Читать книгу "Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг"

Правый глаз, левый глаз.

Сопряжение не выполнено. Следующая попытка – через 5 часов.

Я ещё раз моргнула, и надпись исчезла. Зато голова заныла намного сильнее, а желудок присоединился к ней сосущей болью. Ладно. Чем бы это ни было, сначала нужно раздобыть еду. Но первым делом…разумеется, помыться!

Глава 3

Насчет быстренько помыться я, конечно, разбежалась.

Это в своей квартире я могла оперативно принять душ или устроиться отмокать в ванной. Когда отключали горячую воду, я вызывала сантехника, и он пристраивал над ванной электрический нагреватель. Красота!

Понятие «ванная комната» в доме Вельты отсутствовало. Напрочь. Вельта ходила мыться в какие-то местные бани. Молька так и не смогла вспомнить, когда тетушка была там в последний раз. Сама Молька мылась в тазике.

В доме, правда, имелась то ли бельевая, то ли прачечная, в которую давно никто не заходил – и слава богу, потому как пыли в неё нанесло гораздо меньше, чем в остальные помещения. Там на полках лежало спресованное временем чистое постельное белье. Штопанное, застиранное, тонкое, но относительно чистое. Разумеется, его хотелось перестирать. Но я решила, что одну ночь мы как-нибудь перекантуемся.

Молька упомянула, что у тёти есть корыто. Оставалось лишь найти его и залить водой. А там дай бог отмоемся, чай, я тоже не всегда в хоромах проживала. И в общежитии успела пожить в славные молодые годы, с одним санузлом на несколько квартир, прямо как в песне Высоцкого.

Сам дом оказался не особо большим, но достаточным для проживания одинокой меня и маленькой Мольки. Первый этаж был разделён на три неравные части. Самую большую занимала, разумеется, лавка с её громоздким прилавком и полками до потолка. За ней располагался коридор.

Левая дверь из него вела на кухню. Правая – в подвал. В нем находилась лаборатория, туда Молька заходить боялась, а мне хватило одного взгляда в приоткрытую дверь, чтобы увидеть заваленные какими-то склянками столы, высохшие травы, пучками развешанные под потолком, и странные приспособления, о назначении которых я не имела никакого представления. Позже разберусь.

Узкая винтовая лестница вела наверх, в мансарду. Там, под самой крышей, находились две крошечные комнатки: спальня самой Вельты и каморка Мольки. В первой было тесно от огромной кровати с резными столбиками, которая занимала чуть ли не всё пространство, и платяного шкафа, из которого пахло лавандой. Во второй кровать была поуже, но имелись стол, стул и узкий шкафчик с нехитрыми нарядами Мольки: парой платьиц, кофт и накидок.

Окна в мансарде были маленькими. Света они давали такой мизер, что даже днём здесь царил сумрак. Пол скрипел под ногами, а потолок нависал так низко, что я, с моим новым ростом королевского гренадера, едва не касалась его головой.

Бедненько. И даже не чистенько. Ребенку нечего надеть в холодную погоду. Что касается Вельты, то придется расхламлять ее набитый рваным тряпьем шкаф. Похоже, она ничего не выбрасывала, только копила. Не страшно, и этот вопрос решим. Я ас в расхламлении.

Но когда я шагнула в кухню, даже моя стойкая психика не выдержала. Меня вынесло в коридор едкими парами, скопившимися в давно непроветриваемом закрытом помещении. Прогорклый жир смешивался с кислым перегаром, к ним присоединялись сладковатые ноты гниения и резкий аммиачный дух, источник которого я бы предпочла не выяснять.

– Нормально, только глазки щиплет, – ободряюще просипела я Мольке, которая опять перепугалась. – Противогаза нет случайно?

Противогаза, конечно же, у Мольки не было. Поэтому я пулей ворвалась в кухню и рванула на себя оконную раму. К счастью, та присохла не настолько, чтобы не открыться. На меня посыпался мелкий мусор, но через несколько секунд я уже жадно вдыхала свежий воздух, перевалившись через подоконник.

