Читать книгу "Японская война 1904. Книга третья"

Ну вот, и опять придется больше думать. Но это когда вернусь, а пока…

– Спасибо, Вячеслав Константинович, – искренне поблагодарил я Плеве.

– Тогда ко мне не будет претензий, что вы не получите все 10 станций?

– Никаких. Вы дали вместо оставшихся восьми нечто гораздо более цельное. Информацию.

Плеве только хмыкнул – кажется, мое уважение к знаниям и интеллекту ему импонировало.

– Кстати, – я сообразил, что один вопрос у меня все-таки остался. – Если с радиостанциями все так сложно и все заказы расписаны на годы вперед, как вы умудрились достать даже эти два набора?

– Китайцы, – Плеве только рукой махнул. – Я предложил, они продали… Причем, кажется, не свои, но я даже вдаваться в эти подробности не стал. Сейчас при дворе Цыси слишком многие заигрывают с англичанами, так что, если ваши станции позаимствовали у новых союзников, то так даже лучше.

Министр хохотнул так искренне, что захотелось присоединиться, и я неожиданно понял, что он тоже чем-то похож и на Витте, и на великого князя Сергея Александровича. Просто действует со своим окружением немного по-другому…

Попрощавшись с Плеве и проследив, чтобы новые станции доставили к нашему составу, я решил довести до конца еще одно важное дело. Проверил, с собой ли подготовленные за последние ночи бумаги, а потом пошел к зданию прессы. Здесь, как всегда, был настоящий сумасшедший дом – все носились, спорили, даже кричали… Почему-то невольно вспомнился «Маугли», где говорили, что когда шакал впадает в бешенство, то даже тигр уступает ему дорогу.

Я тряхнул головой, прогоняя мысли о шакалах, и именно в этот момент меня приметил Чернецкий. Молодой человек сразу же бросил спорить со своим импозантным коллегой и подлетел ко мне, сверкая широкой улыбкой.

– Вячеслав Григорьевич, а я ваш комментарий про зверства японцев отправил в Москву, и его должны пустить в печать то ли сегодня, то ли завтра…

Я на мгновение растерялся. Не ожидал, что либеральной газете под патронажем кадета Милюкова будет интересно защищать царскую войну на границах империи. Определенно, они увидели в этом какой-то смысл, но какой? Разве что противопоставить меня остальным генералам, которые не особо спешат делиться информацией? Но оно им надо? Тем более когда есть более острые и интересные темы.

– Неужели ради такого вы даже на время оставите обсуждение Ляоянского бунта? – спросил я.

– Это не понадобится, – Чернецкий продолжал широко улыбаться. – Новости о нападении аж на двух министров и великого князя вызвали такой ажиотаж, что Павел Николаевич приказал увеличить тираж и добавить пару дополнительных листов.

– А господин Милюков решил собрать все сливки с этой ситуации, – я покачал головой. – Если не секрет, то что сейчас говорят в обществе о случившемся?

– Да как обычно, – Чернецкий махнул рукой. – Одни требуют всех к ногтю, другие рассуждают, до чего довели народ. И еще… Знаете, вам должно понравиться. Довольно популярно стало сравнение вас с Суворовым, Дибичем и Паскевичем. Мол, те трое усмиряли Польский бунт, а потом принесли славу русскому оружию. А вы усмирили бунт Маньчжурский, ну и насчет славы тоже есть наметки. Так как вам роль нового царского мясника, Вячеслав Григорьевич?

Улыбка, которая превращала все это в шутку, на мгновение пропала и тут же вернулась.

– Мясник – тоже важная профессия, – я не стал шутить в ответ, парировав максимально серьезно.

На мгновение повисла тяжелая пауза. Потом Чернецкий кашлянул и решил сменить тему:

– Кстати, я слышал, что ваш корпусной врач отправил какие-то свои записки в Московское физико-медицинское общество. Если это те самые наработки, из-за которых у вас в корпусе самая низкая смертность в армии, то почему не в столицу?

