Текст книги "Карельская сага. Роман о настоящей жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/karelskaya-saga-roman-o-nastoyaschey-zhizni-266814.jpg)
Автор книги: Антон Тарасов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Антон Тарасов
Карельская сага
© Антон Тарасов, 2013–2015
Книга первая
Большие корабли
Глава первая
IСколько себя помнил Кирилл, с мамой они всегда жили одни. Мама Лена, худенькая, бледная, едва сводившая концы с концами, ему об отце никогда не говорила ничего – ни хорошего, ни плохого и вообще не упоминала о его существовании. Только раз, когда его стали дразнить в детском саду и он об этом со слезами рассказал маме, она, вздохнув, попыталась его успокоить:
– Нет у тебя папы, Кирюш, нет. Вернее, он был, когда ты родился, но мы с ним оказались совершенно разными людьми и решили жить отдельно и забыть о существовании друг друга.
Такой ответ его обескуражил, впрочем, как и, наверное, каждого ребенка в пять лет обескуражил бы факт существования папы, который есть у всех, кроме него.
– Мам, он же есть, – Кирилл и не думал униматься. – Почему он никогда не приходит к нам, не играет со мной? Ведь у всех есть папа. Только у Кати Петровой папы нет. Он умер. Представляешь, мама?
– Кирюш, тебе сейчас сложно это понять, но когда ты вырастешь, ты сам сделаешь необходимые выводы. Так получилось, что у тебя папы нет. Но у тебя ведь есть дядя Саша, он же приезжал на прошлых выходных.
Кирилл задумался. С дядей Сашей ему было очень хорошо. Он катал его на машине – уже вряд ли кто скажет, какой марки она была, достоверно известно только, что очень старая. Дяде Саше «везло» на старые и ржавые машины. Случалось, что часто прямо на середине улицы машина глохла. Тогда дядя Саша, присвистывая, вылезал из машины, доставал из-под сиденья длинную металлическую ручку с изгибом, вставлял ее куда-то под капот и резкими движениями крутил. От этого машина ходила ходуном: Кирилл на заднем сиденье, привстав, чтобы в просвет между кузовом и поднятой крышкой капота видеть лицо дяди, заливался от смеха. Дядя Саша после нескольких поворотов ручки краснел, начинал утирать пот, но продолжал крутить дальше. Иногда рядом на тротуаре собиралась толпа. Ехавшие позади машины сбавляли скорость, чтобы объехать неожиданно возникшее препятствие.
– Эй, ты, мало каши ел? Давай, крути энергичнее, вот угораздило же прямо посредине проспекта!
Дядя Саша молчал и продолжал, тужась, крутить ручку.
– Выброси свой хлам, сдай на лом! – кричал, объезжая их, другой водитель на «Москвиче».
Наконец из глушителя вырывался громоподобный хлопок, двигатель заводился, толпа на тротуаре пугалась и начинала расходиться. Ей вдогонку следовала целая канонада хлопков. Кирилл весело прыгал на заднем сиденье и смеялся. Дядя Саша строго смотрел вслед разбредающимся прохожим.
– Ну что, малой, куда едем? – улыбаясь, спрашивал он, садясь в машину и пряча ручку под сиденье. – Да ты, вижу, развеселился? Всё, спектакль окончен, свечи малость пообгорели, бензин плохой.
Они ехали на набережную, если погода была хорошая, или куда-нибудь в центр города, оставляли машину, немного гуляли. Дядя Саша всегда кормил Кирилла мороженым, покупал его столько, что мальчик едва мог съесть всё. Мороженое быстро таяло, сладкие капли стекали по рукам, и Кириллу приходилось их время от времени слизывать. Совсем другое дело было, когда они шли в кафе. В металлическую вазочку влезало от силы три шарика мороженого. Их можно было есть не торопясь, смакуя.
– Ну что, малой, еще по одной, а? – дядя Саша весело подмигивал, и уже через несколько минут каждый из них уплетал следующую порцию.
