Текст книги "Личный досмотр"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lichnyy-dosmotr-7757.jpg)
Автор книги: Аркадий Адамов
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
ГЛАВА 2.
ЭКСПРЕСС МОСКВА-БЕРЛИН
Пассажир попался а редкость добродушный и разговорчивый. Пока Валя Дубинин выписывал ему квитанцию на иностранную валюту, которую тот провозил через границу, Андрей оказался втянутым в оживленный и какой-то, по его мнению, бестолковый разговор.
Герр Фих, бизнесмен из ФРГ, неплохо говоривший по-русски, прежде всего сообщил Андрею, что в прошлом году он заключил в Москве великолепную сделку и какой-то «господин Петер Антонов оказался…», – тут слов восторга не хватило, и repp Фих только причмокнул губами. Потом он грубовато похлопал себя по круглому животу и спросил у Андрея, замечал он или нет, что толстые люди всегда гораздо веселее и добрее худых людей.
И герр Фих, очень довольный, захохотал так заразительно, что Андрей невольно улыбнулся. Он хотел ответить тоже весело и остроумно, но не нашелся, скорей всего потому, что настроение у него было отвратительное, и еще потому, что, хоть Андрей уже второй месяц работал в таможне, он все еще не мог привыкнуть к этому бешеному калейдоскопу людей, причем людей самых различных, подобных которым Андрей никогда в жизни не встречал, и порой даже не знал, как себя вести с ними.
Взять, к примеру, хотя бы этого герра Фиха. С Валькой Дубининым он говорит совсем по-другому – спокойно, вежливо и кратко. Вероятно, чувствует в нем старшего. А с Андреем развязен, шумлив.
Андрей вот уже месяц, как тень, ходил за Валькой. Так велел Шалымов, начальник их смены. Сам он взял шефство над Люсей.
При мысли о жене Андрей почувствовал, как снова просыпается в нем раздражение, которое еще утром, по выходе из дома, он всячески старался подавить в себе.
Между тем герр Фих, пока Валька беседовал в купе с другими пассажирами, снова обернулся к Андрею – видать, несмотря на свою суровую молчаливость, он чем-то ему понравился – и стал самодовольно рассказывать, каким сумасшедшим, отчаянным смельчаком считают его в ФРГ за то, что он так часто ездит в Москву. А он за контакты. «Прогрессивный дядька», – подумал Андрей. Но и о его стране, продолжал болтать герр Фих, в Советском Союза пишут тоже много глупостей.
– Это очень смешно, господин таможенник, не правда ли? Мы пишем, что не хотим войны, а вы пишете, что мы ее хотим. Это очень смешно.
– По-моему, это не смешно, – сдержанно заметил Андрей и, в свою очередь, спросил: – Вы слышали, что в Гамбурге официально зарегистрирована новая организация «Федеральный союз бывших служащих войск СС»? А в Западном Берлине «Союз изгнанных» трубит о реванше?
– Порядочные немцы не обращают на это внимания, уверяю вас, – пробормотал герр Фих.
– А власти? Ведь СС, например, разоблачен еще на Нюрнбергском процессе?
– О, власти! Они порой делают совсем не то, чего хотят рядовые граждане, – и герр Фих с еле уловимой ноткой досады прибавил: – Нам ли, немцам, не знать, что такое война!
– Нет, нет! – энергично вмешался один из пассажиров, высокий, седой старик со слезящимися глазами. – Лучше всех это знаем вместе с русскими мы, поляки. Будь она проклята! – он остервенело потряс в воздухе жилистым кулаком. – И фашизм тожа будь проклят.
Поляк неприязненно посмотрел на герра Фиха:
– Вы тоже такого мнения?
– Я всего лишь торгую, – развел пухлыми руками тот. – Я не политик. – И торопливо, будто спохватившись, добавил: – Я только знаю, что с Советским Союзом можно вести выгодные дела. О, это я знаю. – Он с наигранной веселостью похлопал себя по животу. – И этого с меня вполне достаточно при моей комплекции.
Андрею его рассуждения показались неискренними. И вообще этот герр Фих начал казаться ему далеко не таким добродушным и безобидным. В памяти всплывали многочисленные газетные сообщения о возрождении фашизма в ФРГ, и Андрей почувствовал, что такие, казалось, далекие и сугубо теоретические вопросы вдруг обрели плоть и кровь в лице этого самодовольного и хитрого коммерсанта из ФРГ.
