Читать книгу "Душа имеет форму уха"

– Видал, как на тебя эта девка смотрела? – спросила Надя, когда они вышли на улицу.

– Какая девка?

– Эх ты… красивая, между прочим.

– А ты на бейджики обратила внимание?! “МПМ”! Знаешь, что это?

Надя покрепче взяла его под руку и поглядела заманчиво снизу вверх. Абсолютно до фени ей было, что там у кого-то на бейджиках. Важно было одно: три вечера впереди. И два дня. И три ночи. Или хотя бы две. Всё случится. Всё сбудется.

4

В рекламном буклете упоминался “пейзажный парк”. Надино воображение рисовало геометрические деревья, под ярким солнцем – круглые и пирамидальные тени…

На самом деле – сырой мусорный лес, ближе к корпусу кое-как прореженный и расчищенный, а чем дальше, тем более непролазный. Дорожка вдоль сетчатого забора обросла мхом, Надя шла словно по ткани.

– “Эм” – “ментальное” что-то, – говорил Митя. – “Пэ” – не помню, “проекция”? Вроде проекция… Был грандиозный скандал с Минобороны, ты не читала? Большие статьи, целая серия, на “Медузе”^*, везде…

Вот ведь как удивительно, – думала Надя, вполуха слушая Митину болтовню. По сути, мало знакомый ей человек. Она даже не знает, он подрабатывает где-нибудь – или только сдаёт бабушкину квартиру. Всего полтора месяца они вместе… И даже не сказать “вместе”. То вместе, то нет. А вот на ощупь – даже сквозь её плащик и через эту его бекешу – как будто родное, будто полжизни прожили, и ещё много лет впереди, лишь бы не отрываться… И – не умом, а тоже на ощупь – странные, не испытанные раньше чувства: и непонятная жалость к нему и к себе, и что-то тянуло внутри, как тоска, и хотелось сердито встряхнуть его или стукнуть…

Митя что-то сказал, во что Надя не вникла, смысл от неё ускользнул, но внутри отозвалось эхом, причём неприятным.

– Неинтересно? – спросил Митя с некоторой обидой.

– Почему? – встрепенувшись, соврала Надя. – Я слушаю. – И механически повторила последние прозвучавшие перед этим слова: – Операции на душе… – Тут и смысл дошёл до сознания. – Ой-ё-ёй, как это “операции на душе”?!

– Да бред, конечно. Жулики. Как сайентологи, или эта была, “Диагностика кармы”, или воду ещё заряжали… Сейчас… – Он достал телефон и потыкал кнопки. – Не грузится. Я надеюсь, хотя бы внутри у них вайфай есть?.. В общем, насколько помню, эти жулики, “МПМ”, якобы обнаружили, что душа… Они называют другими словами, вот это “ментальное” что-то, “проекция”, кажется – но по сути, конечно, душа – испускает какие-то волны в определённом диапазоне, сколько-то герц, мегагерц – физически! И они якобы научились их вычислять. Там вся фишка именно в вычислениях. Как с биткоинами. Тоже масса компьютерной памяти, чтобы сделать анализ всех этих колебаний, построить картинки – условные картинки, схемы – и потом у них какие-то специальные волшебные палочки – нет, серьёзно! – типа стилосов специальных, они этими палочками по экрану водят, и что-то якобы происходит. Вплоть до того, что рак лечат… Ну бред?

Надя сморщила нос и головой помотала, изобразив недоверие. Она ничего толком не поняла, кроме того, что Митя относится к жуликам саркастически – и продемонстрировала солидарность.

– Конечно! – Митя обрадовался её поддержке, что и требовалось. – Но не просто бред, а высокотехнологичный. Энергоёмкий. Там, тоже как с биткоинами, нужна масса электроэнергии. Энергетические вампиры.

– А на вид такие приличные…

– Так жулики и должны выглядеть максимально прилично. Иначе кто им поверит. Но с чего весь скандал? Они как-то пролезли в госпиталь Минобороны. Там уже лекарств нет, ничего нет – что не под санкциями, всё попёрли. Бюджет, естественно, засекречен, но добрые люди взломали внутреннюю переписку – и обнаружили строчку в бюджете: вместо нормальных лекарств, обезболивающих и так далее, “МПМ”. То есть практически на шаманов. В бубен бить…

– На вампиров.