– Просто у доктора Слащева есть друзья в Москве, которые помогут с печатью, но… С чего вы взяли, что смертность у нас самая низкая? – я удивился не самому факту, а той уверенности, с которой говорил журналист. – Мне вот такие цифры не попадались, говорят, все посчитают году так к 1907-му, не раньше.

– А я не на цифры опираюсь, а на солдатскую молву. Коллективная мудрость, когда люди видят, как лечат у вас, как у других, а потом делают выводы. И если у сотен и тысяч людей они совпадают, то это точно не просто так. Понимаете?

– Вы про то, что эта мудрость может касаться и путей страны?

– А разве нет?

– Если бы все было честно, я был бы готов на нее опираться. Вот только если я сам точно никому не платил за слухи о лечении, то вот, например, господин Милюков вкладывает сотни тысяч рублей, чтобы через вашу газету влиять на умы. Чтобы эта коллективная мудрость опиралась даже не на слухи, а на их пересказ правильными людьми. Понимаете разницу?

– Мне кажется, вы просто демонизируете тех, с кем не согласны во взглядах. Если честно, я такое вижу довольно часто…

– Если бы демонизировал, разве бы стал с вами общаться? – я иронично поднял правую бровь. – Просто я стараюсь не делить людей заранее на плохих и хороших. Разве не мудрее вместо этого учитывать черты их характера, те самые, которые и хорошие, и плохие? Так сложнее, но… Жизнь сама по себе непростая штука.

– Вы… – Чернецкий только рукой махнул.

– И я тоже. Во мне есть как хорошее, так и плохое. И я предлагаю вам держать второе в уме, а насчет первого… Почему же не сотрудничать там, где наши интересы совпадают?

– И вы как раз насчет сотрудничества?

– Хочу предложить для печати свою статью, – я протянул Чернецкому плотно исписанные листы.

– Это же… – тот просмотрел бумаги по диагонали, но моментально уловил суть. – Вы написали про итоги сражения в Желтом море! И при этом… ругаете флот за отсутствие понимания современной войны на море. Разве вы сами недавно не сказали, что готовы ради власти стать хоть мясником? А тут фактически бросаете вызов очень серьезным людям.

– Я сказал, что вам не стоит делить всех на плохих и хороших. И я не разделяю взгляды господина Милюкова, но понимаю, что эта статья может показаться ему достаточно интересной, чтобы продавить ее появление. Несмотря на возможное сопротивление со стороны некоторых, как вы сказали, серьезных людей.

– И зачем это нужно вам?

– Понимаете, что мои мотивы будут отличаться от ваших? Очень хорошо! Я мог бы промолчать, но тут нет особого секрета. Просто я верю, что все это может закончиться еще более ужасной трагедией, и хочу ее предотвратить.

– Пустить кровь, чтобы вылечить болезнь?

– Вы не в первый раз выбираете красивые сравнения. Может, вам попробовать писать стихи?

Чернецкий ошарашенно замер и потом лишь рукой махнул. Вот мы и договорились – статью передадут дальше, а там посмотрим. Поможет мой анализ сражения в Желтом море с учетом пары выводов из будущего осознать ошибки, которые в 1905-м приведут к Цусиме, или же нет. В любом случае это все, чем я могу помочь флоту. А теперь можно полностью сосредоточиться на подготовке к сражению у Ляояна.

***

За следующие недели, казалось, все вокруг подвисло в напряжении. Новостей от Хорунженкова не было, и я разрывался между надеждой, что у них просто повредило передатчик, и худшим вариантом, что атака на Инкоу провалилась самым кровавым образом. 6 августа армия Ноги начала штурм Порт-Артура – навалилась всеми силами и, несмотря на все когда-то переданные подсказки, чуть не ворвалась в город прямо по центру. Но отбились, и теперь японцам как минимум месяц придется зализывать раны.

На юге все успокоилось, а вот у нас наоборот. С каждым днем напряжение все нарастало – причем не только для меня или остальных офицеров. Кажется, уже каждый солдат понимал: теперь судьба войны будет решаться у нас. Под Ляояном. Уже скоро, буквально на днях. И вот ночью 26 августа ко мне ворвался полковник Ванновский с сумасшедшими глазами.

