Читать книгу "Лабиринты благочестия"

Как вернуть епископу отцовство?

Россия не раньше победит Америку, чем «Мосфильм» одолеет Голливуд, и после выхода последнего «Терминатора» у русских хорошие шансы. Не то чтобы я кому-то указывал на неприятеля, но уж так устроены люди – им гораздо проще, когда ясно, кто враг: тогда можно готовиться к схватке, помня о возможной угрозе.

– А у Церкви есть враги? Мы уже определились?

– Неужели это так важно?

– Нет, вы не подумайте! Мы из миролюбивых соображений! Ведь за врагов надо молиться, а мы не знаем имен!

Кто враг Церкви? – Это очень хороший вопрос! Чаще других в списки попадают либералы, коммунисты, прогнивший Запад, масоны. Только все это не то! Гонители уходят, приходят новые, – но одно древнее зло никогда не покидает церковный горизонт и нависает густой тенью так плотно, что не всякий сразу поймет, где свои, а где чужие.

И имя у этого врага есть. Только помолиться за него не получится, потому что это не человек и не организация, а безликое и всеохватное мироощущение, крайне живучее, потому что удобное и, похоже, до конца не истребимое. Смертельный враг Церкви – клерикализм. Только ему одному под силу нанести Церкви такие раны и повреждения, которые заживают не скоро и приносят новые страдания.

Что такое клерикализм? Это мировоззренческая позиция, которая предполагает отождествление Церкви с духовным сословием. Почему клерикализм так живуч и почему он преследует Невесту Христову на протяжении тысячелетий? Потому что клерикализм – это совершенно естественная реакция на религию, а поскольку христианство выдает себя за религию не одну сотню лет, есть большой соблазн и Евангелие подверстать под удобную и привычную систему общественных отношений, которая предполагает, что религия – удел особой касты жрецов, выполняющих определенные функции и отправления.

С такими мыслями бродил я недавно по набережной вдоль гомельского парка, и вдруг меня останавливает гражданин с пакетом солнечных мандаринок:

– Возьмите, батюшка! Ведь у вас там пост!

Пост, получается, у нас, у попов!

– А что же этот добродушный дядечка – не православный, что ли, не крещеный, в храм не ходит?

– Как же! Крещен, и бабушка молиться научила, и покойников поминает! Просто он и сам не понял, что озвучил позицию, которая не вызывает сомнений ни у одного нормального человека: религия – это то, чем батюшки занимаются. А мы, грешные, придем в храм когда положено, выполним что скажут, а потом нам что-нибудь выдадут, главное, руку не забыть поцеловать. Что выдадут? Зачем выдадут? Кем положено? Про такое только масоны спрашивают и обновленцы! Батюшки сами разберутся! Вот мы и разбираемся. И каждую Пасху хотя бы одна дама подойдет с вопросом:

– Батюшка! А когда в церкви артроз выдают?

– Зачем вам артроз? Берите артрит!

– Нет, мне артроз! Сказали, очень помогает! Надо, чтоб дома был!

И несут домой целые пакеты ни в чем не повинного артоса, чтобы через год ломать голову: в землю закопать, в реку бросить или сжечь эту великую святыню?

Отсюда и нехорошее слово «миряне» – не выношу его, не принимаю! Это не просто слово, это своего рода «символ веры», вероисповедальная концепция, которая раскрывается в книжках под общим названием «Как спастись в миру?» – то есть если ты не принадлежишь к одному из духовных сословий, то ты уже не дитя Божие, а человек внешний Церкви.

И не подумайте, что это духовенство, говоря «Церковь», имеет в виду церковную организацию. Нет, церковная организация есть Тело Христово в глазах клерикалов – только клерикалами я называю не священников, а всякого человека, даже неверующего, который сознательно или бессознательно отождествляет Церковь с духовным сословием, остальных относя к категории мирян, «собирающих крошки с трапезы господ». И не обижайтесь, пожалуйста, потому что это не может звучать оскорбительно для человека, которого вполне устраивает такое положение дел: и духовенству хорошо, и мирянам не обидно – ведь всё за нас делают! И когда говорят о том, что миряне участвуют в богослужении, мне видится посетитель филармонии, внимательно слушающий скрипичный концерт, – только никому и в голову не придет сказать, что слушатель участвует в концерте.

Схимницы и феодалы

В девяностые годы как о великом достижении говорили о том, что единственным сословием, уцелевшим в годы советской власти, является духовенство. К сожалению, это факт. Почему я об этом сожалею? Потому что сословность – величайшее зло в жизни Церкви.