Дома мама удивлялась, куда у Кирилла и у дяди Саши разом делся аппетит. Но такое бывало редко: дядя Саша приезжал к ним несколько раз в году, обычно на два-три дня. Он был двоюродным братом мамы Кирилла, когда-то они росли вместе, потом мама уехала в город, а дядя Саша отправился на Север на заработки. Там он и остался. Конечно, папу он Кириллу не заменял да и заменить не мог по той простой причине, что он был добрым, а отца Кирилл представлял непременно строгим.
– Был бы отец, он бы показал тебе! – строго говорила мама, когда Кирилл совершал что-то ужасное: опрокидывал баночку с тушью или крутил мамину печатную машинку.
Они жили в деревянном доме на окраине Петрозаводска. У них на двоих была маленькая комната на втором этаже. Кухня и туалет были общими для трех таких же комнат. Дом был старый, построенный после войны рабочими, вернувшимися с фронта и восстанавливавшими практически полностью сгоревший город. В их комнате пахло сыростью, зимой было холодно, к окнам со стороны комнаты примерзал лед. Кирилл любил растапливать его, прислонив палец к стеклу и стоя так минут пятнадцать.
Он ходил в детский сад с трех лет. Ему там не нравилось, и он исправно капризничал. Мама за это на него не сердилась.
– Пойми, Кирюш, другого выхода сейчас нет, – говорила она. – Мне не с кем тебя оставить. Соседка тоже пошла на работу, присмотреть за тобой и накормить тебя некому.
– А меня не надо кормить и не надо за мной смотреть, я ничего не натворю.
– Я знаю, что не натворишь, – мама отрывалась от работы, переставала читать или печатать и смотрела на него. – Но ты не прав, тебе надо хорошо кушать, чтобы вырасти и поскорее. Да?
– Да, – по-взрослому вздыхал Кирилл и снова усаживался перед телевизором, а мама углублялась в чтение или продолжала печатать.
Он быстро засыпал под стук печатной машинки. Только поначалу он кажется каким-то резким, заставляющим вздрагивать. Чтобы не шуметь, Лена ставила машинку на свернутое ватное одеяло. Машинка начинала стучать непривычно, по-особенному мягко, словно намекая: «Видишь, я стучу тише, поэтому закрывай поскорее глаза и засыпай».
Целых три года мама Кирилла исправно писала диссертацию – днем преподавала литературу в школе, успевая между уроками пробежать по магазинам и заглянуть в издательство, где подрабатывала переводчицей. Работы по переводу с финского было немного: какие-то объявления, аннотации. Она переводила на ходу, чтобы вернуться в школу, провести оставшиеся уроки, забрать Кирилла из садика и вечером после домашних хлопот углубиться в написание диссертации, строчка за строчкой, страница за страницей.
Часть их комнаты была завалена книгами. На рабочем столе стоял небольшой деревянный ящик, в котором по алфавиту были расставлены карточки с названиями книг. Как-то мама отругала Кирилла за то, что он их нечаянно перепутал:
– Я расставляла-расставляла, а ты взял и всё перемешал. Нет, Кирюш, это никуда не годится.
Кирилл понимал, что совершил то, чего совершать не должен был, но всё же уже ничего не мог с этим поделать и, сидя в кресле, наблюдал, как мама высыпает часть карточек на пол и ставит их по алфавиту обратно в ящик. Он хотел спросить, но не мог подобрать нужные слова: почему другие дети в детском саду живут в новых каменных домах с лифтами, в отдельных квартирах, без назойливых соседей, выбегающих из щелей в половицах муравьев. В теплых домах, где нет ни холода, ни дров, ни газовых баллонов на кухне. Где достаточно места и для кровати, и для стола, и для книг. И кухня отдельная.
Это была всего лишь мечта, не по годам взрослая. Кирилл хорошо помнил, как эта мечта исполнилась. Ему тогда было всего пять лет. Однажды Лена пришла за ним в садик очень довольная, и направились они оттуда не домой, а в кафе, то самое, недалеко от набережной, в которое его водил дядя Саша. Они ели мороженое, и мама как бы невзначай сказала:
– А знаешь, Кирюша, мы с тобой скоро переедем в новую квартиру, наша очередь подошла.
– Ура! – закричал Кирилл, вскочил с места и чуть было не перевернул вазочку с мороженым. – Это хорошо, мама, ведь хорошо?