Окно, кстати, выходило в маленький неухоженный, но полный солнечного света садик. Солнце как раз развернулось над крышей и выжаривало сухие травинки, в которых я с трудом определила остатки базилика.

Потом я собралась с духом и повернулась. Молька, зажав пальцами носик, с восторгом смотрела на меня от двери. Наверное, раньше её тётушка так резво из пункта А в пункт Б не перемещалась.

Ну, скажем так, кухня была полностью оборудована. В ней имелись как почти настоящая, привычная для моих глаз плита, так раковина и кухонная стойка. В стены были вбиты крюки. Очевидно, на них полагалось висеть медным сковородкам, соусным ложкам, половникам и прихваткам. Однако вся посуда, видимо, уже не первую неделю, судя по количеству мелких опарышей на ней, громоздилась в раковине. И на плите. На полу. На деревянном квадратном столе, на стульях и на каком-то ящике в углу.

Плита была чёрной. Не первоначально покрашенной черной краской, а покрытой отслаивающейся сажей, которая кое-где начала естественным образом осыпаться на пол. Дверца духовки не закрывалась: она висела на одной петле, открывая вид на золу непонятного происхождения в обугленном противне.

– Ложки-матрёшки, – выдохнула я.

Эту фразу любил повторять мой покойный муж. Не ругательство, а так… выражение досады.

Каких только грязнуль я в жизни не повидала, но госпожа Брандт побила все рекорды. Очень хотелось поинтересоваться у Мольки, нет ли в городе клининговых компаний. Но, во-первых, я понятия не имела, что это был за город, который на поверку мог оказаться и посёлком. Во-вторых, у нас не было денег.

Зато в углу обнаружилось большое корыто. Нынешняя я в него никак бы целиком не поместилась, а Молька могла при желании в нём даже поплавать. Нормально, сгодится как поддон для душа. Теперь раздобыть бы горячей воды.

Я снова обратила свой взор в сторону плиты и раковины. Как раз в этот момент по кухонной стойке прогуливались два таракана, один почему-то светящийся, как артефакты в лавке. Правда, сияние у него было послабее, чем у магических предметов.

Тараканы встретились на середине столешницы, поприветствовали друг друга усиками и даже, по-моему, что-то перетёрли на своём тараканьем. Наверное, вкратце пообщались за жизнь. Как детишки? Как сам?

Я стояла, замерев. Даже не попыталась вооружиться чем-нибудь тяжёлым и прибить паразитов. Просто проводила их нехорошим взглядом. Чур меня, чур. Моё время ещё придёт. И тогда посмотрим, кто кого. А пока пусть гуляют. Вдруг они мутанты какие-нибудь. Или наоборот, сакральные насекомые.

Над раковиной даже имелся кран. Он попыхтел, но выдал сначала мутноватый, но потом вполне чистый поток. Цивилизация, однако. Молька утверждала, что в городе (все-таки городе, под названием Бергхайм) имелся центральный водопровод.

Воду Вельте никогда не отключали. Она регулярно платила за коммунальные услуги и даже иногда меняла горельные камни.

– И золотарям платила, и дрова-непрогорайки покупала, – подсказал ребенок.

– Это хорошо, а кухню она… то есть я… зачем так засра… запустила?

Молько шмыгнула носом и, как всегда, когда приходилось критиковать тетушку, вжала голову в плечи. Хорошо хоть на «вы» не перешла:

– Так… утром у тебя голова болела, а потом вечер наступал. Ты в трактир шла, а потом работала… иногда. А утром…

– Все по-новой, – кивнула я. – А что за камни такие?

Молька подбежала к плите и указала на конфорки:

– Смотри, тут круговерть нужна. Это такой ухват специальный, он в щели между плитой и стеной стоял. Так вон он, там и торчит!