– Ну да!

– А мы от них спрячемся, – многообещающе шепнула Надя.

– Не знаю… я бы, наоборот, пролез послушать, как они там общаются между собой. Раз уж так повезло, попали… на бал вампиров…

Надя рада была, что он в приподнятом настроении (Митя нередко бывал, как он сам недавно сказал, “вялкой”, печальным и сонным, и тогда Надя чувствовала себя беспомощной).

Чуть-чуть было досадно, что Митя даже не попытался за них заступиться перед повелительницей бухгалтерии. Можно было бы возразить, например, что вампиров целая делегация, а мы вдвоём – оформите нас без очереди, отдельно? А он сразу сдался… Значит, может лапки поднять и в какой-то другой ситуации, более важной…

С другой стороны – не всё сразу. Ну да, не от мира сего. Зато на девок не обращает внимания. На чернобровых… Ишь как, прямо с ходу нацелилась…

Только здесь Надя вспомнила, что полтора месяца тому назад их с Митей роман начался в ситуации – даже не то что похожей, а идентичной, точь-в-точь. Разница заключалась лишь в том, что девица увидела Митю впервые, а Надя – после долгого перерыва.

Надя тоже стояла за стойкой в своём МФЦ. По статусу, квалификации, выслуге лет она могла отказаться от этой повинности. Однако время от времени, чтобы не закисать, вставала за эту первую стойку, в которую упирались входящие: на внутреннем языке называлось “входная группа” – или просто “стакан”. На людей посмотреть, как говорится, себя показать.

К вопросу о любви с первого взгляда.

Надя точно запомнила дату и даже время – 13 августа, 19:40, за двадцать минут до закрытия: Митя вошёл со своей странной тросточкой – и застыл.

Позже, в зависимости от Надиного настроения, эта его манера то умиляла её, то ужасно бесила: не доесть последний кусок, не договорить фразу, залипнуть на полуслове, на полушаге – и ни туда ни сюда. Прочие опоздавшие жители-заявители шмыгали мимо, а он стоял себе и созерцал – не её и не что-то конкретное, а вообще.

Этот кадр сохранился в Надиной памяти так: всё вокруг размыто в движении, а Митя в центре – один-единственный чёткий, во всех деталях.

Прежде всего – глазищи. Ресницы, длиннющие и густейшие, как у маленького ребёнка. Из-за этих ресниц Митины глазки тоже казались детскими, беззащитными… Что может быть опасней?

Ну и всё остальное – свободно, ярко: рубаха какая-то размахайка; шевелюра упруго-курчавая, как ореол, а на тёмно-каштановом фоне – несколько седых проблесков…

– Господин… если не ошибаюсь, Царевич? – сказала Надя со своего места в “стакане”.

Он вздрогнул, даже рот приоткрыл и уставился, не узнавая.

В этот момент Надя чуть усомнилась в выбранной тактике. Сейчас она была пусть незначительным, но представителем власти, а когда власть тебя окликает по имени, это мало кого вдохновляет и расслабляет. Однако идти на попятную было поздно.

– Дмитрий… – Надя сделала вид, что пытается вспомнить отчество, которого никогда и не знала. – Дмитрий…

– Алексан-нч, – промямлил Митя и почему-то протянул паспорт (без обложки, с замявшимися уголками страниц). Кольца на правой руке не имелось.

Наде вовсе не следовало проверять паспорта заявителей, её задача была: прояснить ситуацию и распечатать талончик – но раз уж вся информация оказалась буквально у Нади в руках, грех было не воспользоваться.

Александрович, правда.

Родился в Москве.

Старше неё на шесть лет… даже почти на семь (вскользь успела подумать: хорошая разница).

Прописка? Какая-то Селигерская, это, кажется, север. Не их район точно. Тогда понятно, почему за восемь лет, сколько Надя работает, ни разу не пересекались.

Женат всё-таки, эх… Но кольца-то ведь нет?

На всё про всё Наде потребовалось секунд семь-восемь, не больше. Листая паспорт, она прямо-таки лбом чувствовала, как он пытается разгадать, откуда ей известна его фамилия.