– Хорошо, Кирюша, это очень хорошо.
Примерно через месяц они переехали в новый дом в другой части города. Квартира была маленькая, однокомнатная, с тесной прихожей и неудобным узким коридором, но отдельная. В доме, как и мечтал Кирилл, был лифт. Он работал настолько шумно, что звук двигателя и грохот открывающихся и закрывающихся дверей словно гром прокатывались по всему подъезду. Краешком из окна комнаты были видны верхушки деревьев через дорогу – с высоты пятого этажа другие дома казались лилипутами. А из окна кухни можно было разглядеть Онежскую губу и небольшой островок на ней, заросший березняком. Изредка мимо него чинно, не торопясь, проходили теплоходы, еще реже – баржи с лесом и песком: Кирилл представлял себя на борту, как он отдает команду «Право руля» или сам крутит штурвал, и огромная груженая махина слушается его.
Кирилл любил прислоняться к этому окну и смотреть вдаль, на поблескивающую в лучах дневного света воду, светящуюся будто изнутри, из неведомых голубых недр. Стекло не нужно было очищать от наледи и испарины, как в их комнате в старом деревянном доме. С наступлением зимы на губе встал лед, белый, сверкающий.
Вечерами Лена с особым рвением работала над диссертацией, то и дело отрываясь, чтобы найти на стеллаже, для которого нашлось место в новой квартире, какую-нибудь книгу или покопаться в коробках с картотекой. Она стучала на машинке до самого утра, когда понемногу светало и нужно было ставить чайник и будить Кирилла. Кириллу стук машинки нисколько не мешал спать – даже наоборот, под него спалось лучше. Кирилл не считал дни, недели, месяцы, страницы, а Лена считала. Ровно два месяца и два дня на подготовку текста и перепечатку четырех экземпляров толстенной диссертации. Когда она справилась с этим, то почувствовала огромное облегчение, будто вся задача вмиг разрешилась.
Предстояло еще много работы, но за нее предстояло получить причитающееся достойное вознаграждение: работа в университете, спокойная, без беготни из школы в издательство и обратно. Кирилл к тому времени должен был пойти в школу. Лена цеплялась за эту ниточку, чувствуя, что другой может и не быть. Это заставляло ее бессонными ночами вглядываться в расплывающиеся строчки книг, делать пометки на картонных карточках и, превозмогая себя, нажимать клавиши машинки и двигать каретку.
Кирилл плохо понимал, что происходит. Мама выглядела усталой, ей было не до игр, не до телевизора, который на новоселье подарил им дядя Саша, – небольшой цветной «Электроника». Скромный ужин – и снова за работу. С утра – скромный завтрак и на работу, по дороге сделав крюк, чтобы отвести сына в детский сад, в тот самый, куда он ходил и до переезда.
– Кирюша, я очень-очень занята, скоро всё доделаю, нужно потерпеть, тогда всё у нас с тобой будет хорошо.
– Когда доделаешь? – наивно спрашивал Кирилл.
– Не знаю, но скоро, очень скоро, Кирюша, – отвечала Лена и снова погружалась в работу.
Кирилл помнил день, когда мама защитила диссертацию: она забрала его из садика совсем рано, сразу после обеда. Они молча ехали в троллейбусе. Лена всё время смотрела на часы, боясь опоздать. Здание со шпилем показалось Кириллу мрачным, и он попятился назад. Лена не заметила этого и тянула его вперед, по ступенькам. Вокруг бегали и суетились какие-то люди, огромная аудитория была заполнена, люди сидели даже в проходах на принесенных из других помещений стульях. На одном таком стуле с красной обивкой устроили Кирилла. Он с удивлением наблюдал, как мама рассказывает о непонятном, ей задают вопросы, она краснеет и, спотыкаясь, отвечает, периодически поглядывая на него. Наконец кто-то сказал:
– Поздравляем!
Все зааплодировали. Кирилл обрадовался и, вскочив, вместе со всеми ринулся к трибуне: маму поздравляли незнакомые люди и тут же, забрав с собой принесенные стулья, уходили. Пожилой мужчина взял Кирилла на руки, впрочем, Кирилл, улыбнувшись, узнал его. Пару раз он приходил к ним и приносил маме книги, когда они жили еще в старом деревянном доме. Тогда он еще не был таким седым и не опирался при ходьбе на толстую деревянную палку с черным резиновым набалдашником.