Девочка юркнула в щель, в которую моя нынешняя рука не пролезла бы, и извлекла оттуда нечто, напоминающее ухват для горшков, только поменьше и с более длинной ручкой

– И что же делает эта круговерть?

– Ею нужно захватить конфорку и провернуть по часовой стрелке. Тогда камень нагреется.

– Горельный камень? – уточнила я.

– Ага, – Молька кивнула. – Их в горах добывают. В школе говорили, это особый магический минерал. А если его против часовой стрелки провернуть, то он остывает.

– И часто их надо менять?

– Когда истончатся, тогда и менять, – деловито ответила девочка. – Мы давно меняли.

– А у нас сейчас есть запасные?

Молька задумалась, наморщив лоб:

– В кладовке, на верхней полке... только я не помню, сколько их там. Ты в последнее время всё больше в трактир ходила, дома почти не готовила. А я… я много готовила. Наверное… сожгла… несколько… и этот.

– Это мы сейчас проверим, – решительно заявила я, делая вид, что не замечаю вины на мордашке Мольки. Похоже, тетя давила на ребенка своим постоянным неодобрением, убеждая девочку, что та – причина всех невзгод. – Дай-ка мне эту круговерть.

Я немного расчистила плиту, свалив посуду в несчастную раковину, которая протестующе заскрипела, но, к счастью, не развалилась. Осторожно захватила круговертью ближайший камень и провернула его по часовой стрелке. Момент истины.

Сначала завоняло – прогорали жир и пыль, осевшие на пластине. Затем камень налился оранжевым светом, точь-в-точь, как моя электрическая плита в другом мире. Однако через пару секунд стало заметно, что светится только середина пластины и то весьма неохотно.

– Прогорел, – догадалась я.

– Я сейчас новый принесу! – Молька метнулась к двери и через пару минут, сопровождавшихся грохотом и лязгом, вернулась с новыми камнями и пауком на левой косичке. От паука мы избавились, а камень почистили от пыли.

– Сколько их у нас? – спросила я, оценивая жар ладонью.

– Это последний, – с видом знатока ответила девочка. – Одного камня хватает на месяц, если каждый день готовить.

– А цена?

Молька замялась:

– Поштучно – серебрушка за один камень. А дюжиной если брать – каждая по «лысому дядьке» выходит.

Далее последовали пояснения, кто такой лысый дядька. Оказалось, что дядьки и тетки, короли и королевы прошлого, были профилями на мелком серебре. Лысый дядька, какой-то там Ровер Энный, гордо красовался на монетке в три четверти от серебрушки.

– Значит, будем брать камни оптом, – подвела итог я. – А пока покажи, как новые вставлять.

Молька провела мастер-класс и вскоре мы уже громоздили на плиту с трудом отмытую холодной водой большую кастрюлю. Потратили остатки едкого мыла, но Молька принесла новый кусок из кладовки.

Хоть какие-то запасы у Вельты имелись, и на том спасибо. Интересно, чем она мыла голову. Как мне эти косы до пояса в нормальный вид привести?

– Есть хочется. До ужина доживем? – спросила я, поняв, что купание на пару часов переносится.

Молька скорбно покряхтела, и я согласилась – не доживем. Мелкая вдруг подорвалась и побежала к ящику в углу кухни.

– Холодильный шкаф, – начала уже привычно объяснять Молька. – Ты его сама сделала. Артефакт холода поставила, а ящик уже готовый был. Там яйца остались! Целых пять штук!

Я подошла ближе. Молька дёрнула ручку, и изнутри шкафа пахнуло приятной прохладой. На верхней полке висело сплетение медных проволочек с тускло мерцающим глиняным артефактом.

– Истощился почти, – вздохнула девочка. – Ты забывала заряжать.

На средней полке стояли высокая темная бутыль и кувшин с прокисшим молоком. На нижней лежали пять свежих яиц. Я несказанно обрадовалась находке. Выяснилось, что яйца Молька купила для себя – на чаевые от щедрых покупателей.