На самом деле в годы советской власти выжило не одно духовное сословие, а как минимум три: епископы, священники и монахи. Сейчас мы живем в бесклассовом обществе, и это очень хорошо. В свое время введение сословий было настоящей революцией, облегчившей жизнь многим, но впоследствии этот принцип общественных отношений превратился в ненужный груз, который мешал развитию, и от него отказались, где смогли.

Однако для человека, находящегося внутри церковной организации, время словно остановилось, а может быть даже пошло вспять. Такое чувство, что кто-то довольно неряшливо выпилил кусок феодального мира и внедрил в современность. Если ты десятилетиями живешь внутри церковного сообщества, это не так бросается в глаза, но вот приходят свежие люди и хватаются за голову:

– «Вашего Преосвященства смиренный послушник»? Это вы так письма подписываете?

– А как вам обращение «Припадая к стопам Вашего Преосвященства…»?

Архиереи всегда были отдельным социальным классом, и эта отделенность сохраняется до сих пор вместе с сословными привилегиями. В этом тоже нет ничего оригинального. В англиканском обществе епископы до сих пор являются «духовными лордами», Lords Spiritual, их не спутаешь с простым духовенством. Православный епископат тоже лорды, то есть «владыки», что и зафиксировано в речи. Обращение «владыка» – русский эквивалент греческого слова, которое указывало на особый статус его носителя в феодальной иерархии. Если снова вспомнить англичан, то наше «владыка» это английское «сэр», причем в Британии так обращаются только к носителям дворянского титула. Иногда мы слышим в новостях, как английская королева возводит в рыцарское достоинство того или иного деятеля шоу-бизнеса, и скандальный музыкант, протестующий против социальной несправедливости, внезапно сам становится «сэром».

У нас есть традиция и навык всем церковным обычаям давать духовное толкование задним числом. Например, старинные прихожане не уйдут из храма, пока не поцелуют крест. Бывает, в обморок падают от длинной службы, но домой не идут, потому что сказано: если крест после службы не поцеловал, считай, что и на литургии не был! То есть отстоять литургию и не причаститься – это нормально, но не дай Бог без креста из церкви уйти: грэх тяжки, неотпущоны! Недавно одна схимница наставляла меня, что целование креста – это такая крепкая защита, что сама служба только ради этого и совершается. Разубеждать бесполезно. Но внимательные люди понимают, что дело вовсе и не в кресте, и не в мистической защите, а в элементарной вежливости: прихожане, на самом деле, не к кресту подходят, а к священнику – поблагодарить за служение и попрощаться. Со временем первоначальный смысл был забыт, а потом не очень удачно додуман новый. И на место вежливости пришла магия.

Нечто похожее произошло с духовным сословием. В эпоху Константина Великого христианство легализовалось, то есть заняло свое легальное место в раннесредневековом обществе. Это общество имело свою понятную структуру, унаследованную от Римской империи, и совершенно естественно христианское духовенство поместилось в вакантную нишу жреческого сословия со своими правами и привилегиями. Время от Миланского эдикта до революции 1917 года принято называть эпохой Константина или эпохой государственного христианства. А ведь это время Вселенских соборов, появления монашества и многих других прекрасных вещей, вместе с которыми мы бережливо сохраняем до сих пор и то, что по своей природе порой и вовсе чуждо Евангелию, являясь не более чем рудиментом феодальных отношений.

Синдром Навуходоносора

Когда я был иподьяконом, меня всегда удивляло, почему епископ никогда не входит в алтарь с жезлом. Вот мы его встречаем перед литургией, одеваем его в огромную неудобную мантию, вручаем жезл, и владыка идет к иконостасу, слушая входные молитвы, потом благословляет народ, отдает жезл и снимает мантию. И на каждом месте его остановки должен обязательно лежать орлец – кругленький коврик с изображением птицы. Рождался вопрос: неужели, чтобы прослушать эти короткие молитвы, нужно непременно все это на себя надевать, чтобы через минуту снова снять? И почему он не может просто стоять на ковре без всяких дополнительных ковриков? Ноги мерзнут?