– Молодец у тебя мама, понимаешь? – сказал он Кириллу, чем напомнил ему дядю Сашу. – Золотая у тебя мама, такую беречь надо. Ты ведь бережешь маму?
– Да, – подумав, тихо ответил Кирилл.
– Да не мучайте вы его, Александр Павлович, ребенок устал, без тихого часа с садика его забрала, да здесь отсидел тихо, – улыбаясь, сказала Лена, собирая бумаги со стола и рассовывая их по папкам. – Ну, можем, пожалуй, собираться.
– Может, проще такси вызвать? – предложил Александр Павлович. – С кафедры можно позвонить.
– Давайте, чтобы не потеряться, сядем на троллейбус и доедем до самого дома, всё равно в одну машину все не влезем, да и незачем это, Александр Павлович, – Лена едва заметно подмигнула ему.
Александр Павлович, конечно, всё понял: Лена крайне ограничена в средствах, а заставить научного руководителя платить за такси ей не позволяла совесть. На то, чтобы обставить новую квартиру, она потратила почти все свои сбережения. С началом новой жизни всегда так: нужно многое потратить, чтобы впоследствии многое приобрести, построить, взрастить. За скромно накрытым столом в комнате они отмечали успешную защиту Лены. Кириллу наскучило сидеть со всеми, слушать речи, разговоры о сложных, неведомых ему вещах. Мало ли о чем могут говорить взрослые. Его маму называли надеждой. Какая еще надежда? Кирилл был уверен, что Надежда, точнее, Надежда Сергеевна – это воспитательница группы детского сада, куда он ходил. Причем тут его мама? Он проскользнул на кухню, забрался на табурет, отдернул занавеску и принялся смотреть в сторону озера. Снег поблескивал в фонарном свете. На небе местами виднелись звезды, а по улице, съежившись от мороза и пуская изо рта клубы пара, спешили куда-то редкие прохожие.
II– Кирюша, поторапливайся, нам нужно зайти в магазин, дел полно, тетради проверять надо, – Лена размахивала большой тряпочной сумкой, на дне которой по очертаниям угадывалась лежащая на дне пачка тетрадей. – Оставь этот конструктор, завтра доиграешь.
Кирилл складывал башню из разноцветных деревянных кубиков конструктора. Башня была уже почти готова, ему не хотелось бросать начатое дело. Но всё же он повиновался и, попрощавшись с воспитателем, отправился одеваться. На улице было слякотно, в лицо бил ветер, моросил мелкий дождь. Мама тянула его вперед с такой силой, что иногда он не поспевал за ее шагом и почти бежал.
– Давай быстрее! – скомандовала Лена, завидев троллейбус.
Они успели запрыгнуть на заднюю площадку и, не доехав одной остановки до дома, вышли в магазин. Кирилл не любил магазины. Мама обычно оставляла его у входа, всучив сумку. Кирилл всматривался в очереди в один, другой, третий отделы, народ, снующий от отделов к кассе, на развешанные на кафельных стенах мясного отдела красочные схемы разделки туш. Будучи совсем маленьким, он не понимал, почему это корова и свинья выглядят столь странно, лишь со временем он догадался, что это не животные, а мясо, то самое, что мама покупала завернутым в несколько листов плотной грубой бумаги. Мясо с животными ему ассоциировать было трудно, и он представлял, что так мясо выглядит, когда его делают рабочие на каком-нибудь заводе или фабрике.
Кирилл, облизываясь, поглядывал в боковой проход у входа в магазин, где помещался соковый отдел: в огромных стеклянных тубах, блестящих, слегка суженных книзу, стояли соки. Прозрачный, чуть желтоватый – виноградный, потемнее – яблочный, мутный золотистый – персиковый, темно-красный, даже ближе к черному – яблочно-вишневый. Рядом под пластиковым куполом кружились, омываясь водой, граненые стаканы. Кириллу нечего было и думать о том, чтобы попить соку, ведь на улице еще не было настолько тепло, чтобы мама ему это позволила. Просить было бесполезно. Вернее, почти бесполезно, но он всё же попросил.