Он собрался было уже ввязаться в возникшую в купе словесную перепалку, но Валька незаметно толкнул его в бок и сухо сказал:
– Здесь все в порядке. Пойдем дальше, – и, обращаясь к пассажирам, с подчеркнутой вежливостью прибавил: – Счастливого пути. Желаем здоровья и успехов.
Когда они вышли из купе в узкий коридор, Валька, убедившись, что рядом никого нет, строго сказал:
– Пожалуйста, не забывай, что ты все-таки не в ООН, – и, усмехнувшись, прибавил: – У тебя, оказывается, недюжинная эрудиция в германском вопросе.
В конце коридора появился усатый проводник в синей тужурке. Подойдя, он поздоровался с Валькой за руку, как старый знакомый.
Андрей с Валькой прошли в следующее купе. Повторилась обычная процедура. Таможенники проверяли заполненные бланки «деклараций», изредка просили предъявить к досмотру тот или иной чемодан, выписывали удостоверение на указанную в «декларации» иностранную валюту или на ручную кладь, если у пассажира шел еще багаж отдельно, малой скоростью, – словом, уйму всяких формальностей требовалось осуществить при таможенном досмотре.
![](any2fbimgloader3.jpeg)
Дубинин работал в таможне всего лишь второй год, но успел заслужить репутацию «злого» таможенника. За тот месяц, что они работали вдвоем с Андреем, он уже дважды обнаруживал контрабанду.
Один раз это были часы. Наши советские часы, изящные и точные, которые юркий голландский турист, возвращаясь из Москвы, пытался провезти через границу в количестве сорока штук (вместо разрешенных двух!).
Все началось с того, что в досмотровом зале Валька, двигаясь от одного пассажира к другому и бегло оглядывая выставленные на стол чемоданы, баулы, портфели, саки, вдруг задержался около этого голландца и попросил открыть один из чемоданов. Тот с готовностью принялся расстегивать много* численные пряжки.
Когда чемодан был раскрыт, Валька быстро перебрал коробки с сувенирами, бутылки с водкой, банки с икрой, расшитые украинские сорочки и коробки с сигаретами «Тройка». Неожиданно Валька наткнулся на пустую коробочку из-под часов. Только на какую-то незаметную для Андрея долю секунды голландец, оказывается, смутился, а потом объяснил, что часы у него на руке. И действительно, показал их.
Андрей уже потерял интерес к чуть было не назревшему инциденту, когда Валька попросил голландца снять с руки часы. Их номер он сверил с номером в паспорте, который лежал в коробке. Номера оказались разными. У голландца побагровели большие, растопыренные уши и глаза забегали по сторонам. Он тут же «вспомнил», что есть вторые часы в другом чемодане. Валька равнодушным тоном попросил их показать. Он даже не стал перебирать вещи во втором чемодане, он только следил, как это делает сам хозяин.
Внезапно движения голландца стали нервными. Он шарил руками то в одном, то в другом месте, нащупывая что-то и словно забыв, что он ищет. Наконец с сокрушенным видом он извлек часы. Номера опять не совпали. «Поищите еще», – спокойно сказал Валька. Голландец виновато улыбнулся, махнул рукой и стал вытаскивать одни часы за другими.
Уже потом, успокоившись и примирившись с потерей конфискованных часов, он рассказал, что деньги на их покупку, как и на покупку большинства вещей, он приобрел, выгодно распродав каким-то молодым людям около гостиницы все, даже самые поношенные, вещи из своих чемоданов и, что можно, сняв с себя. При этом голландец, смущаясь, распрямил поджатую под стул ногу и поддернул брючину. Носка на ноге не оказалось.
– Да, неловко, – признался он. – Но что поделаешь. Надо оправдать поездку, – и с ехидцей добавил: – Однако те молодцы все равно помогут мне заработать.
– Каким образом, господин Ван-Дайн? – поинтересовался Валька.
– А газеты? Мои статьи об этих мальчиках – заметьте, абсолютно объективные статьи! – пойдут нарасхват. О, у меня же была не одна встреча!
