Текст книги "Личный досмотр"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lichnyy-dosmotr-7757.jpg)
Автор книги: Аркадий Адамов
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Все это тоже было…
И вдруг… Подумать только! Это нелепое распределение. И за ним – крушение всех планов. Но что самое возмутительное – Андрей примирился с этим крушением! Больше того, он, кажется, даже доволен, попав в эту дыру. Ну нет, она не собиралась с этим примириться. И тем более не собирается губить свою жизнь из-за его сверхсознательных поступков. За это его все равно орденом не наградят, пусть не надеется. Даже спасибо никто не скажет. И Андрей может злиться на нее за эти взгляды сколько ему угодно и убегать из дому, но это правда!
Упрямство этого человека привело ее сюда, в этот ужасный Брест. И сейчас она вынуждена таскаться за этим противным Шалымовым и смотреть, как он роется в чужих вещах. Боже, что это порой за вещи! Люся так страстно мечтала иметь такие же. Разве это стыдно? Нет, конечно. И вот она вынуждена наблюдать, как эти вещи везут другие, и еще рассматривать их, любоваться ими. Это вместо того, чтобы работать где-нибудь в Лондоне в торгпредстве! Как ей не повезло в жизни! И все из-за Андрея, этого самодовольного и ограниченного человека. Да, да, ограниченного!
Она так и сказала ему в то утро, перед работой, когда они поссорились. В который уже раз!
Андрей тогда посмотрел на нее, и Люся не узнала его взгляда – таким он был странно отчужденным и усталым. Потом Андрей медленно произнес:
– Ты еще не знаешь, что такое настоящее горе. И не знаешь, что такое долг. Запомни раз и навсегда: меня сюда послала партия, и я буду здесь работать. Здесь работают такие же люди, как и мы с тобой. И они делают важное дело. Очень важное!
Это было в тот день, когда Андрей впервые обнаружил контрабанду.
…Люся шла за Шалымовым по мягкому вагону экспресса Берлин—Москва, от одного купе к другому, и все внутри у нее кипело еще от недавней ссоры с мужем. Только сейчас приходили ей на ум самые нужные, самые верные и самые обидные слова, которые следовало крикнуть Андрею, которыми можно было доказать, что права она, а не он.
Но, с обидой и негодованием думая обо всем этом, Люся, однако, не переставала улыбаться, чувствуя на себе взгляды пассажиров. А пассажиры в этом вагоне были особенные: из Польши возвращались наши спортсмены, участники лыжных состязаний.
Это были загорелые, энергичные и веселые ребята. Все они были полны впечатлений, все еще горели азартом борьбы. В одном купе шумно и страстно ругали какого-то судью, явно симпатизировавшего англичанам и канадцам, в другом купе обсуждали несчастный случай на дистанции, в третьем – хамское поведение американских туристов-болельщиков. Но стоило только в дверях купе появиться таможенникам, споры прекращались и на лицах пассажиров появлялась улыбка. Она как будто говорила: «В конце концов все позади и мы дома, наконец-то дома!»
И от этих улыбок даже постное, морщинистое лицо Шалымова, казалось, тоже добрело: приподнимались недовольно опущенные уголки рта, чуть-чуть разглаживались хмурые складки на лбу.
Люсе оказывались особые знаки внимания. Мгновенно очищалась скамейка, и ее чуть не силой усаживали. Сами же хозяева купе весело лезли на колени друг к другу. Потом Люсю старались потрясти самыми невероятными сенсациями из области лыжного спорта. Наконец, ей настойчиво дарили сувениры. А один разошедшийся паренек, очень интересный, черноволосый, в ярком свитере, даже попытался назначить ей свидание. При этом вид у него был такой озорной и решительный, что Люся неожиданно поймала себя на мысли: она бы, пожалуй, пришла на это свидание, если бы это не было шуткой и поезд не уходил через два часа.
Люся уже не раз чувствовала на себе недовольные взгляды Шалымова, и они все больше раздражали и возмущали ее. Какое он имеет право так смотреть? Разве она нарушает закон или какую-нибудь из многочисленных инструкций тем, что приветлива с людьми, что нравится им? И ей захотелось сделать что-нибудь назло Шалымову, пусть это будет даже нарушением инструкции. Так ему и надо, этому несчастному педанту!