– Никаких соков, Кирюш. У нас дома есть, целая банка стоит. Потерпи. Я волнуюсь за твое горло. Вчера ты кашлял, помнишь?
Конечно, про то, как он подкашливал, Кирилл уже успел позабыть. Он не обижался, по-взрослому понимая, насколько, быть может, мама права. До дома они шли долго, обходя лужи и закрывая лицо от ветра рукавами. Кирилл нес сумку, в которой была упаковка молока и кусок сыра во всё той же пресловутой оберточной бумаге. Он не любил сыр, гораздо более по душе ему была колбаса, «Докторская» или «Краковская» – колечки, аппетитно пахнущие чуть подпаленным жиром. Но с тех пор, как к Лене заглянула в гости подруга детства и в красках рассказала, как и, главное, из чего на мясокомбинате клепают столь любимую Кириллом колбасу и сосиски, в их доме эти продукты больше не появлялись. На счастье Кирилла, сосиски иногда давали в детском саду, хотя, поедая их, он всё же задумывался над тем, где же в них спрятаны килограммы картона и «даже дохлятина».
У парадной стояла пожарная машина. Кирилл дернулся и заглянул в кабину через открытую дверь: водитель дремал, у него на коленях лежала пачка сигарет.
– Идем! – Лена дернула за руку Кирилла, и они зашли в подъезд.
В воздухе висела гарь, где-то наверху раздавались взволнованные голоса.
– Да, Кирюш, пожар был у кого-то, теперь весь вечер проветривать будем, вся квартира небось в дыму.
– Но пожар потушили, пожарная машина потушила! – снимая капюшон, возразил Кирилл.
– Толку-то, что потушили, если такой дым стоит и не проветривает никто, – раздраженно сказала Лена, когда они поднимались на лифте. – Сейчас откроем на кухне форточку, и весь этот дым потянет через нашу квартиру. Нигде покоя нет, в издательстве сегодня так краской пахло, даже дурно. Ладно, Кирюш, что-нибудь придумаем, окно откроем, оно и выветрится. Но спать с таким дымом нельзя, голова с утра заболит.
Она была готова взять свои слова обратно, когда лифт открылся и напротив него вместо двери своей квартиры они увидели темный обуглившийся остов дверной коробки. Сама дверь, слегка раскуроченная, стояла рядом, прислоненная к стене. На Лену и Кирилла смотрели соседи, сочувственно кивали головами, о чем-то спрашивали. Двое пожарных, расстегнув прорезиненные куртки и присев на корточки, совещаясь, заполняли какие-то бумаги. А они замерли у того места, где еще утром была дверь. Внутри квартиры не было ничего, кроме черноты и серых полуобгоревших обоев, свисавших со стен, как древние истлевшие папирусы. Был виден обгоревший остов тумбочки с ворохом обгоревшего тряпья, в котором Лена узнала свое пальто и кофту, которую она надевала дома зимой для тепла. По квартире гордо расхаживал пожарный и грубо топтал места, откуда продолжали струиться тонкие струйки дыма. Увидев хозяйку квартиры с ребенком, он развел руками и с сочувствием произнес:
– Короткое замыкание, гражданка.
– Лена, я же говорил вам поменять все розетки, когда взъезжали! Почему не послушались? Они же сделаны были непонятно как, прикручены плохо. Дом-то со спешкой сдавали, из жилконторы товарищи нас предупреждали, просили внимательнее быть. Эх, молодежь! – сосед-пенсионер, Аркадий Ильич, носился вокруг с видом, будто он и электрик, и те товарищи из жилконторы, и все пожарные, приехавшие по вызову вместе взятые. – Наполучали квартир, а как следует привести в порядок не можете! Молодежь!
Секундное оцепенение – и Лена выронила сумку, выпустила руку Кирилла, которого она тащила за собой. По привычке она потянулась в карман за ключами, но тут же поняла, что они не потребуются, никаких дверей открывать не нужно, они уже открыты, причем окончательно и бесповоротно. Ее никто не удержал, и она оказалась на пороге квартиры, с внутренней стороны, где еще что-то тлело и дымилось.