А потом я узнал, что жезл и мантия, как и титул «владыка», – это знаки, необходимые и понятные внутри феодального общества. Архиерейский жезл и мантия – элементы одежды высшего сословия, высокопоставленных императорских чиновников, причем это именно светские элементы – как, например, судейские мантии или парики у английских адвокатов. В качестве символов статуса на феодальной лестнице эти знаки вручались вассалу сюзереном, то есть епископу императором, а когда Константинополь пал, эти знаки отличия греческие епископы получали из рук султана. Вот почему епископ никогда не заносит в алтарь жезл, этот светский атрибут. Если искать эквивалент в современной знаковой системе, то на ум приходят знаменитые «мигалки» – тоже знак статуса и сословных привилегий.

Такого же происхождения и другие сакральные предметы архиерейского обихода: митра, саккос, поручи и палица (ромбовидный кусок ткани, который носили светские чины под саблей или мечом, чтобы не бил по ногам). «Духовные лорды» холодным оружием не пользовались, но подчеркнуть статусность тоже было необходимо. Митра и саккос – из гардероба императора, высочайше пожалованные, словно шуба с царского плеча. Правда, об этом даже в семинарии не рассказывают, чтобы не шокировать впечатлительных юношей. Вместо исторического обзора дают псевдодуховное толкование: митра – терновый венец Спасителя, мантия с «источниками» – апостольское служение епископа, орлец – «обновится яко орля юность твоя», палица – «меч духовный», дикирий и трикирий – догмат о Троице и учение о двух природах и так далее. А ведь эти трикирии и дикирии с каждением на тропарях – элемент богослужения в присутствии императора, сложившийся еще в языческом Риме.

– Но, если мы откажемся от всего этого, что останется?

– Так ведь и не надо отказываться. Я всего лишь призываю выстроить к этим, безусловно важным, вещам правильное отношение. Кроме того, священнические ризы, действительно, могут быть очень красивыми, а я никогда не пойду против красоты. Просто есть вещи куда важнее.

Дело в том, что феодальное общество никогда не было полностью светским. Права и привилегии всегда имели религиозное обоснование. И у меня есть подозрение, что характер взаимоотношений внутри духовных сословий зиждется не на Евангелии, а на феодальных правах, которые не только отравляют церковный быт, но и проникли в сложную ткань канонического права.

Отец Сергий Булгаков часто сокрушался, что наши архиерейские литургии, на самом деле, давно выродились в архиереепоклонство: многократное повторение имен и титулов «господина нашего», поклоны в сторону епископа всякий раз, как поминается его имя, бесконечное переодевание омофоров и митр, подкидывание орлецов, частое пение «исполла эти дэспота» – как не возомнить себя деспотом, когда всю литургию тебе только об этом и поют? Нет, я не против митр и мантий, просто мне кажется, что мы слишком серьезно воспринимаем все эти наши «шубейки» и «шапейки»!

Всю свою церковную юность я постоянно слышал: «Архиерей – князь Церкви!» Приводились веские доводы, вспоминались чудесные откровения про силу архиерейского благословения и особенно проклятия. Но я смотрел на епископов и видел часто растерянных и очень одиноких людей. Потому что сословные рамки не позволяют тебе дружить с подчиненными, ты для них «владычинька», а дружба с равными, то есть между епископами, дело не только сомнительное, но и опасное. Вот и задыхается от одиночества человек среди хора льстецов и ненавистников. Хотя некоторые и вправду начинают верить в свое божественное происхождение и довольно быстро подхватывают «синдром Навуходоносора». Помните библейского царя, которому приснился страшный сон? Созвал он наутро мудрецов и толкователей с требованием разъяснить видение, но вот беда – не запомнил, что снилось! Когда тебя постоянно называют «владыкой», целуют руки, поют исполлу и величают «господином», неудивительно, что со временем и сам начнешь верить в свою исключительность, в то, что Церковь это и есть ты – человек особенный, предызбранный и всемогущий.

И, кажется, так оно и есть: вот и в учебниках церковной истории всё больше про епископов да патриархов. Только обычно затрудняются ответить на простые вопросы: как звали митрополита, в епархии которого подвизался старец Амвросий Оптинский, имя какого владыки поминали на литургии в Саровской пустыни, когда там жил старец Серафим? Видимо, не все в церковной жизни сводится к владыкам, и лучшие из них это прекрасно понимают. Потому что помимо феодальных взаимоотношений могут быть и просто человеческие, христианские, евангельские, и для обоснования прав архиерея необязательно вспоминать уложения и обычаи приснопамятной Византии, – достаточно человеческого такта, взаимной деликатности и вежливости.