Как раз в этот момент какой-то долговязый спортсмен со шрамом на щеке потянулся на третью полку, под самый потолок, и, минуту порывшись в чемодане, достал резиновую куклу. При виде ее Люся на секунду забыла обо всем на свете. Это была не кукла, нет, нет, это была живая, что-то натворившая девчушка, которая, засунув палец в рот, опасливо, но с затаенным восторгом от всего ею сделанного косила глазками в ту сторону, откуда должна была прийти мама. Словом, это было чудо кукольного искусства.
Долговязый спортсмен улыбнулся и протянул куклу Люсе:
– На память о нашей команде и о нашей победе. Прошу вас. Забавная вещица. Может, будет когда дочка или сынок…
Люся закусила губу, метнула дерзкий, неприязненный взгляд на Шалымова и взяла куклу.
– Большущее спасибо. А сынок уже есть.
Когда они кончили «оформлять» вагон и вышли на мокрый от подтаявшего снега перрон, уже стемнело. Желтыми, расплывчатыми шарами повисли в мокром воздухе фонари на невидимых столбах. Дул резкий, промозглый, словно на что-то вдруг обозлившийся ветер.
К Шалымову подбежал кто-то из таможенников, и сквозь свистящие порывы ветра Люся услышала обрывки фраз:
– …повязка на руке… подозрительно… сказал проводник…
Час спустя под тем же пронизывающим ветром, в кромешной тьме Люся шла домой, прижимая к себе куклу. И ей казалось, что эта резиновая девчушка согревает ее.
В дежурку Люся не попала, там шел личный досмотр, Андрей и Дубинин кого-то задержали. Но она не стала дожидаться результатов, как другие сотрудники. Ей это было совершенно безразлично. Люсе очень хотелось есть, она устала, и ей все здесь надоело. И еще хотелось видеть Вовку. Интересно, как он поведет себя с этой куклой.
Но тут вдруг Люсю обожгла новая мысль. Как она радуется этой кукле, этой подачке – ведь тот парень вез, конечно, в сто раз больше вещей, и ему было не жалко одной куклы. Почему она так радуется, она, которая могла бы сама делать такие подарки, если бы… если бы… И тут слезы начали душить Люсю.
![](any2fbimgloader4.jpeg)
Всхлипывая, она пробежала по переулку до их Дома и дрожащими руками отперла дверь квартиры. Вовка еще гулял с няней. Дома никого не было. Люся, не раздеваясь, вбежала в комнату, швырнула куклу в угол, где лежали игрушки сына, и, упав на диван, громко разрыдалась.
Андрей пришел домой шумный и веселый. Дверь открыла Люся. За ней шариком выкатился большеголовый, весь в золотистых веснушках Вовка. Он схватил отца за руку и, не давая снять пальто, потащил в комнату.
– Дочка, дочка! – возбужденно кричал он. – Поди! Смотри!
Люся, наблюдая за сыном, молча улыбалась. Была она чуть бледна, но спокойна.
– Что это за дочка, о которой мне ничего не известно? – пошутил Андрей, взглянув на Люсю и радуясь ее спокойствию и ее улыбке.
– Поди! Поди! – продолжал тянуть его Вовка.
– Ну ладно, ладно. Иду.
Андрей вошел в комнату и сразу увидел куклу. Она сидела на маленьком стульчике возле низенького Вовкиного стола, неестественно согнутая и все-таки прекрасная.
– Откуда такое чудо? – восхитился Андрей.
– Мама принесла! Мама!
– А у мамы откуда?
Вопрос вырвался сам собой, Андрей не хотел новой ссоры и, признаться, не ждал ее, так спокойна была Люся, так ровна.
Уже давно Андрей поймал себя на том, что, входя в дом, прежде всего определяет степень накаленности атмосферы в нем и состояние, в котором находится Люся. Мельчайшие детали – брошенная на стул в передней шапочка жены (обычно Люся очень аккуратна), кивок головой вместо обычного «здравствуй», закушенная губа и десяток других примет говорили о надвигающейся грозе.
Сегодня он не уловил ничего. Может быть, помешала его собственная радость, горделивое ощущение успеха, нетерпеливая потребность немедленно все и во всех подробностях рассказать Люсе.