– Нет, но мы абсолютно точно где-то с вами встречались… – Он мучился, хорошо. – Знаю! Опалиха?

Надя понятия не имела, что за Опалиха. Горнолыжный курорт, вроде Яхромы?

– Как же так… Мы же определённо знакомы…

– С каким вопросом, Дмитрий Александрович? – Наде, кажется, удалось соблюсти баланс между игривостью и прохладой. Ей помогала корпоративная форма: бежевая жилетка была похожа на рыцарскую кирасу.

– Да вот как раз… разводиться пришёл.

“Как раз”, смотри какой деловой…

У любого другого это вышло бы грубо, с места в карьер. А у Мити – то ли благодаря ресницам? – доверчиво. Сразу хотелось его оградить от формального агрессивного мира.

– К сожалению, только по предварительной записи. Видите кьюар-код? Давайте я помогу…

Не было ничего необычного в том, что дежурная из-за стойки вышла к жильцу-заявителю, чтобы помочь сосканировать код (листочек с кодом был вставлен в прозрачный файл, этот пластик отсвечивал) – и бок о бок заполнить анкету. Тем более перед закрытием: очереди перед стойкой не было, никто не ждал.

Когда Надя дежурила, она делала так постоянно. За восемь лет в МФЦ изучила все хитрости-тонкости назубок, ей нравилось выручать, проявлять компетентность. Собственно, в этом и заключалась работа “на входной группе”.

Но в этот раз она ощущала на себе всю одежду, юбку, колготки и туфли на каблуках, и каждое место, где кожа соприкасалась с юбкой и белой жёсткой рубашкой. Митя вёл себя вежливо, старался опускать очи долу, но Надя чувствовала, что он смотрит на её юбку и туфли. Она надеялась, что не слишком краснеет…

Нет, конечно, “с первого взгляда” – неправда. И первый взгляд, и второй, и тридцатый – по крайней мере, с Надиной стороны – случились давным-давно, лет двенадцать назад.

Когда-то они учились в одном и том же техническом институте – на “Юго-Западной”, недалеко – Надя на первом курсе, а он на последнем. В течение года, покуривая на ступеньках (тогда все покуривали), Надя засматривалась на глазастого бородатого (тогда у него была круглая борода, и шевелюра была ещё буйнее и гуще). Назвать это влюблённостью было бы сильным преувеличением, но уже тогда ей казалось, что он в центре кадра, а остальной мир вокруг – не в фокусе.

Знакомы они, строго говоря, не были… Но почему он сказал “я вас знаю”? Просто заигрывал? Или действительно вспомнил? Может быть, всё-таки замечал краем глаза?..

И вот вопрос: от кого из сокурсниц Надя узнала его фамилию?

Не от Ируна ли?..

Фамилия – как одёжка, по ней встречают. Бывают фамилии, как мешковатые куртки; бывают приталенные пальто. Фамилия отчима, которую взяла мама – и которую, соответственно, Надя всю жизнь носила, – казалась ей дешёвенькой обдергайкой, вроде пуховичка или даже потрёпанной телогрейки.

Фамилию бородатого парня, курившего на ступеньках, дети наследовали бы как титул. А если повторить быстро, несколько раз, получалось что-то почти заграничное: “Надя Царевич”, “Надица Ревич”.

При случае хорошо было бы познакомиться… но за год случая не представилось. Митя закончил последний курс и исчез.

А на втором курсе, после прогулки по льду, Надя влюбилась в будущего отца Анечки, на третьем ушла в академ, родила… С Ируном, кстати, произошло то же самое годом раньше. Вот только Ирун в итоге восстановилась – перешла на вечернее, на заочное, и всё же вымучила диплом, – а Надя так и не собралась.

И, конечно, думать забыла про этого Митю Царевича. Ну, может быть, пару раз…

5

После службы Надя переоделась и вышла на улицу, Митя был тут как тут:

– Позвольте я подвезу вас?

Стоянка была, как обычно, забита машинами, Надя ещё не знала, какая Митина, скользнула взглядом по длинно-сизому обтекаемому крылу.