Андрей взглянул на Вальку. Тот задумался лишь на какую-то долю секунды, потом сочувственно заметил:
– Мне жаль вашего заработка, господин Ван-Дайн.
– Почему, извините? Валька усмехнулся.
– Вас убьет конкуренция. Ведь если вы будете абсолютно правдивы, вам придется сказать, что из сотен молодых людей, которых вы в тот вечер встретили, к вам пристали двое, ну, трое. Ведь не больше?
– Допустим. И среди них – девочка! А?
– И ваш читатель, – все тем же сочувственным тоном продолжал Валька, – поймет, что вы пишете о подонках, которых, например, в вашей стране, вероятно, не меньше. Не так ли? А то и больше! Я иногда читаю «Драпо руж». Это ведь рядом с вами: Бельгия.
– О! О! Это односторонняя информация, – замахал руками голландец. – А подонки?.. Что ж! Советские подонки – это все-таки необычно. Это пойдет!
– Повторяю, вас убьет конкуренция, – убежденно возразил Валька. – Вы же знаете, как пишут о нас враги. Если вы будете писать объективно, у вас получится вовсе не то, что требуется боссам, и вас не напечатают. Ну, а если вы объективны не будете… Что ж, одной клеветой больше.
– О! Вы умный человек! С вами трудно спорить! – воскликнул голландец, заметно смущенный оборотом разговора.
Андрей был в восторге от Вальки, от его находчивости и выдержки. Последняя его особенно потрясла.
– Тебе бы хоть половину ее, когда ты среди своих, ты бы стал выдающимся деятелем, – смеясь, говорил он.
Потом Андрей долго допытывался, почему Валька «прицепился» именно, к этому голландцу. Тот, пожимая плечами, ссылался на интуицию. Андрей сердился и доказывал, что Валька просто не отдает себе отчета в своих собственных поступках.
Спустя неделю Валька задержал молоденькую английскую туристку, которая ласково улыбалась обоим таможенникам и не переставала восхищаться красотами Москвы и Ленинграда, где побывала их группа. Но Валька оставался до обидного равнодушным. Повертев в руках массивный альбом для фотографий, он вдруг достал перочинный нож и решительно надрезал толстый переплет. Хорошенькая туристка тихо вскрикнула, всплеснув маленькими розовыми ручками. А из переплета уже выпадали одна за другой новые наши сотенные купюры.
Это была особо опасная контрабанда, «пахнувшая» политикой. Андрей уже знал: советская валюта за рубежом нужна не только спекулянтам, но и разведывательным центрам для снабжения своих агентов, забрасываемых в СССР. Однако инцидент должен был кончиться всего лишь конфискацией денег и, вероятно, тем и кончился, если бы не Валька.
В дежурке, пока составлялись протоколы, Валька на чистейшем английском языке сначала успокаивал плачущую девушку, а потом вдруг с укоризной спросил:
– Зачем вы беретесь выполнять просьбы незнакомых людей, хоть они и ваши соотечественники?
Девушка, перестав плакать, удивленно посмотрела на него полными слез глазами.
– О, что вы говорите?! Это не совсем так… А Валька убежденно и доброжелательно продолжал:
– Я же уверен, что вы не могли купить себе такой уродливый, тяжелый и дорогой альбом. Сразу видно, что он изготовлен не у нас. Зачем вам такой? С другой стороны, я уверен, что вы не контрабандист.
– О да, да! Поверьте! …
– А я и верю. И вы не смогли бы так ловко запрятать эти купюры.
– О, конечно!
– И ведь вы не хотели нам зла, в этом я тоже уверен.
– О да, да! Я так долго копила деньги! Я откладывала каждую неделю! И отец тоже! И Джо, мой брат!..
– Ну вот. И отец и Джо, они тоже не хотели, чтобы вы причинили нам зло.
– Еще бы! О, как я им скажу!..
– А вы знаете, какое большое зло – эти вывезенные деньги? Их ведь нельзя, приехав в Лондон, сдать в банк, обменять на другую валюту, купить что-нибудь на них. Они нужны, чтобы снабжать шпионов, которых засылают к нам. Только шпионов! Вы понимаете, что это такое?
Девушка слушала, приоткрыв рот, и в больших глазах ее отражался ужас.