– Японцы… – от волнения у него пересохло во рту и пропал голос. – Они завтра атакуют, и мой агент знает, где и как они нанесут главный удар!

Глава 6

Хикару Иноуэ сдавил в ладони горсть земли, выжимая из нее капли воды. Гораздо суше, чем было. Значит, уже скоро!

Вся 1-я армия Куроки уже давно вышла на позиции, но августовские дожди, накрывшие Маньчжурию с привычным для конца лета ожесточением, просто остановили войну. Нередким было зрелище, когда съехавшая с дорожной насыпи телега проваливалась в землю как в болото, исчезая за считанные минуты. При такой погоде идти в наступление было категорически невозможно, но и затягивать войну было смерти подобно.

Иноуэ знал, сколько стоит его родине каждый день этого противостояния, а еще… Их подкрепления, застрявшие в этой слякоти, подтягивались с юга словно по капле. Русские же части, подъезжающие по железной дороге, копились гораздо быстрее. Еще неделю назад разведка доложила, что их набралось уже 140 тысяч33
  Японская разведка ошиблась, не сумев посчитать отведенные Куропаткиным резервы. Так, в нашей истории до самого конца сражения японцы до последнего будут исходить из того, что они как минимум не уступают нам в силах.


[Закрыть], столько же, сколько и во всех японских армиях – а что будет дальше?.. Поэтому, как только земля начала просыхать, сразу стало понятно, что в ближайшие дни главнокомандующий Ояма отдаст приказ об общем наступлении.

Было немного обидно, что основной удар достанется армии Оку, но у их 1-й армии была своя важная задача – взять позиции за рекой Танхэ и растянуть позиции русских на левом фланге. Именно здесь напротив них расположились позиции 2-го Сибирского корпуса, того самого, что столько раз ускользал от них и столько крови попортил. Но на этот раз он, Хикару Иноуэ, точно нанесет поражение тайсё Макарову. Ученик превзойдет учителя! И пусть у них забрали довольно много пушек, это ничего не изменит.

Войны решаются не количеством орудий, а храбростью и решительностью солдат.

(Карта с движением отрядов как в нашей истории, но расположение корпусов скорректировали с учетом вмешательства главного героя)

***

– Георгий Карлович, добрый день, – я все-таки смог добиться, чтобы генерал Штакельберг принял меня вместе с Ванновским.

– Вячеслав Григорьевич, рад вас видеть, – мой бывший начальник выглядел бодрым и полным сил. Кстати, он тоже вспомнил, как полгода назад отправлял меня во 2-й Сибирский. – Скажу честно, не ожидал от вас таких успехов. Но рад! Очень рад!

– Я буквально на пару минут. Хотел передать вам последние сведения, добытые нашей разведкой.

– И зачем лично? Могли бы просто отправить адъютанта, вы же знаете, я всегда сразу просматриваю всю корреспонденцию.

– Слишком важные новости… И мне бы очень хотелось, чтобы вы отнеслись к ним предельно серьезно.

– Я вас слушаю, – Штакельберг нахмурился.

– Глеб Михайлович, говорите, – я повернулся к Ванновскому. Было видно, что полковник волновался, наверно, впервые в жизни добыв такие серьезные сведения, но держал себя в руках.

– Георгий Карлович, мои агенты получили информацию о главном ударе японцев! – выдохнул Ванновский. – Не скажу насчет пехоты и всего остального, но прямо напротив вашего корпуса они собирают почти 250 орудий!

Учитывая, что во всей японской армии насчитывалось около 440 пушек, эта цифра была еще внушительнее, чем можно было подумать. Однако Штакельберг не спешил впечатляться.

– И почему вы говорите это мне, а не главнокомандующему?

– Мы доложили Куропаткину, – пояснил я. – Но он сомневается, что враг станет так оголять все остальные направления. Думает, что все это не более чем дезинформация.