На безобидный вопрос мужа Люся ядовито ответила :
– Одни гоняются за контрабандой, а другие получают просто подарки. Кому что нравится. Вот и все.
– Так это подарок? – Андрей указал на куклу. Люся уперлась кулачками в бока и, подавшись вперед, зло спросила:
– А что? И это тоже здесь запрещено?
– Мама, мама! – засуетился Вовка. – Суп! На кухне суп! – потом он подбежал к отцу и опять схватил его за руку. – Папа, это будет наша дочка, да? Будет, да?
Вовка говорил торопливо, сбывающимся от волнения голосом. Чувствовалось, как он боится надвигающейся ссоры.
– Я не буду с тобой ссориться сейчас, понятно? – еле сдерживая себя, глухо ответил Андрей. – Пожалей, наконец, хоть его.
Но Люся уже не могла остановиться.
– А меня кто пожалеет?! Я ненавижу эту жизнь! И тебя ненавижу!..
– Нет! – отчаянно закричал вдруг Вовка, бросаясь к матери. – Нет, ты его видишь! Видишь! Это папа!
Он зарылся лицом в Люсино платье, судорожно обхватив ручонками ее колени.
Андрей не мог этого больше выдержать. Первое желание его было схватить Вовку и унести куда-нибудь, чтобы он больше не слышал этих грубых криков, не видел этих злых, ненавидящих глаз. Но Вовка так вцепился в мать, что оторвать его было немыслимо.
Тогда Андрей решил уйти один.
Проходя мимо Вовки, он погладил его по голове и как можно спокойнее сказал:
– Ну, сына, чего ты плачешь? Конечно, мама видит меня, – и, взглянув на Люсю, холодно добавил: – Приду как можно позже.
– Можешь мне не докладывать!
Закрывая дверь, Андрей поймал себя на желании изо всех сил хлопнуть ею. Но – в который уже раз за этот вечер! – сдержался и аккуратно прикрыл дверь за собой.
Холодный, остервенелый ветер хозяйничал на полутемных улицах, раскачивая фонари, с налету ударяя в лица прохожих, толкая их в спины, пронзительно завывая и свистя. «Ну, и ветры же здесь», – подумал Андрей.
Он секунду постоял на крыльце дома, зябко поеживаясь и соображая, куда бы пойти. Ведь невозможно весь вечер гулять на эдаком ветру по улице. Идти к знакомым не хотелось: начнут лезть с расспросами, почему один, где Люся. Может быть, в кино забраться? Что бы там ни шло, а два часа можно отсидеть в тепле. Решено. И пойдет он в «Дружбу», новый большой кинотеатр, в котором он еще ни разу не был.
Андрей поднял воротник пальто и, засунув озябшие руки поглубже в карманы, сошел с крыльца.
Слабо светились витрины небольших магазинов, в полутьме сновали прохожие, слышались обрывки разговоров, смех. Глухо урча, проезжали редкие машины.
У освещенного двумя шарами входа в драмтеатр стояли люди, вероятно надеясь купить билеты на спектакль. «Неплохая здесь, кажется, труппа», – подумал Андрей. Он неторопливо брел, хлюпая ногами по раскисшему грязному снегу, и думал.
Все эти два месяца в Бресте он жил какой-то изматывающей, издерганной жизнью. О чем бы он ни задумывался – будь то Люся или даже его собственное будущее, его работа, – все причиняло ему сейчас боль.
Как хорошо и спокойно текла его жизнь до сих пор и как вдруг вся она полетела под откос! И он растерялся, он не знает, что ему делать, что предпринять, чтобы остановить это крушение. У него скоро не будет семьи, скоро уйдет Люся. Он это чувствует, он видит, чем это все кончится. Как же он будет жить без нее, без Вовки? Но он не может махнуть рукой и уехать отсюда. Не может! Почему Люся не понимает этого? Ведь она же всегда его понимала. Что же случилось? Может быть, он действительно не прав? Может быть, и в самом деле нельзя жить так прямолинейно, «по газетным передовым», как выразилась Люся? Что же, переломить себя, начать ловчить, искать, где теплее? Ну нет!
Андрей зло стиснул кулаки и невольно ускорил шаг.