Из всех присутствовавших в этот момент в дежурке только Андрей понимал, о чем говорит Дубинин с молодой англичанкой, и при этом он сам так волновался, что поминутно сбивался и путался, пытаясь переводить этот разговор остальным. Наконец он досадливо махнул рукой.
– Потом! Дайте послушать! Это же черт знает, как здорово!
А девушка между тем почти беззвучно прошептала:
– Да, да, я знаю, что такое шпионы… Я читала… Это ужасно… – и, неожиданно решившись, звонким, срывающимся голосом произнесла: – Это дал мне мистер Вильсон, наш корреспондент в Москве. Сказал, что для жены. О, я не знала! Надо иметь совесть! И вот он пишет…
Она поспешно расстегнула пальто и выхватила из-за корсажа узенький конвертик. Но тут же вдруг девушка порывисто схватила Вальку за рукав.
– У мистера Вильсона будут неприятности? И это получится из-за меня?
В голосе ее был такой испуг, что Валька удивленно спросил:
– Почему вы так волнуетесь?
– О, я не подумала! Мой отец служащий фирмы, мелкий служащий. А это такое совпадение! Отец мистера Вильсона председатель правления той же фирмы. Мы так удивились там, в Москве, когда это выяснилось. О, если мистер Вильсон узнает, что я его назвала, если у него будут неприятности… мой отец лишится работы!
– Ну, это проще всего, мисс Глобб, – улыбнулся Валька. – Он не узнает. Мы постараемся.
Этот молодой парень, бывший учитель английского языка, все больше нравился Андрею. Вальку уже успели в шутку прозвать «две трети от Шмелева». Действительно, он был такой же плотный и широкоплечий, как Андрей, с таким же, но только чуть более суровым лицом и копной совсем желтых перепутанных волос. Ростом Валька был даже ниже плеча Андрея, и потому кличка «две трети от Шмелева» была до смешного точна.
Нравился Валька Андрею не столько своими «сыщицкими» способностями, сколько своей воинствующей принципиальностью. Валька был строптив и непреклонен. Никакие авторитеты не существовали для него, если они отходили вдруг от тех наших партийных принципов, которых Валька неуклонно придерживался.
Именно Валька сказал как-то Филину в лицо, что он «ходячий анахронизм», когда тот попытался было командовать месткомом. Слова эти, несмотря на их ученость, потом долго повторялись всеми в таможне.
Валька был влюблен в Жгутина. Это, однако, не помешало ему однажды заявить во всеуслышанье, что указание Жгутина не составлять акта на железнодорожников за плохое хранение какого-то груза является поступком антигосударственным.
Словом, Валька всегда называл вещи своими именами, не признавая никакой дипломатии, и в первое время нажил себе этим немало врагов.
Иногда Вальку, правда, «заносило».
Все же постепенно и незаметно Валька Дубинин, сам того не желая, стал вдруг для окружающих своеобразным эталоном принципиальности и чистоты. И в то же время это был самый обычный, ничем внешне не, примечательный, скромный парень, с некоторыми не очень приятными чертами – он был вспыльчив и порой резок. Ко всему этому надо было сначала привыкнуть, чтобы потом разглядеть и другие стороны Валькиного характера.
Андрей привык к ним быстро, даже не привык, а сразу как-то принял их.
Двигаясь вслед за Валькой по вагону экспресса Берлин—Москва, Андрей с тревогой думал о шутнике англичанине из второго купе. Вдруг тот острит и хохочет лишь для отвода глаз, вдруг он крупный контрабандист и Вальке на этот раз изменила его интуиция?
В этот момент лакированная дверь очередного купе откатилась в сторону, и Андрей, стоя за Валькиной спиной, увидел сидящего у окна пассажира. Очень крупный и важный, с седым ежиком волос, в очках с золотой оправой – всеми этими деталями человек был знаком Андрею. Но кто он, где его встречал Андрей, этого он не мог вспомнить. Лишь чувство настороженности и неприязни, которое он сразу ощутил при взгляде на этого человека, показались Андрею знакомыми.
Человек грузно приподнялся и протянул Вальке свою «декларацию». И тут вдруг Андрей заметил, что левая рука у него забинтована от кисти почти до локтя и пиджак с этой стороны лишь накинут на плечо. Передавая «декларацию», человек слегка задел больной рукой столик у окна и болезненно поморщился.