– Нельзя сюда, гражданка, дайте десять минут, все очаги ликвидируем, проветрим помещение, и можно будет.
– Я… это моя квартира…
– Понимаю и сожалею, но нельзя, – пожарный схватил ее за руку и с силой вытолкал обратно на лестничную клетку. – Я только окно открыл в кухне, в комнате-то стекла сами полопались. Угарный газ еще есть, пусть выветрится.
– А книги, у меня там книги! И мой архив! Понимаете? Вы меня понимаете? Может, что-то еще можно вынести. Да пустите же!
Пожарный, молодой парень с изъеденным ветряной оспой лицом, перепачканным сажей, вновь дернул Лену за руку и вытолкал обратно.
– Товарищи, да скажите же вы ей, нужно хотя бы пять минут проветрить! Мы больше не будем проливать, а то всех нижних затопим.
– Всё сгорело, – простонала Лена и заплакала.
Ей было о чем плакать. Ее не интересовали вещи, недавно купленная на многолетние сбережения мебель, обставленная кухня, игрушки Кирилла. Даже телевизор и перевезенное со старой комнаты трюмо, ящики которого были плотно набиты цветным лоскутьем. Жалко было книги – больше пятисот томов, занимавших целых два шкафа. Она собирала их всю жизнь, часть дарили друзья, пока она писала диссертацию. Привозили их из других городов, разыскивали у букинистов, зная, что Лена работает над очень редкой темой и никак не может найти достаточно материала. Из материалов книг складывался ее архив, бесчисленные карточки, написанные на кусочках чертежного ватмана и разложенные по нескольким ящикам от почтовых посылок. На многих карточках были сделаны карандашные пометки, бесконечные уточнения и исправления.
– Сгорело, – с сожалением ответил пожарный и опустил поднятую руку.
Ему больше не хотелось задерживать эту женщину, которая потеряла всё. Бывает так: люди работают, скажем, врачами и никак не могут свыкнуться с неизбежным, со смертью своих пациентов. Или учителя, многие из которых не верят во взросление и смены интересов своих подопечных. Причем не верят совершенно искренне, без всякой наигранности, без намека на корысть или личные интересы. Так случается и с пожарными: многим из них тяжело смотреть на страдания погорельцев, на то, как к ним приходит ощущение неизбежности, невозвратности.
– Горело сильно, это всё из-за книг. Источник возгорания – розетка в комнате.
– Я же говорил – розетка, Лена, розетка, – погрозил пальцем Аркадий Ильич. – Всех нас на тот свет чуть не отправили.
– А вы, товарищ, помолчите, поддержали бы, посочувствовали, а разводите тут… – пожарный постарше, тот, что присел в углу вместе со своим коллегой и заполнял бумаги, выпрямился и строго посмотрел на Аркадия Ильича и на плачущую Лену. – Как так можно! Вы же соседи!
– Соседи, – пробурчал Аркадий Ильич.
Кирилл не понимал до конца происходящего. Он так и замер: стоял, держа в руках сумку с продуктами, и даже не пытался двигаться. Он не знал, почему плачет мама, ведь пожар мог случиться где угодно и у кого угодно, только не в их квартире, где в холодильнике стоит целая трехлитровая банка яблочно-вишневого сока, а в комнате – большая деревянная машинка, к которой только вчера мама приклеила неожиданно отвалившееся переднее колесо. Где на столе стоит мамина печатная машинка, ящики с карточками, к которым прикасаться строго-настрого запрещено, и много книг.
– Как же мы теперь…
Пожарный взял Кирилла на руки. Он не сопротивлялся, хотя побаивался высоты и капризничал, когда это делал дядя Саша. Сумка болталась в руках Кирилла, он продолжал сжимать ее ручки.
– Как мы теперь, Кирюша, как жить, как? Всё сгорело, всё, – Лена снова попыталась зайти в квартиру, но сама остановилась на пороге. – Книги, архив, все вещи. Я же всё потратила на эту новую мебель. Если бы я только знала!
– Да вы не расстраивайтесь, гражданка, главное все живы и здоровы, с этим всё в порядке.