Служение нежности

У Гаврилы Романовича Державина есть вдохновенная поэма, которую люблю перечитывать Великим постом. Называется «Евгению. Жизнь Званская». Читается как пособие по воспитанию правильного досуга – считай, духовное упражнение:

 
Я озреваю стол – и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором.
 
 
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером
Там щука пестрая: прекрасны!
 

Гаврила Романович подробно описывает свои досуги в любимом имении Званки. Стихи посвящены другу. Звали друга Евгений, точнее: Его Высокопреосвященство, Высокопреосвя-щеннейший Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий. Конечно, в 1807 году, когда писалась «Жизнь Званская», Евгений был всего лишь епископом Старорусским и часто навещал своего друга-поэта. Как развлекались? Обеды, прогулки, стрельба из пушек и умилительное слушание тихогрома – так в те времена обзывали фортепиано. Но обратите внимание: его друг-мирянин обращается к нему не «Ваше Высокопреосвященство», даже не «владыка», а просто – Евгений. Оскорбляла ли епископа такая фамильярность? Не думаю. Митрополит Евгений (Болховитинов) – один из самых известных церковных историков и археологов, великий ученый и просветитель. Правда, еще одна важная черта: Державин был аристократом, то есть – в классовом отношении – ровня для епископа, тоже «сэр». И я это подчеркиваю не для того, чтобы возбудить классовую вражду, а чтобы показать, что такой стиль общения – дружеский, ровный, без раболепства – вполне возможен и допустим, особенно в обществе, где больше нет сословий.

Меня могут обвинить в том, что я дерзко нападаю на епископат, и мне будет сложно защищаться. Ведь за столетия феодальные привычки и канонические нормы так тесно переплелись, что требуется серьезное богословское усилие и публицистическая честность, чтобы разобраться в этих хитросплетениях, порождающих самые дикие нравы и самодурство, вдвойне уродливые, поскольку им находится религиозное обоснование. Единственное, чего я ищу, это перейти от феодальных претензий к евангельским основаниям. У епископа есть власть и есть права, они священны. Для меня образец епископского служения – апостол Павел, который о своих правах писал так: Не ищем славы человеческой ни от вас, ни от других: мы могли явиться с важностью, как Апостолы Христовы, но были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится с детьми своими (1 Фес. 2: 6–7).

Подумайте о том, какой образ выбрал апостол: не чиновник государев, не владетельный епископ с ревниво оберегаемыми феодальными привилегиями, а – нежная кормилица. Даже не отец или мать – нянечка.

Само слово «епископ» придумали не христиане. Так в античной Греции называли человека, заведовавшего распределением хлеба в колониях. У ранних христиан епископ – возглавитель Евхаристии, домоправитель, но не хозяин, и уж тем более не барин или господин. Он тот, кто распределяет Хлеб, кто помогает обычным, рассеянным по городам и весям людям становиться Церковью, единиться в Тело Христово. Поэтому известную притчу из Евангелия я всегда относил к епископам:

Тогда сказал Ему Петр: Господи! к нам ли притчу сию говоришь, или ко всем? Господь же сказал: кто верный и благоразумный домоправитель, которого господин поставил над слугами своими раздавать им в свое время меру хлеба? Блажен раб тот, которого господин его, придя, найдет поступающим так. Истинно говорю вам, что над всем имением своим поставит его. Если же раб тот скажет в сердце своем: не скоро придет господин мой, и начнет бить слуг и служанок, есть и пить и напиваться, – то придет господин раба того в день, в который он не ожидает, и в час, в который не думает, и рассечет его, и подвергнет его одной участи с неверными. Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много; а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12: 41–48).

У епископа действительно тяжелая работа. Но эту евангельскую притчу надо внимательно читать и священникам, потому что у себя в храме каждый из нас тоже распределитель хлеба – но не барин, не владыка, а отец, батюшка, человек, служение которого, как и сказал апостол Павел, есть служение нежности.

Когда моего друга возвели в епископский сан, я очень радовался, потому что это человек, максимально подходящий для такого трудного служения. Однако на следующий день мне вдруг стало грустно, оттого что я больше не могу обращаться к нему «отец», а только «владыка». Наше детски-трогательное и неформальное «отец», «батюшка» оказалось под запретом. Вот тогда я понял, что христианское возрождение начнется не раньше того момента, когда мы вернем епископам отцовство.