Как ни странно, но именно эта забинтованная рука, так не вязавшаяся со всем обликом этого человека, вдруг как будто смахнула в памяти у Андрея какую-то завесу. Он неожиданно вспомнил ресторан гостиницы «Буг», свой завтрак там на следующий день после приезда в Брест и памятной ночной встречи с Надей, вспомнил столик, за которым она сидела в то утро с двумя мужчинами, вспомнил и одного из этих мужчин, того самого, который сейчас сидел перед ним в уютном, сверкающем полированными панелями и зеркалами купе экспресса Берлин—Москва. И уже по какой-то инерции памяти Андрей вспомнил даже слова, долетевшие до него с того столика: «Главная установка… на экспресс Москва—Берлин… и обратно». Тот самый экспресс, в котором они сейчас находятся!
Андрей через Валькино плечо посмотрел «декларацию» этого человека. Фамилия Засохо, зовут Артур Филиппович, дальше следовали сведения о провозимых через границу вещах. Ничего недозволенного Засохо, судя по «декларации», не вез.
Андрей снова посмотрел на спокойно сидевшего у окна человека, скользнул взглядом по неумело и очень толсто забинтованной руке, которую тот бережно держал на колене. В этот момент он услышал рядом с собой голос:
– Извините, конечно. Как бы мне пробраться мимо вас?
Андрей оглянулся. Рядом, добродушно улыбаясь, стоял тот самый усатый проводник, с которым только что его познакомил Валька.
Андрею вдруг пришла в голову беспокойная мысль, и, решившись, он спросил:
– Кажется, Ануфрием Федоровичем вас зовут?
– Он самый.
– А на одну минуту можно вас в сторонку, Ануфрий Федорович?
– Отчего же, пожалуйста. Может, в купе к нам пройдем?
– Еще лучше.
Они прошли в служебное купе, и Ануфрий Федорович, пропустив Андрея вперед, плотно задвинул за собой дверь.
– Слушаю, дорогой товарищ.
– Вот какое дело, Ануфрий Федорович, – медленно начал Андрей, подбирая слова. – Заметили вы того пассажира из четвертого купе, седой такой, в очках, рука еще у него перевязана?
– Это который же? Вроде у нас такого… Ах, да! Ну, как же, как же, само собой – заметил. Насчет руки, верно, запамятовал. Так ведь, как сел, здоровая была. Это недавно чего-то приключилось, – словоохотливо стал рассказывать усатый проводник. – А вообще вполне прилично едут.
Проводник вопросительно поглядел на Андрея: что, мол, его еще интересует. Но Андрей молчал. В самом деле, а что он, собственно, ожидал услышать? Ведь не такой же дурак этот Засохо да и не мальчишка, чтобы на глазах у проводника совершать что-то недозволенное или даже подозрительное. Едет себе «вполне прилично», и все тут. Иди придерись. Андрей пробормотал благодарность и вышел из купе.
Да, видно, не так-то просто распознать эту проклятую контрабанду. Везет и он ее, допустим, где-то на себе, даже в бумажнике, если это валюта, и все. Правда, Засохо валюту в бумажнике не везет, он его вынимал и доставал «декларацию», но он свободно может спрятать ее просто в кармане, или зашить под подкладку, или даже под этот бинт на руке запрятать. Для этого, может быть, он себе повязку и соорудил. Ведь перед самой границей забинтовал. Но как тут проверишь? Бикт снять с него нельзя. Во всяком случае, здесь, в вагоне.
Андрей забеспокоился. Он живо представил себе, как Засохо, запершись в туалете, поспешно укладывает на руке кредитки, а потом, придерживая зубами конец бинта, начинает осторожно обматывать им руку. Нет, нет, надо как-то проверить этого типа, особенно его повязку на руке.
В коридоре совсем близко раздались шаги и знакомый голос произнес:
– Предъявите ваши «декларации». По законам Советского Союза запрещен ввоз в страну…
Андрей поднял голову и увидел Вальку. Он подошел к нему сзади и тихо сказал в самое ухо:
– Валька, этот Засохо, что в соседнем купе, везет контрабанду. Ручаюсь. Давай проверим.