– Я их прятала, а вечером, когда ты засыпала после… ну… трактира, шла на кухню и жарила себе пару штук. Посуду не мыла, ты строго-настрого запретила – ты говорила, я слишком много мыла трачу. А я просто… фу… червяков боюсь.

Я вздохнула, но ничего не сказала. Ребёнок кормил себя сам, пока тётя пропивала остатки семейного достояния.

– Значит, на обед будет яичница, – решила я. – А холодильник я починю… потом. А тут что? – спросила я. Не дожидаясь ответа, достала темную бутыль, открутила крышку и понюхала.

Мамочки мои! Из бутылки пахло родным оливковым маслом холодного отжима, которое я просто обожала. Не хватало только хлеба, чтобы приготовить роскошный обед.

– Я за караваем сбегаю! – вызвалась Молька.

Я отсчитала ей деньги с блюдечка.

Вода уже нагрелась, и я пожертвовала ее на то, чтобы ополоснуть раковину и смыть с посуды хотя бы часть грязи. Большинство пригоревших ошмëтков с первого раза, конечно, не отвалились. Но раковина, по крайней мере, перестала напоминать болото с личинками, в котором вот-вот зародится новая цивилизация.

Поставила еще одну порцию на плиту. Камень разгорелся, и через пару минут со дна кастрюли начали подниматься пузырьки.

Следующая порция горячей воды, которую я зачерпнула относительно чистым ковшиком, пригодилась для того, чтобы отмыть небольшую сковородку, видимо, ту самую, в которой Молька жарила яйца. Это оказался единственный предмет на кухне, не настолько тронутый местным апокалипсисом.

Вскоре прибежала Молька. Каравай был не только свежим, но ещё и… чесночным.

– Ты точно ни с кем сегодня целоваться не будешь? – строго поинтересовалась я у Мольки.

Та сначала опешила, а потом залилась счастливым смехом – звонким, словно колокольчик.

– Нет, – пискнула она. – Целоваться? Фу! Какая гадость! Там же слюни!

– Угу, – подтвердила я, – слюни, так что не спеши практиковать... лет до восемнадцати, желательно.

Не выдержала и отправила в рот кусочек горячего хлеба. Как же вкусно!

Поставила сковородку на плиту и плеснула на неё оливкового масла. Я знала, что жарить на оливковом холодно отжима не рекомендуется, но другого у нас не было. Вскоре на сковородке зашипела и забрызгала маслом яичница.

Еду мы перенесли в лавку, на прилавок. Я протёрла столешницу, застелила относительно чистой салфеткой, найденной в кладовке, и мы с аппетитом пообедали.

Окуная кусочки хлеба в оливковое масло, я закрывала глаза от наслаждения. Такая диета для Толстой Вель – так себе. Но сегодня можно… в буквальном и переносном смысле закрыть на это глаза.

– Слушай, а откуда масло? – спросила я, с сожалением отодвигая пустую тарелку. – Оливковое, хорошее... У нас… то есть на рынке такое стоит дорого. Я знаю… помню.

– Это доплата. За артефакт от прыщей. Одному клиенту не хватило денег, он и принёс. Ты сначала ругалась, а потом сказала, что масло дорогое, пригодится. И оставила.

– Повезло, что я про него забыла.

– Ты же на кухню вообще не заходила, только в трактир и обратно. А я… я не брала чужого. На яйца я сама заработала, а про масла ты мне ничего не говорила. Его я не трогала. Честно. И из выручки не воровала, хотя… – Молька фыркнула, – ты бы и не заметила.

– Ты самая честная девочка на свете, – со всей серьезностью сообщила я зардевшейся мелкой.

Затем наступила очередь банных процедур.

Две кастрюли горячей воды я потратила только на волосы. Не знаю, как часто Вельта ходила в баню, но очевидно, что её голове внимания доставалось больше, чем телу. Но все равно, волосы были жирными, спутанными, и мыть их пришлось в два захода, с обильным количеством мыла.