– Куда? – улыбнулась Надя. Она была на пороге работы (в прямом смысле слова), поэтому некоторая авторитетная снисходительность ещё реяла, овевала её, не рассеивалась вконец. Но внутри зрела паника.

Надя – в – форме и Надя – в – обычной – одежде, как у Довлатова Борька трезвый и Борька пьяный, не были даже знакомы между собой. Например, на работе Надя купалась в бюрократическом море, ныряла и кувыркалась в нём, как дельфин, – а в своей собственной жизни терпеть не могла бумажки, они на неё наводили тоску.

– Куда угодно. Домой?

– А я здесь живу. Вон мой подъезд.

Получилась заминка.

Надя хотела было добавить что-то вроде “только поэтому я в МФЦ” или “главное, что повлияло на выбор трудоустройства” (на самом деле, именно так и произошло), но получилось бы, что она стесняется своей работы, оправдывается… и ничего не сказала. Волшебство кончило действовать, словно вместе с рабочей формой она оставила в шкафчике семимильные сапоги. Или горшочек, который варил быстрые остроумные фразы.

– Хотя бы позволите до подъезда вас проводить?

– До подъезда…

И даже это слабое эхо прозвучало не так, как хотелось бы Наде, а холодней, равнодушней: мол, до подъезда куда ни шло, но не дальше.

– И всё же, откуда у вас?..

Ей показалось, что Митя тоже стесняется. Она же не знала, что он просто не даёт себе труд договорить: “…моя фамилия?”

– “Ухти-Тухти”.

Студентами они так называли свой непрестижный технический институт.

– Ах вот оно что!.. – Он вгляделся, пытаясь вспомнить… не вспомнил. – Но вы же не с моего курса?..

– Младше.

Всё, вот и дверь.

Сейчас уйдёт, подумала Надя, и её сердце упало.

– Слушайте! – вскричал Митя, словно его посетило внезапное вдохновение. – Ведь сегодня – тринадцатое августа? Сегодня пик Персеид! Это такой метеоритный поток…

– Я знаю про Персеиды. Ещё Дракониды, Лириды…

– О-го!..

– У нас был молодой физик. В школе. И астрономию вёл. Я до сих пор помню законы Ома. Для полной цепи. Для участка цепи. И все созвездия Северного полушария…

– Так давайте же понаблюдаем! За Персеидами. Только нужно, чтобы в глаза не светило… Я знаю! Здесь Тропарёвский лес в двух минутах. В этом году обещают сто метеоритов в час. Съездим!

– Когда, ночью? – пролепетала Надя и сразу же на себя разозлилась за тупость.

– Естественно. В астрономических сумерках. Лучше после полуночи.

– Мне на работу с утра.

– Ну хотя бы в одиннадцать, пол-одиннадцатого… Пока Луна не зайдёт, всё равно ничего не увидим… Когда у нас нынче заходит Луна? – Он достал телефончик, такой же дешёвенький, как у Нади, потыкал. – Двадцать два десять. Давайте заеду за вами в двадцать два двадцать… две? Тут рукой подать.

– Да я знаю…

Надя как-то внутренне ошалела. С одной стороны, это было безумие. Посмеяться, уйти. Но если уйти сейчас – он же потом не появится. Ты же этого и хотела? – спрашивала себя Надя. Когда ты окликнула его в холле, ты же хотела именно этого? Или чего?

– Договорились? Двадцать два двадцать две?

– Слушайте, ну как-то всё это… В лес с незнакомым мужчиной…

– Во-первых, это одно название – лес. Причём неправильное: Тропарёво вообще в другой стороне. На самом деле, конечно, парк. Какой тут на Ленинском может быть лес? Во-вторых, почему незнакомым? Мы вместе учились. Вам же всё про меня известно: имя, отчество, паспорт… Хотите, оставлю вам паспорт? Уверяю вас: я безопасный и безобидный, как… А я, между прочим, даже ваше имя не знаю…

– Надежда.

– Прекрасно. Это даёт мне надежду. В том смысле, что у меня есть надежда… Тьфу, тьфу! – Он довольно сильно шлёпнул себя по губам. – Простите! В общем, буду надеяться. Двадцать два двадцать две.

Надя собрала Анечку, покормила и отвела к Ируну.