Что же делать? Ведь Люся ничего не хочет слышать. Она уже не просит, она требует, она чуть ли не ультиматумы ставит: пусть другие живут в этой дыре, а они с Андреем должны добиться – должны, должны! – той работы, для которой готовились и которую им обещали вначале. И тут Люся открывается какой-то новой, совсем незнакомой стороной. Андрей видит: она мечтает о работе за границей вовсе не потому, что там она принесет особую пользу. Нет! Это пустые разговоры! Ее привлекает внешний блеск той жизни: модные тряпки, приемы в посольствах, дорогие отели. Откуда в ней это, черт возьми?
Андрей свернул за угол, прошел квартал по пустынной, узкой улочке и вышел на другую, пошире. Здесь тоже было много прохожих и светились магазинные витрины.
Вот, наконец, и кинотеатр «Дружба», вот и толпа у касс. Да, билетов нет. Это ясно.
Андрей постоял минуту в нерешительности. Надо уходить. Может быть, в каких-нибудь других кинотеатрах он еще достанет билет, хотя бы на последний сеанс.
Конечно, он мог бы зайти к Наде. Она будет очень рада, если он придет к ней. Но он к ней не пойдет. И напрасно она звонит к нему на работу. Он и к телефону больше не подходит. Теперь ему ясно, что Надя нарочно все подстроила там, в гостинице. К тому же он уже знает, что никакая она не приезжая, а директор магазина случайных вещей; у нее есть здесь квартира и всюду уйма знакомых. Но она не оставляет в покое Андрея. Конечно, надо бы набраться решимости и поговорить с ней, разом все поставить на свое место. Андрей всегда любил ясность в отношениях с людьми, а этот случай требовал ясности больше, чем любой другой. Но идти к Наде, тем более сейчас, не хотелось.
Андрей взглянул на часы. Семь часов! Впереди еще весь вечер, долгий вечер, который неизвестно, как убить. Но не стоять же здесь без толку? Он повернулся, собираясь уходить.
В этот момент невдалеке раздался возглас:
– Шмелев! Стой! Куда ты?
Андрей оглянулся. Из толпы вынырнул Семен Буланый, держа за руку худенькую девушку в белой цигейковой шубке.
– Светочка, это тот самый легендарный Андрей Шмелев, гроза контрабандистов. И мой друг с доисторических времен. Знакомьтесь.
Девушка несмело протянула руку.
– Светлана.
– Андрей.
– Что ты тут делаешь? – деловито осведомился Семен.
– Собирался попасть в кино.
– Один?
– Один.
– Понятно. Но полезное мероприятие сорвалось ввиду отсутствия билетов? Тоже понятно. Поскольку и у нас оно сорвалось, может быть, объединим усилия? Возражений нет?
Возражений не было. Стали обсуждать, куда бы пойти. Девушка оживилась и уже не казалась смущенной. Смуглое лицо ее, освещенное улыбкой, разрумянилось, большие темные глаза, умные и смешливые, все смелее и любопытнее поглядывали на Андрея.
– Знаете что? – наконец сказала она. – Мы нигде не достанем сейчас билетов. Их надо брать с утра. У меня есть предложение. Пойдемте ко мне.
– Неудобно беспокоить начальство, – замялся Семен, но Андрей видел, что предложение Светланы ему пришлось по душе и он колеблется только для вида.
– Как не стыдно, Семен, – возмутилась девушка и, обращаясь к Андрею, добавила: – Ведь я же вижу, что притворяется. Не так-то просто его смутить. А фамилия моя Жгутина.
– Так вы – дочка Федора Александровича?
– Да. Вот Семен и не пропускает случая…
– Светочка, хватит! – шутливо перебил ее Семен, подняв вверх руки. – С восторгом принимаю ваше приглашение. Пойдем, Андрей.
– Что ж. Я тоже с восторгом.
Светлана взглянула на него и погрозила пальцем.
– Вам восторг не идет. Вы, по-моему, человек серьезный, положительный. Правда, Семен?
И вдруг расхохоталась так заразительно, что Семен и даже Андрей невольно рассмеялись вместе с ней.
Дверь им открыл сам Федор Александрович, розовый, заспанный, в мягкой штапельной пижаме.