Мешок благодати

Если я скажу, что «Белая гвардия» Михаила Булгакова – один из важнейших богословских текстов двадцатого века, вы, конечно же, улыбнетесь. Обычно люди с религиозными интересами больше внимания уделяют «Мастеру и Маргарите», но, на мой вкус, этот роман значительно уступает первому по своим художественным достоинствам и философской глубине.

Мой любимый эпизод из «Белой гвардии» – сон Алексея Турбина. Ему является погибший в 1916 году вахмистр Жилин и ведет рассказ о буднях загробной жизни. Это потрясающий текст, который требует отдельного разбора! Но сейчас я вспоминаю его, потому что Жилин пересказывает беседу с Богом, и речь там идет о священниках, о попах:

– …Попы-то, я говорю… Тут он и рукой махнул.

– Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы.

– Да, говорю, уволь ты их, Господи, вчистую! Чем дармоедов-то кормить?

– Жалко, Жилин, вот в чем штука-то, говорит.

Вспоминаю этот диалог, потому что речь пойдет о священниках, и первое, что мне надо прояснить, это мой личный мотив и тональность разговора: мне жалко батюшек! Совсем как булгаковскому богу! Хотя я думаю, что настоящий Бог жалеет всех нас куда сильнее.

Взгляд с другой планеты

Один из исследователей Великой французской революции, описывая настроения, царившие в обществе в конце восемнадцатого века, пишет о человеке, с которым случались нервные припадки, когда он слышал слово «священник».

– Вот кого демон крутит!

– А если не демон?

Вопрос не праздный, потому что такая реакция на духовенство далеко не редкость и в наше время. Почему это происходит? Чтобы ответить на этот вопрос, полезно разрешить себе своего рода духовное упражнение под названием: как нас видят?

Это проблема серьезная, потому что евангельская. Неуспех церковной миссии во многом связан с тем, что мы не учитываем иной угол обзора, даже не любопытствуем на этот счет, а потом искренне недоумеваем и обижаемся:

– Да что же мы вам плохого сделали, что такое про батюшек говорите?

– А вы «отключите» привычную оптику и посмотрите на наш церковный быт и благочестивые привычки глазами современного подростка. Что он видит в храме? Почему его не трогает наше благолепие, а, скорее, даже отпугивает?

Однажды меня пригласили на церковный праздник в Чернигове. Надо сказать, что украинское Православие так сильно отличается от белорусского, что порой кажется, будто это две разные религии. На Украине люди более церковные, то есть религиозные традиции там сохранились лучше, чем в Белоруссии, превращенной в советские годы в полигон атеизма. Поэтому наблюдать «честное поповство» там куда продуктивнее.

Для любителя церковной службы украинская литургия – поэма! Громкая. Пышная. Невероятно сердечная. Старая добрая классика! Грозные дьякона. Многоутробные батюшки. Безвременно утомленные владыки. Крестный ход. Торжественный обед. – Везде ставлю точки, чтобы не злоупотреблять многоточиями, потому что описать это довольно сложно – это надо пережить, вкусить «сладости церковной».

После обеда батюшки дожидались владык во дворе. Шутили, смеялись, балагурили. Там были настоящие старые священники, пережившие советскую власть, много претерпевшие, опытные, седые – как говорят, маститые. Старинный дьякон – голосистый, лохматый, большерукий. Он просто очаровал меня. С него надо было писать картину, снимать фильм, набрасывать персонаж романа – такой колорит! Его жесты, манера говорить, интонации, походка – все это было не отсюда, действительно не-от-мирно. Как и все это собрание духовенства – длиннополые, долгогривые, пузатые дядьки, которые неизвестно чем занимаются, непонятно о чем говорят, как-то иначе мыслят, и для них религия не игра, а очень серьезное и основательное дело.

Что это за люди такие? Откуда они берутся? Почему они так держатся за свои смешные обычаи и странные привычки? Почему им так сложно приспособиться к миру, к понятному ритму, к нормальной жизни, да просто поменять прически и одежды? Зачем эти кудри, косички, бороды, эти гнусавые голоса, неудобные ризы, непрактичные рясы с широкими рукавами, эти шапки бесконечные – митры, камилавки, скуфьи? Стоят на молебне, как раздувшиеся тюбики с краской! Зачем это все? Кому это нужно? Богу? – Да неужели? Людям? – Помилуйте! Море вопросов возникает при взгляде на духовенство под новым углом, в том числе и на себя – с бородой, косичкой, в рясе и с крестом.