Ирун жила через дом, в соседнем подъезде с Надиными родителями, да и вся Надина жизнь в основном умещалась между двумя станциями метро, “Юго-Западной” и “Проспектом Вернадского”.

Попили на кухне чай (Надя чай, Ирун кофе).

Они всегда выручали друг друга. Дружили почти уже двадцать лет, с тех пор, как Ирун с мамой сюда переехали и Ирун пошла в Надину школу. Всех предыдущих Надиных ухажёров Ирун знала наперечёт. Тем более что перечёт был недолог. Личная жизнь Ируна была намного насыщенней, Надя только диву давалась.

Но в этот раз Надя как-то ушла от уточняющего вопроса, сначала безмолвного, потом заданного напрямик. Ирун удивилась и даже слегка обиделась, но отступила.

Предугадать реакцию было нетрудно. “Старуха, ты охренела?” – сказала бы, при всей своей лихости и отвязности, Ирун. И была бы права: ночью в лес с мужиком, практически незнакомым?..

Ну вот не верилось Наде, что Митя, с его ресницами, с тросточкой, с Персеидами, способен на что-то плохое. Мягкий, интеллигентный, неприспособленный… Телефон не спросил.

И всё же…

Без двадцати одиннадцать она вышла. У подъезда стоял, мигая, крошечный драндулетик. Из него кое-как выбрался Митя, спросил, нет ли у Нади складного стула или раскладушки: смотреть-то надо будет на небо, вверх, и трудно будет стоять целый час или два с запрокинутой головой. А на голой земле, на траве – долго не просидишь.

– Хотя, в принципе, пенки достаточно…

Надя ещё больше насторожилась, услышав про раскладушку, ещё сильнее засомневалась в своём решении. Открыв перед Надей переднюю пассажирскую дверь, Митя нагнулся, подёргал и отодвинул сиденье, чтобы Наде было чуть попросторней.

Поехали. Те дома, в которых жили Надя, родители Нади, Ирун, стояли немного внизу, в овраге – и даже этот сравнительно плавный подъём из двора на улицу Удальцова машинка преодолела с натугой, вздрагивая и гудя. И у Нади внутри точно так же нехорошо вздрагивало и гудело.

Поездка действительно заняла не больше пяти минут. Митя пересёк улицу Лобачевского и свернул на заправку. Остановился – не у самих этих баков с бензином, а сбоку. Вышли.

Напротив, через дорогу, и дальше, за перекрёстком, светились дома и торговый центр “Рио”. Там всё было хорошо.

А с этой стороны, впереди, справа, внизу – темнел лес.

Всю жизнь прожив в этих краях, Надя почему-то всегда ходила и ездила мимо этого лесопарка, внутри никогда не была. А, собственно, что ей было там делать? С коляской она гуляла вокруг Удальцовских прудов, а если надоедало – то за метро, в парке 50-летия Октября…

Заправка выглядела как сторожевой пост на границе. А заправщик в пожёванном комбинезоне – как последний живой человек, последний свидетель.

Митя выволок из багажника объёмистый, но очень лёгкий рулон, перевязанный посередине бечёвкой, ту самую “пенку”. И так, и эдак попробовал перехватить; под мышку рулон не помещался, Митя его подцепил за бечёвку. Надя подумала, что хорошо, рулон ограничивает движения, этому Мите будет труднее… труднее что? Наброситься на неё? Догнать, если она побежит? Но рулон же можно отбросить…

Кстати, где его тросточка?! Три часа назад была тросточка.

– А ваша тросточка?.. – спросила Надя, дрожа. (“Почему у тебя такие большие зубы?”)

– Обойдусь.

Значит, тросточка была только для виду.

Митя двинулся вдоль проспекта, Надя – следом за ним, на заклание.

Заправщик проводил их взглядом. Наде хотелось броситься к этому неприветливому заправщику и… что?

Или выбежать на проезжую часть, чтобы остановилась машина… и тоже – что?

– Где тут вход-то?.. – бормотал Митя.

Их отделял от леса овражек.

Наконец обнаружилось что-то вроде тропинки вниз, переброшенные через грязь доски, и впереди – кусты и деревья, а за первым рядом стволов – темнота.