Валька обернулся и поднял глаза на Андрея. По толстым губам его скользнула улыбка.
– Скажи, пожалуйста, – иронически произнес он. – У тебя что же, прорезалась оперативная смекалка?
– Смешно, да?
– Есть немного.
Тем не менее Валька вернулся в коридор и прикрыл за собой дверь купе.
– Надо посмотреть его повязку, – сухо, с обидой произнес Андрей. – Он ее сделал перед самой границей и очень спешил при этом.
Валька насторожился и, не скрывая своей заинтересованности, спросил:
– Откуда это тебе известно?
– Проводник сказал.
– Молодец!
– Кто молодец?
– Он. Ну и ты тоже, не плачь.
Валька решительно открыл дверь купе, где сидел Засохо. Тот что-то писал, придерживая левой, забинтованной рукой листок бумаги. Подняв голову и увидев таможенников, он спокойно сложил записку и спрятал ее в карман. Кроме него, в купе никого не было.
– Гражданин, – обратился к нему Валька. – Попрошу зайти сейчас к дежурному по таможне, надо побеседовать.
При этом он даже не взглянул на забинтованную руку Засохо. Но Андрей, стоя позади Вальки, буквально впился в нее глазами. Да, забинтована она небрежно, торопливо. Еще бы! Ведь бинтовал он ее сам, одной рукой. Около локтя слои бинта даже чуть сползли.
Засохо невозмутимо пожал плечами: пожалуйста, если надо, он зайдет к дежурному.
Пока Засохо не появился в тесной, перегороженной барьером комнате дежурного, Андрей переволновался так, как ни перед одним экзаменом в институте.
Но вот, наконец, Засохо важно опустился на стул и устроил на коленях больную руку. Здоровой рукой он провел по седому ежику волос на голове и поправил очки.
– Слушаю вас. В чем дело?
Кроме самого дежурного, в комнате находились Андрей, Валька Дубинин и начальник смены, худой и нервный Шалымов, очень осторожный и вечно чем-нибудь недовольный.
Сейчас Шалымов был недоволен тем, что Дубинин и Шмелев задержали такого солидного человека. Правда, чутье опытного таможенника подсказывало ему, что поговорить с этим человеком, пожалуй, стоит: история с повязкой действительно несколько подозрительна. Но, с другой стороны, прямого повода для такой беседы не было, тем более для специального приглашения его из вагона в дежурку. Тут, в случае ошибки, не оберешься неприятностей, особенно если он какой-нибудь ответственный товарищ. Молодежь этого не понимает.
Шалымов с кислым видом посмотрел на Засохо, задержал взгляд на его перевязанной руке, и она ему еще больше не понравилась, чем в первый момент. Он подвинул стул поближе к Засохо и, усевшись, неожиданно добродушно сказал:
– Прошу прощения за задержку. Служба, знаете ли…
Валька, чуть усмехнувшись, скосил глаза на Андрея. Тот поймал его взгляд, но, не поняв его значения, нагнулся и подставил приятелю ухо. Валька шепнул:
– Подобрел. Значит, чего-то учуял. Андрей почувствовал, как холодок прошел по спине: что-то будет.
– Переться к вам – радости мало, – буркнул Засохо. – Так что не тяните волынку.
Шалымов невольно отметил про себя, что не очень-то вяжется профессорская внешность этого человека с такой грубоватой речью. И он спросил тоном, еще более добродушным, чем раньше: . – Как съездили, если не секрет?
– Спасибо, очень хорошо.
Неожиданно Шалымов нагнулся к Засохо и, схватив его за больную руку, воскликнул:
– Смотрите, какая штука у вас здесь появилась!
– Что еще такое? – встревоженно спросил Засохо, даже не поморщившись от грубого прикосновения, и поднял руку на уровень глаз, потом, усмехнувшись, с облегчением пояснил: – Это родинки такие, черт бы их побрал.
Но Шалымову уже все было ясно. Он очень вежливо и совсем уже добродушно, почти ласково попросил:
– Будьте так добры, снимите повязку.
– Что?!
– Я прошу снять повязку. Она вам уже не нужна.
– Вы что порете? У меня…
– Хотите это сделать при враче? – в голосе Шалымова прозвучала ирония. Но на вытянутом лице его с глубокими складками на щеках оставалось прежнее выражение недовольства.
