Читать книгу "Комната кошмаров"

Ближайшим местом, где можно было раздобыть пищу, оказались Канарские острова, к ним мы и направились. Я добрался до них живым, хоть и ослаб и находился на грани безумия, но бедняга Карл умер за день до того, как показалась суша.

Я его предупреждал! Мне не в чем себя винить. Я сказал ему: «Карл, сила, которую ты получишь, съев их, будет гораздо меньше той, которой ты лишишься с потерей крови!»

Он посмеялся над моими словами, выхватил у меня из-за пояса нож, отрезал их, съел и вскоре умер.

– Что съел? – спросил Чарли.

– Свои уши! – ответил незнакомец.

Мы оба в ужасе уставились на него. На его неприятном лице не было и намека на улыбку или шутку.

– Он был из тех, кого вы называете твердоголовыми, – продолжал швед. – Однако ему следовало знать, что лучше бы такого не делать. Если бы он только проявил волю, то выжил был, как я.

– А вы думаете, что силой воли можно подавить голод? – спросил Чарли.

– А что ею нельзя сделать? – откликнулся Октавий Гастер и погрузился в молчание, длившееся до самого нашего прибытия в Тойнби-Холл.

Наше долгое отсутствие вызвало немалую тревогу, и Джек Дэзби уже собирался идти искать нас вместе с другом Чарли, Тревором. Поэтому они обрадовались нашему появлению и были немало удивлены при виде нашего спутника.

– Черт подери, где ты подобрал этого мертвеца? – спросил Джек, уводя Чарли в курительную комнату.

– Заткнись, приятель, он может тебя услышать, – проворчал Чарли. – Он шведский доктор, сейчас путешествует, и вообще чертовски приятный парень. Он проплыл в лодке от какого-то мыса до какого-то другого места. Я предложил ему у нас переночевать.

– Ну что могу сказать, – заметил Джек. – Такое лицо не принесет ему удачи.

– Ха-ха! Прекрасно, прекрасно сказано! – рассмеялся объект этого замечания, к полнейшему замешательству моряка входя в комнату. – Да, оно никогда, как вы сказали, не принесет мне удачи в этой стране. – Он ухмыльнулся, и жуткий шрам через все лицо сделал его похожим на отражение в кривом зеркале.

– Идемте наверх, вы умоетесь, а я одолжу вам пару шлепанцев, – сказал Чарли и быстро вывел шведа из комнаты, положив конец образовавшейся неловкости.

Полковник Пиллар был воплощением гостеприимства и приветствовал гостя так сердечно, как если бы тот был старым другом семьи.

– Ей-богу, сэр, – говорил он, – будьте как дома и оставайтесь, сколько пожелаете, мы будем только рады. Мы тут живем уединенно, и каждый гость для нас настоящий подарок.

Моя мать была намного сдержаннее.

– Это очень воспитанный молодой человек, Лотти, – заметила она мне. – Вот только жаль, что моргает он редко. Не люблю людей, которые смотрят, не мигая. Да, дорогая моя, жизнь преподала мне один важный урок: внешность человека – ничто по сравнению с его поступками. – Сделав это свежее и оригинальное замечание, она поцеловала меня и оставила наедине с моими мыслями.

Несмотря на свою наружность, доктор Октавий Гастер, безусловно, пользовался успехом в обществе. На следующий день он настолько прочно обосновался в доме, что полковник и слышать не желал о его отъезде.

Он поразил всех глубиной и разносторонностью своих познаний. Он рассказал ветерану о Крыме, пожалуй, больше, чем тот знал сам, подробно описал моряку береговую линию Японии и даже принялся за моего жениха, любителя спорта, поведав ему о тонкостях гребли, рассуждая о рычагах, фиксаторах и упорах, так что несчастный Чарли вынужден был уклониться от продолжения разговора.

Однако все это он проделывал так скромно и даже почтительно, что никто не чувствовал себя уязвленным в своей области знания. Во всех его действиях сквозила какая-то скрытая сила, которая производила огромное впечатление.

Помню один случай, поразивший всю нашу компанию. У Тревора был огромный бульдог, на редкость свирепый, который очень любил своего хозяина, однако не допускал никаких вольностей со стороны остальных. Можно представить, что пса не очень-то жаловали, но, поскольку студент им очень гордился, было решено не изгонять его полностью, а запереть в конюшне, поставив там просторную конуру.

Казалось, животное с самого начала всем сердцем невзлюбило нашего гостя и угрожающе скалилось всякий раз, когда он к нему приближался.

На второй день его пребывания у нас мы всей компанией шли мимо конюшни, когда рычание пса привлекло внимание доктора Гастера.

– Ага! – сказал он. – Это ваша собака, мистер Тревор, верно?