– Папа, учти, – сказала ему Светлана, – это мои гости. Они не к тебе пришли.
– Это еще что за предупреждение?
– А то они боялись нарушить твой покой, – и Светлана лукаво взглянула на своих спутников. Семен развел руками.
– Ну и дочка у вас, Федор Александрович. Не язычок, а бритва.
– Это у нее наследственное, – усмехнулся Жгутин, в зевке прикрывая пухлой ладонью рот. – По женской линии.
Светлана звонко рассмеялась.
– Хватит меня разоблачать перед гостями! Мамы, очевидно, нет дома? Идемте ко мне, – решительно объявила она молодым людям и, обращаясь к отцу, добавила: – Папочка, можешь спать дальше. Когда вскипит чайник, я тебя разбужу.
Без пальто, в синем скромном платьице с широким, ослепительно белым воротничком Светлана показалась Андрею совсем юной, почти девочкой. Но лицо Светланы, смуглое, оживленное, обрамленное копной коротких черных волос, останавливало внимание своей незаурядностью и умом, светившимся в больших горячих глазах. «Интересная девочка и умница», – окончательно решил про себя Андрей и с каким-то невольным уважением посмотрел на Семена.
В уютной Светланиной комнате Андрей и Семен с первой же минуты почувствовали себя приятно и свободно. Пока Светлана суетилась, накрывая на низкий столик у дивана скатерть и расставляя посуду, Андрей рассматривал книги на полке. Семен же помогал Светлане. Девушка весело, с шутливой строгостью командовала им, и он с видимым удовольствием подчинялся.
Наконец стол был накрыт, чайник вскипел, и Светлана побежала за отцом.
Жгутин появился уже в костюме, хотя и без галстука, умытый и окончательно проснувшийся.
За чаем разговор сначала вертелся вокруг последних известий из Москвы. Жгутин любил Москву трогательной и ревнивой любовью и мог без конца слушать рассказы москвичей о ее новых улицах, скверах и домах. Он очень жалел, что не может выписать «Вечернюю Москву», по его мнению, интереснейшую из всех газет.
Но постепенно разговор зашел о работе в таможне. Начал его Семен.
– А что, Федор Александрович, – обратился он к Жгутину, – если откровенно сказать, ведь не может наша работа всю жизнь приносить человеку удовлетворение. Верно?
– Почему же не может? – осторожно спросил Жгутин.
– Так это же не призвание, с этим люди не родятся. Вот, к примеру, врач, или там инженер, или музыкант. Это призвание. И для человека с таким призванием – счастье стать врачом или музыкантом. А таможенник? Разве это призвание, разве с этим родятся? Люди попадают на эту работу случайно.
Семен говорил с увлечением, и чувствовалось, что присутствие Светланы играло здесь немаловажную роль.
И Андрей, слушая приятеля, невольно улыбнулся: какими все-таки наивными становятся люди, когда влюбляются.
Но Жгутин воспринял слова Семена по-иному.
– Тонкой материи касаетесь, – покачал головой он. – Я, пожалуй, отвечу вам конкретным примером. Вот супруга моя, Нина Яковлевна, хирург, хирург по призванию, от рождения, это не я говорю, это ее коллеги говорят. И когда она рассказывает мне о своих делах, о своих операциях, я сижу как завороженный. Невозможно, понимаете ли, слушать ее спокойно. И вот, обратите внимание, когда я ей рассказываю о своей работе – о людях, которые проезжают через границу, о друзьях и врагах наших, о том, что они говорят, как ведут себя, о контрабанде, ведь слушает меня Нина Яковлевна, представьте себе, с интересом, и волнуется, и даже ругает меня, требует от меня чего-то. Но разве я такой уж расчудесный рассказчик? Разве в этом дело? Нет. Есть что-то в нашей работе, что за живое человека берет.
И ведь с каждым годом она все сложнее становится. Мы ведь на очень ответственном участке с вами находимся. Нам сейчас широта взглядов нужна, образование, культура, чтобы впросак не попасть: правильно закон применить, политику нашу объяснить, чтобы из словесной схватки с врагом победителем выйти. Вот как вы тогда с тем немцем, помните? – кивнул он Андрею.
Андрей смущенно спросил:
– Откуда вы знаете?