– Да-да, я… вы правы… причем тут вещи, – Лена всхлипнула. – Все живы, только вот на лестнице дым, соседей снизу залили. Здесь всё закоптили, что натворили.
Она подняла голову и посмотрела на потолок лестничной клетки – и все сделали то же самое. Потолок был не белым, а серым, а над входом в квартиру – черный, будто из-за двери наружу вырывался микроскопических масштабов ядерный гриб, не иначе.
– Это ничего, – пересилив себя, произнес Аркадий Ильич. – Главное, все целы. Жизнь начать заново, ремонт сделать – это пара пустяков.
– Товарищ, я же вас просил, – умоляюще сказал старший пожарный. – А вы, гражданка, можете пройти в квартиру, посмотреть. Но не осталось ничего, всё выгорело. Там осторожно, не наступите. Саня, что стоишь как пень, проведи гражданку в квартиру, покажи всё.
– Проходите, – не нашел ничего лучшего, как сказать именно это, молодой пожарный и сам, наверное, удивился собственной глупости. – Диван нам пришлось выкинуть в окно, там тлел поролон, потушить его невозможно было. Вот.
Он стоял за спиной всхлипывающей Лены и не знал, что еще можно сказать. Профессиональная черствость не давала возможности поддержать, утешить. Одна эмоция – хоть одна, незначительная, ничего не значащая – и самообладание могло быть потеряно. Причем навсегда. И плакали тогда и лейтенантские погоны, и карьера, и все мечтания пошли бы крахом. Лена обернулась и посмотрела на Кирилла. Он не плакал, а как-то вздыхал, осматривая и не узнавая квартиру с высоты плеч пожарного. Его больше интересовал пожарный шлем и воротник, сшитый из какой-то гладкой лоснящейся ткани. Кроме большой деревянной машинки, набора кубиков и медведя, из которого беспрестанно лезли опилки, других игрушек у Кирилла не было. Впрочем, к игрушкам отчасти он был равнодушен, особенно к тем, что были у него. Дорогой конструктор, которым хвастались некоторые ребята в детском саду, мама лишь обещала ему купить. Да и мало было обещать, нужно было еще и найти. В «Детском мире» и в магазине на Антикайнена такие игрушки привозили довольно редко, да и за ними нужно было отстоять огромную очередь.
– Как мы теперь? – снова спросила сама у себя Лена и снова взглянула на Кирилла. – Мамины книги сгорели, документы сгорели, вещи сгорели. Как мы теперь без документов? Это же нам в милицию нужно?
– Товарищ, мне казалось, вы что-то выносили отсюда еще до нашего приезда, нам женщина из пятнадцатой квартиры сказала, – строго сказал старший пожарный и поставил Кирилла обратно. – Давайте показывайте, а то впору на вас в милицию заявлять.
– На меня? – удивленно помигивая глазами, выпалил Аркадий Ильич. – Нет уж, увольте. Мы чужого не брали, только вынесли, что успели, когда тушить пытались сами. Но вы не подумайте, мы ломали дверь и тушили уже, когда вас вызвали, Люда Санна из пятнадцатой засвидетельствует, с супругом ее дверь ломали, пока Любочка воду в ведро наливала. Сломали дверь, а там уже огонь везде, всё горело, а в комнате такое синее-синее. Говорил же, розетки надо было переделать, когда только въехали. Что за молодежь? Тянули-тянули. Ясное дело, мужика в доме нет, так есть электрик. Непонятно мне, правда, почему пробки не выбило, видать, там ерш стоит вместо пробок.
Аркадий Ильич шаркающей походкой направился к себе в квартиру и открыл дверь нараспашку.
– Вот, смотрите, товарищи, мне скрывать нечего, чужого не брали, только спасли всё, что могли. За это в милицию не заявляют, уж увольте, – он одернул тельняшку и указал пальцем в угол. – Это всё, Люда Санна с супругом и Любочка подтвердят. Вы только спросите их, не надо тут эти грязные слухи распускать, будто я мог что-то там сотворить. Нет, вы спросите, спросите их! Я человек трудовой, уважаемый, я такого не потерплю.
– Успокойтесь, товарищ, – властно сказал пожарный, отчего Аркадий Ильич притих и включил в прихожей свет.