– А вы?

– А я уверен, что добытые полковником Ванновским сведения верные.

– И как именно вы их добыли? – Штакельберг еще сомневался, но хотя бы пытался разобраться, что к чему.

– Вчера был сильный северный ветер, – глаза Ванновского сверкнули. – Мы воспользовались моментом и пустили в ночи лодки по Танхэ. Против течения, но по ветру – было рискованно, и все же у нас получилось. Обе плоскодонки прошли мимо японских позиций без единого звука, а потом ефрейтор Уткин смог осмотреть вражеские тылы в бинокль. Информацию передал почтовым голубем со специальной отметкой и шифром, так что не сомневайтесь. Чужой бы так обмануть не смог.

– Значит, 250 пушек… – Штакельберг подкрутил усы. – Будет непросто, но мы не сдадимся.

Кажется, нам все-таки поверили, а дальше пусть все будет, как будет.

***

Не помню, когда точно началось это сражение в нашей истории – в этой же мы не дали японцам обрести полную уверенность в своих силах, и те точно спешили. Еще в ночи под самое утро наблюдатели заметили движение вражеских колонн. Естественно, те шли так кучно только вдали от линии фронта. На расстоянии в полторы тысячи шагов колонны разбивались на роты, взводы и отделения, а дальше передвигались уже россыпью.

Пушки тоже показывались, но небольшими группами, поддерживающими атаку пехоты – не больше. Я ждал натиска, того самого огневого вала, в котором мы убеждали Штакельберга, но его не было. Следующие три дня японцы лишь методично пробивали наши дальние позиции, пользуясь тем, что никто не собирался стоять на них до последнего. Перестрелка – отход, еще перестрелка – еще отход, и так по кругу. Иногда вместо отхода тот или иной батальон шел в контратаку, беря врага в штыки и отбивая позицию или же, наоборот, неудачно напарываясь на вражеский огонь и снова отступая, на этот раз с приличными потерями.

Вся эта мелкая возня чрезвычайно выматывала – хотелось прекратить ее, нанести решительный удар, разметать врага, который словно сам не мог поверить, что ему полностью отдали инициативу. Но каждое утро каждому корпусу, дивизии и полку приходили приказы от Куропаткина: позиции удерживать, по возможности наносить врагу урон, но в серьезный бой не вступать и отходить к основной линии укреплений. Раздражало. И единственное, что помогало с этим раздражением справиться, так это мысль о том, что японцам сейчас тоже непросто.

А потом наступило 30 августа. Началось оно с огня 390 японских орудий. Да, даже не 250, а почти на сотню больше – Ванновский все же недооценил решимость Оямы собрать почти всю свою артиллерию в единый кулак. Казалось, все позиции Южного отряда Зарубаева залиты огнем, но…

– Суматов передает, – доложил приставленный к моему штабу Чернов. – Да! Генерал Штакельберг успел отвести силы в укрытия! Переждут вал, а как придет время, встретят идущую за ним атаку.

Я выдохнул – пусть с опозданием на несколько дней, но пока все шло по плану. Прежде всего работали наши радиостанции, две из которых я отправил в центр и на правый фланг. Не мое, конечно, дело лезть на чужую территорию, но и Штакельберг из 1-го, и Иванов из 3-го корпусов были только за, чтобы знать, что творится на других участках фронта. Проводная связь же была только с главным штабом Куропаткина, а так мы на своем уровне состыковались и были готовы в случае чего поддержать соседей по флангам.

– Господин полковник, – капитан Лосьев на мгновение оторвался от карт и посмотрел на меня. – А то, как работают части Штакельберга – это же ваша тактика, которую вы использовали при сражении на реке Ялу?

– Похоже, но… Это не моя придумка, все давно есть в предписаниях по армии, так что генерал Штакельберг не повторяет, а просто хорошо делает свою работу. Причем отмечу, что дополнительные переходы и линии окопов для всех этих маневров он начал готовить еще месяц назад.