– Дубинин докладывал, восторг изливал. А разговор с голландцем, который часы провозил? Это ведь был разговор не только с ним, это еще и в газеты их может попасть, да и без того он десяткам людей станет известен там, в Голландии. Из этого тоже складывается мнение о стране. Шутка ли?
Незаметно для себя самого Андрей все внимательнее прислушивался к разговору. Речь зашла, по существу, о цели жизни, о выборе пути в ней, и Андрей, особенно сейчас, когда от решения этого вопроса зависела вся его жизнь с Люсей, не мог равнодушно отнестись к тому, что он слышал. – А Жгутин, отставив чашку с чаем, закурил и продолжал, глядя куда-то сощуренными глазами:
– И еще вот что я вам скажу, дорогие вы мои. Чем больше я живу, тем больше мне хочется сознавать, что я живу не зря. И не в том смысле, что, мол, памятник о себе оставлю нерукотворный. Нет. Это надо понимать в том смысле, что конкретную пользу для нашего общего дела от своей работы я ощущаю. Это очень важно, особенно мне, как коммунисту. Без этого я жить не могу.
Семен снисходительно усмехнулся. – Вы сейчас, Федор Александрович, извините меня, говорите газетные истины. Мол, все профессии важны, надо только добросовестно трудиться на пользу, народу. Тысячу раз мы это уже слышали. Но еще никогда от повторения мысль не становилась убедительней…
И в этот момент Андрея особенно покоробила его нечуткость. Ведь если не по словам, то по искреннему тону Жгутина, по его волнению можно было понять, что говорит он об очень дорогом для себя, очень важном. Как же можно упрекать его в том, что он изрекает прописные истины?
Видно, то же самое почувствовала и Светлана, потому что посмотрела она на Семена сердито и чуть удивленно, а потом резко сказала:
– Не надо придираться к словам и выставлять себя таким умным.
– Просто я трезво смотрю на вещи, – строптиво возразил Семен, и лицо его приняло упрямое выражение. – Мы не так заражены идеализмом, как наши отцы. Верно, Андрей? Что ты отмалчиваешься?
– Дело не в идеализме отцов, – задумчиво ответил Андрей. – Просто надо и самому кое-что проверить в жизни.
– Значит, ты сомневаешься в принципах старшего поколения?
– Я не сомневаюсь в этих принципах. За них боролись наши отцы, за них готов драться и я. Но надо еще суметь их применить в своей собственной жизни. Это не всегда легко. Вот Федор Александрович говорит, что главное – свою пользу ощущать. А тогда скажите мне, что важнее – долг или стремление, если приходится, скажем, выбирать?
От размышлений и сомнений Андрей все больше переходил на спор. И видел он сейчас перед собой не Семена, не Жгутина и не Светлану, а Люсю; с ней, ожесточась, в который раз уже заводил этот спор.
– И я, например, считаю, что важнее – долг! Раз надо, раз тебя послали – работай! Значит, нужен, значит, полезен.
– Работай из-под палки? – усмехнулся Семен.
– Нет. Из убеждения. Из дисциплины! Семена все больше веселил этот спор.
– О, ты, я вижу, ортодокс, – тем же насмешливым тоном продолжал он. – Сейчас ты меня будешь призывать поехать на целину или вовремя платить членские взносы.
– Я тебя буду призывать не паясничать.
– И я тоже, – сухо промолвила Светлана.
Семен вдруг сразу посерьезнел и уже ядовито и многозначительно сказал, обращаясь к Андрею:
– Кстати, о принципах нашей, жизни. Один из них, если не ошибаюсь, гласит, что слова не должны расходиться с делами. А вот насчет дел у тебя какая-то, я бы сказал, телефонная неувязка наметилась. Чуть не каждый день кое-кто звонит, все тебя требует. И это с первых же… гм… суток, как ты сюда приехал.
– Какая телефонная неувязка? Что ты… – и тут вдруг Андрей осекся. «Семен намекает на Надю, на ее звонки, – подумал он. – Неужели ему что-то известно? Но откуда, как? Только этого не хватает!»
Но тут вмешалась Светлана.
– Мальчики, не ссориться, – строго скомандовала она и, обращаясь к Андрею, добавила: – Лучше расскажите, как вы сегодня контрабандиста поймали. Из папы я ничего не могла вытянуть.