– Нужен мне ваш врач, как…
И Засохо неожиданно грубо выругался. Побагровев, он начал со злостью срывать бинт. Рука оказалась обложенной зелеными долларовыми бумажками.
Андрей не верил своим глазам. Неужели это он, он сам нашел контрабанду? И, как бы отвечая на его вопрос, Шалымов, указав, на Андрея и Дубинина, заметил:
– Скажите спасибо молодым людям. Они избавили вас от дальнейших хлопот с этими неприятными бумажками.
– Плевал я на ваших молодых людей!
Но тем не менее Засохо бросил на Дубинина недобрый взгляд. На Андрея он даже не посмотрел.
С конфискованными долларами Шалымов отправился на второй этаж, к Жгутину. Вернулся он быстро.
Засохо с оскорбленным видом курил, поблескивая стеклами своих очков, то и дело поправляя их или проводя чуть дрожащей рукой по седому бобрику волос. Андрей и Валька тихо о чем-то переговаривались.
– Получено указание на личный досмотр, – сварливым тоном объявил Шалымов и добавил, обращаясь к Андрею: – Заприте дверь.
Ругаясь последними словами, Засохо начал раздеваться. И чем больше вещей он с себя снимал, тем, казалось, больше сходил с него внешний покров цивилизации, тем исступленней и грязней становилась его ругань.
Таможенники прощупывали каждую вещь, каждый шов, просматривали содержимое карманов.
Андрей работал вместе со всеми. Внутри у него все пело от гордости: первая задержанная им контрабанда, первый схваченный им подлец. Тут было отчего гордиться.
И, глядя на его радостное лицо, Валька Дубинин строго сказал:
– Вот они какие бывают, у тещи пироги!
Андрей ничего не понял, но весело кивнул головой.
…Шалымов был очень недоволен, что в его смену назначили жену Шмелева, эту самую Люсю. С ней хлопот было через край, и подвести она могла в любую минуту. Поэтому Шалымов, горько вздохнув и помянув про себя недобрым словом всех женщин вообще и эту в частности, решил не отпускать ее от себя ни на шаг. От молодой женщины с такой внешностью всего можно было ожидать.
Люся действительно была хороша собой и прекрасно знала это. Лицо ее, словно написанное нежнейшей акварелью, лишь чуть портили резкий разлет бровей и излишне самоуверенные зеленоватые глаза. Тоненькая девичья фигурка, трогательная и беззащитная, не очень сочеталась с резкими и широкими движениями.
Тем не менее первое впечатление было такое, что Андрей привез робкое и хрупкое существо, может быть, чуть капризное, но тем не менее обаятельное. Люсю встретили тепло, по-дружески и чуть покровительственно. Каждый стремился ей что-то объяснить, показать, чем-то помочь. Каждый, только не Шалымов.
Хоть и казался Шалымов человеком вечно чем-то недовольным и обиженным, хоть и часто донимал он своих подчиненных, тем не менее человек он был не злой и по-своему справедливый.
Но женщин Шалымов не любил и избегал их. Вероятно, это была как бы защитная реакция на их невнимание к нему. Рассказывали даже, что от него ушла жена, которую он очень любил, ушла нехорошо, оскорбив его, и– вот с тех пор… Впрочем, никто об этом ничего достоверного не знал.
Когда Шалымов впервые увидел Люсю в своей смене, его охватили опасения. Каким-то чутьем он понял, что добра от нее, как таможенника, ждать не приходится.
Между тем Люся, ничего не подозревая, улыбалась, весело отвечала на шутки окруживших ее плотным кольцом таможенников и казалась бесконечно счастливой своим приездом в Брест, встречей с Андреем, всеобщим восхищенным вниманием.
Спустя несколько дней она вышла на работу. Шалымов с удивлением отметил про себя, что это была уже не та Люся. Эта не улыбалась, не щебетала, не задавала наивных вопросов, удивленно округлив красивые подведенные глаза. На этот раз сдержанная, чуть бледная, шла она по вагону вслед за Шалымовым, с неприязнью посматривая, как он подписывает «декларации», беседует с пассажирами или просматривает их багаж. «Ну вот, – раздраженно подумал Шалымов. – Теперь будет на работе свои настроения срывать. Мальчишка чихнет, суп пригорит или с мужем поссорится, а ты тут терпи ее фанаберии». Он решил ни о чем ее не спрашивать, а то еще пустится в объяснения, потребует сочувствия или пойдут слезы.