Направо, налево вдоль края леса светлели какие-то колеи, но Митя двинулся в самую страшную глубь.

В городской обстановке, в квартире – Наде в голову не приходило зажигать лишний свет на кухне или в коридоре. Да и на улице вечером она себя чувствовала спокойно. А здесь было нечто совсем другое. Она боялась не Мити, а леса.

Сзади светились окна, фонари, фары, и там, где был свет, – была жизнь. Тропинка вела туда, где света не было, – там жизнь кончалась. Надю обуял древний, животный, нечленораздельный ужас.

Город был совсем рядом, но здесь пахло совсем иначе: мокрыми листьями, горькой корой, мокрой лесной землёй, словно свежей могилой.

Под подошвами чавкнуло, Митя зажёг лампочку в телефоне. Стало лучше… и хуже: ближние листья бросали тени на дальние, и те казались ещё темнее, мрачнее, чудилось, что кто-то движется совсем рядом, что-то капает и шуршит – и вот-вот набросится из чёрной чащи…

Надя догнала Митю, вцепилась в его рукав – не в руку, а в ткань. Митя остановился и сказал что-то, чего Надя не поняла:

– Семы, Звес, Най, Акась, Ся, Пей, А, А, Нанам…

Через секунду слоги кое-как соединились в слова:

– Всем известная Кассиопея. Она нам пригодится. Надо смотреть левей и чуть ниже…

Он потушил телефонный фонарик и поднял руку, показывая в просвет между деревьями. Небо было светлее, чем эти чёрные кроны. До Нади не доходило, что он имеет в виду, зачем туда надо смотреть.

– Оттуда как раз и должны лететь Персеиды…

Ах да. Персеиды… Она сюда забралась Персеидами любоваться. Дура!.. Вся грудь, голова, руки, ноги, живот – всё было до отказа заполнено ужасом перед тьмой, обступавшей со всех сторон.

– Если вам интересна была астрономия, вы знаете, что большинство названий – арабские… Золотой век исламской науки… – До Надиного сознания докатывались обрывки. – Полтысячи лет, с восьмого по тринадцатый век… Багдадский Дом мудрости… Вон, например, справа наверху – звезда Каф. Знаете, как переводится “Каф”?.. Ладонь…

Митя положил свёрток на землю и, повернувшись к Наде лицом, нащупал её ладонь.

– Вам холодно? У вас руки совсем ледяные.

Надя не могла выдавить из себя ни звука. Как будто в мозгу замкнуло и наступила кромешная темнота. Пробки перегорели. Всё перегорело дотла. Догола. Она была не способна уразуметь, чего ждёт от него: нападения? Или защиты? От страха хотелось плакать, но даже заплакать она сейчас не могла.

– А справа внизу – Шеда́р. “Шедар” значит “грудь”.

Надя ждала, что номер с ладонью будет продолжен – но нет, до груди не дотронулся… Но от ожидания, что дотронется, вдруг внутри у неё что-то переключилось. И так же судорожно, как при входе в лес она схватила его за рукав, Надя крепко прижалась к нему всем телом.

Конечно, он её поцеловал. У Нади внутри всё было стиснуто, глаза крепко зажмурены. Какие-то губы, зубы, язык, снова губы.

– Ты чего дрожишь? – спросил Митя вполголоса, по-человечески. – Холодно?

– Страшно… – проблеяла Надя.

– Не будем на звёзды смотреть? – спросил Митя.

– Нет… – Надю трясло и немного тошнило, она почти плакала и по-прежнему не понимала, что чувствует.

– Поедем ко мне? – сказал Митя, как показалось Наде, слегка дрогнувшим голосом.

И Надя, не соображая по-прежнему ни бельмеса, брякнула:

– Нет, ко мне.

Вот так, собственно, всё у них и началось.

6

– А сам-то ты испугался? Тогда, в лесу?

Надя не уследила, в какой момент растворился забор, мимо которого они с Митей брели по мшистой тропинке. Сейчас они вышли к лесному пруду с пятнами ряски, похожими на скопления звёзд. Начинало смеркаться: поблизости было светло, но на той стороне пруда глубь леса словно затягивалась тусклой дымкой, густела и цепенела.