– А это потому, – уже совсем другим тоном, весело и добродушно, отозвался Семен, – что другой принцип гласит: надо изучать все по первоисточникам. Вот я его к вам и привел, – он широким жестом указал на Андрея.
– Положим, я сама его привела, – засмеялась Светлана и снова взглянула на Андрея.
Взгляды их на секунду встретились, и Андрей прочел в глазах девушки столько тепла и доброжелательности, что ему вдруг на минуту показалось, что не так уж тяжело и беспросветно все в его жизни. И он, улыбнувшись, принялся весело описывать сегодняшнее происшествие в экспрессе Берлин—Москва.
Светлана, дивясь и радуясь внезапной перемене в нем, с интересом слушала его рассказ, смущенно ловя себя на том, что ей нравится его голос, его лицо, его скупые жесты, вся его огромная и нескладная фигура в сером, с искоркой пиджаке из дешевой ткани и голубой рубашке с расстегнутым воротом.
И Жгутину, молчаливо курившему в углу на диване, тоже нравился Андрей, но к этому чувству примешивалось какое-то беспокойство. «Что-то у этого парня неладно», – подумал он.
Рассказывая про утренний случай с Засохо, Андрей почти успокоился. Но куда бы затем ни сворачивал разговор, он все время ловил себя на тревожной мысли, что Семен знает о происшествии в гостинице «Буг» и что следовало бы увидеть Надю и раз навсегда покончить со всей этой историей.
Внезапно Андрей заметил, как слипаются глаза у Жгутина, каких усилий стоит ему борьба со сном, и предложил Семену уходить. Тот замялся, а Светлана стала убеждать их посидеть еще, ведь нет и десяти часов. Потом она обернулась к отцу и сказала ему ласково и настойчиво, чтобы он шел спать, что гости это ее, а не его, и тот, тяжело поднявшись с дивана, добродушно ответил:
– Ив самом деле. Устал я, братцы мои. Года, прямо скажем, не те.
В этот момент Андрей увидел, что Семен за спиной Светланы делает ему знаки, давая понять, что он бы хотел остаться, а вот Андрею, наоборот, следует под любым предлогом уходить. Тут уже Андрею ничего не оставалось, как, повинуясь товарищеской солидарности, вдруг «вспомнить» о каком-то неотложном деле и начать прощаться…
Как ни просила его Светлана, как для виду ни уговаривал Семен, Андрей распрощался. Уже в дверях Семен с особым чувством пожал ему руку.
И вот Андрей снова один на улице. Ветер утих. Из бездонной черноты неба, медленно кружась, падали большие, как белые бабочки, снежинки. Было холодно и сыро.
Андрей посмотрел на часы. Только десять. Куда себя деть теперь? Возвращаться домой еще рано. Надо прийти, когда Люся уже будет спать, иначе опять вспыхнет ссора. Опять! Сколько еще может так продолжаться? Сколько еще могут выдерживать человеческие нервы?
Он всегда думал, что у него не нервы, а канаты. Они не сдавали в самые трудные минуты. Так было, к примеру, на всех сессиях и на госэкзаменах. И он всегда шел отвечать первым, чтобы дать успокоиться остальным. Так было однажды и в альпинистском походе, когда они заблудились, спускаясь с гор к морю. Ребята начали нервничать, ссориться и искать виновного, а Андрей молча искал дорогу, искал спокойно и упрямо и нашел ее. Так, наконец, было и в другом альпинистском походе, на следующий год, когда чуть не сорвался в ущелье Володька Федоров. В тот миг Андрей вдруг почувствовал, как что-то сжалось у него внутри, словно пружина, мысли заработали удивительно спокойно, движения стали решительными, быстрыми, ему сразу стало ясно, что надо делать, и он успел-таки зацепить Володьку ледорубом за лямку вещевого мешка. «Колоссально, – сказал ему тогда Семен Буутаный, – у тебя нервы первый класс».
Теперь нервы начинают сдавать. Андрей это чувствует. Во время одной из ссор с Люсей на него вдруг накатила какая-то волна ярости, и он почувствовал, что не владеет собой, что может крикнуть сейчас что-то такое отвратительное и грубое, чего никогда еще себе не позволял. Андрей тогда впервые понял, что . теряет власть над собой, и это было так страшно, это так потрясло его, что в тот вечер он впервые убежал из дому.