Когда наконец удалось смыть всю грязь, я заплела влажные волосы в две косы. Вельта носила их обёрнутыми вокруг головы, поверх надевала платок. Такие косынки я нашла в её шкафу, их там имелось даже несколько чистых.

Затем я как следует натёрлась мылом и несколько раз облилась горячей водой. Запахи пота и кислятины наконец-то ушли. Мыло немного пахло лавандой, хотя чувствовалось, что пролежало оно в кладовке довольно долго.

В доме имелось всего одно большое зеркало, на дверце шкафа Вельты. Я с некоторым опасением разделась перед ним и внимательно осмотрела себя новую.

Н-да, фронт работ открывался просто колоссальный.

Свою фигуру Вельта абсолютно игнорировала. Вернее, явно потакала ей во всём, в чём только могла. Я ничего не имела против здоровой полноты – учёные уже давно выяснили, что женскому организму без прослойки жира здоровым не остаться. Однако налицо были скрипящие суставы, синяки и сосудистые звёздочки, свидетельствующие о проблемах с печенью.

Что уж говорить о трёх подбородках и торчащем животе.

Глаза у Вельты были красивые, серые… были бы, если бы не терялись в складках отекших век. Нос уже наливался специфической краснотой, характерной для любителей выпивки. Ещё немного – и станет напоминать перезревшую сливу. Кожа на губах была сухой, с трещинками. Под грудью, весьма большой, образовались очаги опрелости.

Я быстро надела что-то вроде плотной кофточки-лифчика, обозвав ее «набюстником», выстиранную блузу, панталоны и такую же пышную юбку, только чистую. Корсет решила не надевать. Нашла коробочку пудры и припудрила все склонные к потливости места. Как-то так.

Задумалась. Как-то слишком уж быстро я адаптировалась к этому миру. Что тут сыграло роль? То, что я иногда почитывала фэнтези, не считая его таким уж низким жанром?

Мне, как бывшему профессору литературоведения, иногда открывались в нём новые интересные горизонты. Взять хотя бы тех же попаданок. Популярный жанр, иногда легкий, иногда не очень, а «для подумать».

Конечно, я понимала условность этого жанра. Как можно, попав в другой мир, не впасть в истерику, не биться головой о стены, а через пару дней уже бодро торговать на рынке, обустраивать поместье и влюблять в себя местных аристократов? Психика есть психика. Шок есть шок. Но что-то в этих книгах заставляло по-новому посмотреть на привычный мир.

И вот теперь я находилась в чужом доме, в чужом теле и чувствовала себя на удивление спокойно.

Разум словно перешёл в другое измерение. Вместо паники – холодный анализ. Вместо ужаса – любопытство. Я бы посчитала, что так сказывается многолетняя привычка наполнять свою жизнь интересными вещами: после смерти мужа я научилась находить удовольствие в мелочах, в новых знаниях, в каждом прожитом дне. Переезд в другой мир – чем не приключение?

Но, честно признаться, имелся и другой вариант. Тот, о котором я старалась не думать. Вдруг я вовсе не в другом мире? Вдруг всё это – глубокая кома, плод больного воображения, финальная галлюцинация умирающего мозга? Тогда любая моя реакция была бы одинаково иллюзорна. Паника или спокойствие – какая разница, если это всего лишь сон?

Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Кома так кома. Сон так сон. Мне тут ребенкаискупать надо, а остальное подождет.

Вскоре в импровизированную ванну отправилась Молька. Она настояла на том, чтобы вымыться самостоятельно. Я спорить не стала, подозревая, что ребенку хочется поиграться в теплой водичке. Вот и старенькая деревянная игрушка, лодочка, как-то оказалась в стопке чистого белья.

Оставила ребенку мыло и кастрюлю с горячей водой, из которой ее можно было бы подливать в корыто ковшиком.

Меня немного удивила сила госпожи Брандт. Большую кастрюлю я подняла с такой лёгкостью, словно это была… небольшая кастрюля. Кто знает, может, все не так уж и плохо с этим телом?