В конце дня, когда они шли вдвоем по сумеречному перрону, Люся неожиданно сказала:
– Мне кажется, Анатолий Иванович, что вам эта работа тоже не по душе.
– Что значит «тоже»? – сухо осведомился Шалымов.
– Это значит, – своенравно ответила Люся, – что мне она не по душе. Я вам откровенно скажу: не для того я пять лет училась в институте, чтобы рыться в чужих вещах.
Шалымов рассердился.
– К любой работе можно подобрать слова, чтобы ее охаить. «Рыться в чужих вещах»! Больше вы ничего в нашей работе не заметили?
– Нет, – с вызовом ответила Люся.
– Оно и видно. Мы, между прочим, не вещи, мы людей досматриваем. Разных. Это куда тоньше. А вообще-то вас тут никто не удерживает.
– Еще как удерживают, – капризным тоном возразила Люся. – И министерство и муж.
– Ну вот с ними и разбирайтесь.
Они вошли в досмотровый зал, и разговор на этом прекратился. Зал был полон людей: таможенники досматривали багаж пассажиров поезда Брест – Магдебург.
С того дня Люся невзлюбила Шалымова. Все в нем раздражало ее – и вечно недовольное лицо, и придирки по службе, и то, что он явно игнорировал ее. Шалымов был с ней сух, официален и не позволял ни одного внеслужебного разговора. Однажды простудился Вовка. Все в смене подходили к ней с сочувственными вопросами, говорили какие-то ободряющие слова, давали советы. Только Шалымов подошел не к Люсе, а к Андрею и о Вовке спросил у него. «Противный какой, – подумала Люся. – Он меня просто ненавидит. Ну и пусть, – мстительно решила она, – все они тут…»
И она в который уже раз подумала о том, что в институте все было не так и она была не такой. С каким удовольствием занималась она там, какую радость приносили ей и отлично сданные экзамены и комсомольская работа! А театральный кружок? Разве там могли обойтись без нее? Всем она занималась с охотой, все горело, спорилось у нее. И все восхищались ею, даже девчонки, даже самые завистливые из них. Что уж говорить о мальчишках! При воспоминании о том, как она командовала ими, как принимала ухаживания, как отвергала, – при воспоминании обо всем этом сладко замирало сердце. Потом появился Андрей.
Любовь к нему сделала Люсю вдруг такой нежной и покорной, такой заботливой и чуткой, что первое время она не узнавала себя. Творилось что-то необычайное. Люся для себя перестала существовать. Все теперь было связано с Андреем, каждое желание, каждая мысль, каждое движение души. Иногда Люся даже просыпалась ночью и, перебирая шелковистые, спутанные волосы мужа, плакала от душившей ее нежности к нему.
Да, это все было, было, было…
Они сидели по вечерам, не зажигая света, и мечтали о будущем. Это было тогда, когда она уже ждала Вовку. Ей трудно было ходить на лекции, и Андрей вел такие подробные конспекты, каких у него не было никогда в жизни. А потом они часами сидели над ними вдвоем. И она не отстала. Несмотря на Вовку! На всех собраниях их с Андреем ставили в пример, о них писали в институтской многотиражке. И Люся была полна счастья и гордости за Андрея, именно за Андрея. Она почему-то совсем не думала тогда о себе.
И еще они мечтали о своей будущей работе. Об этом лучше сейчас не вспоминать. Ведь их собирались отправить на работу за границу. И Люся уже видела себя в роскошных отелях, в голубых экспрессах, в шикарных деловых офисах, она мысленно уже примеряла на себе новые, модные туалеты. Это происходило помимо ее воли, а заставляла она себя думать и говорила Андрею о сложной работе с иностранными фирмами, о трудной борьбе за интересы родной страны. И Андрей слушал, улыбаясь, а однажды притянул ее к себе, легко взял на руки и, раскачивая в воздухе, словно баюкая, с пафосом провозгласил: «И будешь ты царицей мира, подруга верная моя».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?