На паркете в углу лежали вещи – куртка, кофта, детская куртка и шарф, большой шерстяной платок. Сверху на них лежали две папки из плотного полиэтилена, набитые бумагами, несколько книг и радиоприемник. Лена закрыла лицо и заплакала. Аркадий Ильич опустил голову и продолжал шептать какие-то оправдания, что доберется и до райкома, если его продолжат обвинять в неслыханно коварных поступках. Вытерев слезы рукавом, Лена прошла и нагнулась над вещами.
– Спасибо, спасибо вам, Аркадий Ильич, – чуть слышно сказала она.
– Вот! Слышали! – Аркадий Ильич потер руки. – Сам чуть не погорел, а вы обвинять бросаетесь. А еще при исполнении. Да я схватил первое, что попалось под руку, сгреб одежду с вешалки, когда уже дверь горела и в дыму всё было!
– Гражданка, вы подтверждаете, это ваши вещи?
– Мои, – вздрогнув и обернувшись, чтобы посмотреть на сына, произнесла Лена. – Я всё подтверждаю, всё мое.
– Ну, значит, спасибо вам, товарищ. А вам, гражданка, завтра с утра в милицию, документы восстанавливать.
– Документы здесь, все целы, – Лена тряхнула папку, и из нее посыпались какие-то справки, паспорт, дипломы, свидетельства о рождении. – Спасибо вам, Аркадий Ильич, дорогой, спасибо. Даже не знаю, что сказать. Извините, никак не приду в себя, никак. Что теперь будет, не представляю даже. Хотя живы все, правильно вы сказали.
Пожарные засобирались. На руках у Лены осталась бумага о том, что тогда-то и тогда-то по такому-то адресу случилось возгорание, причиной которого явилась неисправная электропроводка, что пострадавших нет. И приписка: помещение для проживания непригодно. Всё происходило почти молниеносно: пожарные ушли, Аркадий Ильич продолжал бормотать, соседка, скрестив на груди руки, охала и поддакивала ему. А Кирилл стоял рядом и старался заглянуть маме в глаза, найти в них ответ на вопрос, что случилось и как они будут дальше без любимых маминых занавесок, книг, его игрушек и новых кухонных табуреток, на которые не разрешалось забираться с ногами.
– Тебе есть куда пойти? Ах, что я такое спрашиваю! Совсем дураком старым сделался, – Аркадий Ильич знал, что родителей Лены, живших в деревне, давно нет в живых, брат трудится далеко на Севере. – Времени-то уже сколько! Время пролетело. Только вот пообедали с Любочкой, еще сказал, погода никудышная, выходить сегодня не буду. И тут – бац, Любочка гарь услышала. Она у меня молодец в этом плане. А сейчас – ай-ай, совсем поздно. Люба! А Люба!
Из квартиры, покачиваясь и прихрамывая, вышла соседка. Один ее вид указывал на то, что суета, возникшая вокруг случившегося пожара, порядком ей надоела. Она взглянула на мужа и недовольно наморщила лоб.
– Любочка, мы же не бросим наших погорельцев? Вот скажи мне на милость, не бросим? Ты посмотри на них и на часы. Куда идти?
Соседка сразу же преобразилась в лице: уже скоро она засуетилась на кухне с ужином, изредка покрикивая на внуков и на Кирилла, возившихся в комнате с игрушками. А Аркадий Ильич с Леной и соседом снизу тем временем разгребали пожитки в квартире, решая, что еще может сгодиться, кое-как прилаживали на место выломанную дверь и закрывали окна местами потрескавшимся, сложенным в два слоя, тепличным полиэтиленом и кусками фанеры.
В одной из комнат трехкомнатной квартиры, выделенной Аркадию Ильичу с его женой как заслуженным работникам какой-то очень важной отрасли народного хозяйства, не было ничего, кроме двух кресел, ковров на стене и на полу и тумбочки с телевизором в углу. Телевизор был старый и неуклюжий, и, чтобы не пугать своим видом гостей – а комната как-никак была гостиной, – накрывался белой ажурной салфеткой. Лена с Кириллом кое-как устроились между кресел на расстеленном прямо на ковре матрасе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?