вот кто совершенно не менялся, так это Крылов. Со стороны казалось, что его манера летать была все той же, что и в первые дни в Волковыске. В отличие от его аэроплана... Крылов добавил на него свои фирменные предкрылки, подвинул вперед целое крыло, совершенно не стесняясь улучшать заводскую конструкцию, а для пулемета установил какую-то стальную дугу. С одной стороны, понятно: ему нужно было как-то задирать тот выше винта. С другой, почему бы не использовать более надежную треногу?

Впрочем, так Божич думал только пока не увидел, как на эту дугу крепят «Льюис». Словно на рельсы. В обычном положении он внизу: в этот момент на нем можно или барабан с патронами поменять, или что-то еще сделать. А придет время боя – снимаешь стопор, поднимаешь пулемет специальным рычагом, снова закрепляешь. И вот он уже в боевой позиции.

В теории очень удобно, на практике... Сегодня они вылетают и наконец-то смогут узнать, чего стоила вся эта суета последних дней.

***

Лечу и злюсь.

Немного на себя, немного на Орлова. На себя – потому что не сразу вспомнил, как хотел поделиться с нашим авиаотрядом передовым опытом из Вильно. На Орлова – потому что, когда вспомнил, он от моего предложения просто отмахнулся. Мол, что ему чужие идеи, когда у него теперь пулемет есть. Вот прав был Ткачев, когда говорил, что вооружение самолетов принесет проблемы. Мозги от пулеметов у многих поплыли.

Тот же Божич приказал поставить свой пулемет помощнику механика, только-только приехавшему с учебы. Естественно, тот всего не учел, и серб чуть не навернулся. Себя он при этом виноватым совершенно не считал, и мне пришлось постараться, чтобы никто не пострадал. Ни недавний студент, который только на следующий день понял, что натворил, ни серб, ни остальные пилоты.

В общем, пулеметы всем поставили по уму, добавили зеркала – хотя бы с ними никто не спорил. Возможно, увидев пользу, народ уже скоро согласится и на мои лафеты Фостера для перезарядки. Но вот идею детально просчитать и прописать маршруты сразу же приговорили лишней тратой времени. Работу в парах – тоже в топку. Тут, впрочем, хотя бы была не наша вина. Это уже из ставки: сначала несколько дней молчали, а потом срочно потребовали проверить сразу шесть направлений, что с учетом количества пилотов давало не так много вариантов.

Я сверился с часами. Время полета – час десять, высота около тысячи метров. Направление – север. Да, с учетом линии фронта, теперь мы летаем не на запад, а туда. Как и в моей истории, немцы начали давить в сторону Вильно, но Радкевич, собрав все доступные ему силы 10-й армии в единый кулак, пока уверенно защищается. Кажется, он даже должен пойти в контратаку, но... Свенцянский прорыв снова заставит нас отступать. И самое обидное: название помню, даже город этот нашел на карте, а вот когда и как именно враг будет туда пробиваться – уже нет.