– Враг выдвинул вперед две дивизии, 3-я Ошимы и 5-я Уэды, – Чернов продолжал снабжать нас новостями с позиций Южного отряда. – 6-я дивизия начала обход нашего правого фланга и… – голос Чернова дрогнул. – Там не скосили гаолян!

Гаолян к концу лета достиг в высоту почти двух с половиной метров и мог скрыть не то что дивизию – целую армию. Японцы этим воспользовались – я на мгновение сжал кулаки, ожидая чего-то страшного, но… Кажется, Штакельберг не столько ленился, сколько заготовил для врага ловушку: подходящие отряды встретили огнем пулеметов, и 6-й дивизии не осталось ничего другого кроме как остановиться и начать окапываться почти на открытом месте. Если бы не подавляющее преимущество японцев в артиллерии на этом участке фронта, то можно было замахнуться на полное уничтожение подставившегося отряда. А так… Немного пустили кровь, и ладно.

– И почему главнокомандующий ничего не сделал, мы же предупреждали об этих пушках?! – выругался кто-то из адъютантов. Вот только…

– Он сделал, – опередив меня, заметил Брюммер.

До этого молодой штабист сидел с Городовым, выслушивая донесения от наших связистов при батареях, нанося на карты углы и сектора обстрелов вражеских отрядов и орудий. Но тут оторвался и выдал длинную речь о том, что никогда нельзя на сто процентов полагаться на разведку. Даже сейчас Ванновский вроде бы и верно всех предупредил, но ошибся на три дня и пушки в главном отряде не совсем точно посчитал.

– А главное, что можно сделать, чтобы противостоять такой прорве орудий? – продолжал Брюммер, – Поставить против них столько же своих и устроить артиллерийскую кровавую бойню? Можно было бы… Вот только японцы бы на нее не пошли – пользуясь тем, что инициатива у них, просто бы перетащили свои батареи на другой участок фронта и пусть позже, но начали бы атаку только там, где слабо.

– А мы бы не перетащили? – не согласился адъютант.

– Могли бы. Вот только время атаки определяет тот, кто нападает. И японцы просто продолжили бы маневры. Такова правда войны: у одного окопы, у другого маневры. Не бывает так, что сразу все на твоей стороне.

– И поэтому Куропаткин распределил орудия ровно по всему фронту? То есть, пока враг где-то не втянется в бой, нам тоже нет смысла подтягивать резервы. И что же, ничего нельзя сделать?

– Одно было возможно, и Куропаткин это сделал, – где-то вдалеке раздался басовитый гул. – Подтянул на это направление наши тяжелые пушки, и теперь те по чуть-чуть, но разбирают те японские батареи, до которых могут дотянуться.

Я согласно кивнул – действительно, тут не могу не согласиться. Куропаткин нашел тому десятку тяжелый орудий, что успел привезти под Ляоян, лучшее применение. А так и силы японцев прореживаем с безопасного расстояния, и настроение портим. Все-таки одно дело честный бой, тогда и потерпеть можно, и совсем другое – когда тебя безнаказанно расстреливают издалека без шанса ответить. К такому мало кто отнесется с пониманием.

Впрочем, несмотря на все маневры, Штакельберг тоже нес потери, и было непонятно, кто дрогнет первым. К счастью, Куропаткин решил не рисковать и двинул в сторону 1-го Сибирского усиление из своего резерва. И пусть 10-й армейский корпус не смог особо помочь огнем, зато добавил уверенности, и это окончательно лишило японцев надежды на успех.

Примерно так же, не очень удачно, прошло наступление и против 3-го корпуса Иванова. Вернее, началось все довольно неплохо для японцев: местность в этой части Ляояна была гористой, и враг смог подобраться к передовым позициям почти вплотную. Причем неожиданно! Если Штакельберг успел встретить подобную атаку пулеметами, то тут наши просто оказались не готовы.