Нет, нет, сейчас он ни за что не вернется домой. Но что же делать? Просто так ходить и ходить по улицам? А хотя бы и так! Что ему, впервые, что ли, длинными, холодными вечерами вышагивать по улицам этого города? Впрочем…
Андрей остановился и в нерешительности потоптался на месте, потом опять взглянул на часы. Не так уж поздно для визита. Решено! Он зайдет к Наде. Все равно это когда-нибудь надо сделать. Вот только вспомнить бы ее адрес. Надя однажды сообщила его по телефону, хотя Андрей и предупредил, что зайти не сможет. Это было давно, и адреса он не записал. Кажется, улица Советских пограничников. Да, да, она. Дом не то четырнадцать, не то четыре, даже, может быть, двадцать четыре. А квартира один, это он точно помнит. Ну что ж, можно и поискать. Делать все равно нечего. В крайнем случае хоть будет какое-нибудь занятие, какая-нибудь цель.
Приняв решение, Андрей бодро зашагал по улице.
Расположение улиц в центре города он уже знал неплохо. Поэтому сравнительно быстро Андрей оказался на нужной улице и начал рассматривать те дома, номера которых кончались на четыре. И тут ему повезло. Женщина, выходившая из ворот дома номер четыре, сказала Андрею, что Огородникова живет здесь, в квартире номер один. При этом она с нескрываемым любопытством оглядела Андрея и добавила, не то спрашивая, не то утверждая:
– В первый раз вас вижу. Недавно, значит, познакомились.
Андрей пробормотал что-то в ответ и поспешил к воротам.
В самой глубине темного, без единой лампочки, двора примкнула к двухэтажному домику небольшая пристройка. Где-то тут и жила Надя. Чтобы разыскать ее, Андрею пришлось зайти в двухэтажный дом и постучаться в первую попавшуюся квартиру. Оттуда высунулся длинный тощий старик с отекшим лицом и сивыми усами. Он хмуро выслушал Андрея, указал ему худым пальцем на пристройку и, закрывая дверь, проворчал:
– Ходють тут всякие. А ты из-за нее простужайся.
Андрей снова очутился во дворе. В кромешной тьме он добрался до пристройки и стал шарить по стене, стараясь нащупать дверь. Наконец ему это удалось, и он постучал.
Через минуту знакомый женский голос из-за двери спросил:
– Кто там?
– Андрей.
– Какой Андрей? – в голосе Нади послышались удивление и радость.
– Шмелев.
– Батюшки, Андрюша! Сейчас, сейчас!
Андрей услышал, как Надя отодвигает засовы, что-то поворачивает и звенит ключами. «Ну и замков же у нее», – насмешливо подумал он.
Наконец дверь распахнулась, и в светлом ее проеме появилась Надя. «Все-таки красивая она», – невольно подумал Андрей, окинув быстрым взглядом Надину ладную фигуру в пестром, сильно открытом домашнем платье. Пышные волосы ее были прикрыты косынкой. Лицо светилось радостью, но Андрей успел – заметить на нем и легкое замешательство.
– Не поздно я?
– Что ты! – махнула рукой Надя и лукаво добавила: – И позже приходил.
– Об этом и хочу поговорить.
– Поговорим в другой раз, Андрюшенька, – сказала Надя, запирая дверь. – Гость у меня сейчас.
– Ну так и я в другой раз приду. Андрей сделал движение к выходу, но Надя обняла его за плечи.
– Нет уж. Раз пришел, то поужинай с нами.
– Сыт я.
– Все равно. Не отпущу.
И она начала проворно расстегивать на нем пальто. Андрею ничего не оставалось, как подчиниться. При этом он уже внимательно огляделся по сторонам.
Небольшая передняя была заставлена какой-то рухлядью. Колченогие стулья, старый буфет с выбитыми дверцами, облупленный шкаф, какие-то ящики, сундуки. В углу скромно притулилась вешалка. Андрей узнал Надину шубку. На соседнем крючке висело длинное черное пальто с бобровым воротником шалью. «Наверное, гостя», – подумал Андрей, вешая рядом свою шинель.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?