Когда Чернов дочитал только эту часть сообщения, я невольно вспомнил Ялу. Очень похожая ошибка! Тогда японцы точно так же подошли снизу, накопились и одним рывком захватили Тигровый остров. Но с 3-м корпусом вышло немного по-другому. Как говорится, когда не работают планы, всегда есть место подвигу.

Три японских батальона ударили в штыки по одному, и казалось бы – без шансов. Но тут свою роль сыграли опыт и… размеры. Более высокие и сильные русские солдаты не дали себя рассеять, а потом массой, штыком и крепким словом вынесли самураев со своих позиций. Еще и дали несколько залпов им вслед. Чуть правее вперед были брошены гвардейские части 1-й армии Куроки, но тоже без особого успеха. Впрочем, они и не старались атаковать: просто вышли на новые позиции и начали окапываться, словно всем своим видом намекая, где завтра будет главный удар.

На этом первый день сражения подошел к концу. И если 17-й корпус с нашего фланга хоть немного поучаствовал в сражении, то вот мы фактически весь день простояли без дела.

– Эх, надо было самим идти в атаку, раз японцам на всех сил не хватило! – Шереметев даже выругался, когда вместе с заходящим солнцем начали откатываться и японцы.

– Приказ, – напомнил я о Куропаткине.

– Когда мы были в походе сами по себе, было проще, – Степан Сергеевич только рукой махнул.

И надо сказать, многие из моих офицеров были с ним согласны. А вот я… Я начал понимать нашего главнокомандующего. Несмотря на его политические мотивы, действовал он вполне грамотно. Да, пока без громких побед, и лично я был не согласен с тем, что Куропаткин сейчас гнал на фронт как можно больше солдат в ущерб патронам и снарядам, но вот остальное… Маневр с тяжелой артиллерией был неплох, заготовленные позиции – даже хороши, а то, что больше ни один командир не думал размещать солдат и пушки на открытом месте, было и вовсе великолепно.

А тут еще и Ванновский рассказал об одной интересной схеме по его ведомству. Как оказалось, после первого натиска на корпус Штакельберга, когда на них обрушился огонь почти всех вражеских пушек, Куропаткин отдал приказ о начале эвакуации имущества. Его провели по канцелярии, в поезда даже начали грузить какое-то зимнее барахло и… Кто бы и где бы в городе ни работал на японцев, он такую активность пропустить не смог. Послание о панике в тылу и готовности отступать ушло в штаб Оямы, и тот же Оку вместо того, чтобы отступить уже через час, когда стало понятно, что его атаку отбили, продолжал тратить силы и людей до самого вечера.44
  В нашей истории тоже был этот приказ. И до сих пор непонятно, то ли Куропаткин на самом деле испугался и был готов отступать уже через час, то ли все же версия Ванновского тоже имеет смысл.


[Закрыть]

Теперь главное, чтобы мы сохранили взятый сегодня темп, вымотали японцев еще больше, а потом не испугались нанести удар. И вот насчет того, что русская армия окажется способна на последнее, я сомневался больше всего. Тут и опыт из моего времени, и политики, которые не хотели бы столь явного успеха, а еще… Ну, не хватало Куропаткину уверенности в себе, в армии, что точно выполнит его приказ. Возможно, если бы он хоть раз победил, то…

Я не успел додумать, когда в штаб влетел поручик Огинский. Адъютант Куропаткина был взволнован – кажется, ему тоже пришлось сегодня понервничать. Быстро поздоровавшись с остальными, он резким шагом подошел ко мне, а потом протянул запечатанный конверт.

– Приказ на следующий день от главнокомандующего, – отчеканил Огинский, а потом добавил еле слышно. – Отдельно просили передать для вас… Используйте эту возможность с умом.

Ничего больше не говоря, Огинский развернулся и поспешил дальше. Ну точно, у него еще немало мест, куда нужно донести приказы. Я разорвал конверт и прочитал послание вслух.

– Завтра, 31 августа, продолжать отстаивать занятые позиции. При этом не ограничиваться пассивной обороной, а переходить в наступление по усмотрению командиров корпусов, где оно окажется полезным и возможным… – я опустил бумагу.