– Да, это Тоузер, – ответил Тревор.

– Бульдог, я полагаю? На континенте их называют национальным животным Англии.

– Чистокровный, – с гордостью добавил студент.

– Безобразные животные, совершенно безобразные! Можете зайти в конюшню и спустить его с цепи, чтобы я мог рассмотреть его получше? Жаль держать в неволе такого мощного, полного жизни пса.

– Но он может укусить, – сказал Тревор с лукавым огоньком в глазах. – Впрочем, вы, полагаю, не боитесь собак?

– Боюсь? Нет, с чего мне их бояться?

Озорная улыбка на лице Тревора становилась все шире, когда он отпирал дверь конюшни. Я слышала, как Чарли шепнул ему что-то вроде «хватит шутить», но его ответ потонул в раздавшемся изнутри громком рычании.

Все мы отошли на значительное расстояние, а Октавий Гастер стоял у открытой двери с выражением легкого любопытства на бледном лице.

– А вот эти красные огоньки в темноте – это его глаза?

– Они самые, – ответил студент, нагибаясь, чтобы развязать ремень.

– Ко мне! – скомандовал Октавий Гастер.

Рычание пса вдруг сменилось негромким поскуливанием, и вместо того, чтобы яростно броситься вперед, как все мы ожидали, собака зашуршала соломой, словно пытаясь спрятаться в углу.

– Черт подери, что с ним такое?! – озадаченно воскликнул хозяин.

– Ко мне! – повторил Гастер резким металлическим голосом с мощными повелительными нотками. – Ко мне!

К нашему изумлению, собака выбежала и встала рядом с ним, совсем непохожая на привычного нам Тоузера. Уши вяло опустились, хвост поник – бульдог стал воплощением собачьего унижения.

– Чудесный пес, вот только странно тихий, – заметил швед, поглаживая бульдога.

– Так, сэр, а теперь на место!

Пес развернулся и заковылял в угол. Мы услышали звон застегиваемой цепи, и в следующее мгновение из конюшни вышел Тревор, из пальца у него текла кровь.

– Вот ведь чертова зверюга! – вскричал он. – Не знаю, что на него нашло. Он у меня три года и за все время ни разу не укусил.

Мне показалось – хотя с уверенностью я сказать не могу, – что шрам на лице нашего гостя непроизвольно дернулся, и это означало, что он вот-вот рассмеется.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно с того момента я начала испытывать странный, необъяснимый страх и неприязнь к этому человеку.

Неделя шла за неделей, день нашей свадьбы приближался.

Октавий Гастер все еще гостил в Тойнби-Холле и успел до такой степени очаровать хозяина дома, что любой намек на его отъезд этот достойный солдат встречал презрительным смехом.

– Раз уж приехали, то здесь и останетесь, останетесь, черт подери!

При этих словах Октавий улыбался, пожимал плечами и что-то бормотал о красотах Девона, чем обеспечивал полковнику отличное настроение на весь следующий день.

Мы с Чарли были слишком поглощены друг другом, чтобы обращать внимание на занятия путешественника. Иногда он встречался нам во время прогулок в лесу, сидящим за чтением в самых отдаленных уголках чащи.

При нашем появлении он всегда прятал книгу в карман. Однако я помню, что как-то раз, когда мы наткнулись на него слишком внезапно, томик остался лежать у него на коленях.

– А, Гастер, – сказал Чарли, – как обычно, занимаетесь! Вы прямо-таки старый книжный червь. Что читаете? На иностранном языке? Полагаю, на шведском?

– Нет, не на шведском, – ответил Гастер. – На арабском.

– Вы хотите сказать, что знаете арабский?

– О, очень хорошо – действительно очень хорошо!

– А о чем книга? – спросила я, переворачивая пахнущие плесенью страницы старого фолианта.

– Ни о чем, что могло бы вызвать интерес у такой молодой и прелестной особы, как вы, мисс Ундервуд, – ответил он, посмотрев на меня странным взглядом, который в последнее время сделался для него обычным. – Она о тех днях, когда разум был сильнее того, что вы называете материей, когда великие духи были способны существовать вне наших бренных тел и подчинять все вокруг своей могущественной воле.

– А, понимаю, о привидениях, – сказал Чарли. – Что ж, до свидания, не будем отвлекать вас от занятий.

Мы оставили его сидеть в небольшой лощинке, погруженным в свой мистический трактат. Наверное, это воображение сыграло со мной странную шутку, когда я через полчаса внезапно обернулась и мне показалась, что я вижу знакомую фигуру, быстро скользнувшую за дерево.

Я рассказала об этом Чарли, но он лишь посмеялся надо мной.

Хотела бы коснуться особой манеры этого Гастера смотреть на меня. В эти мгновения, его глаза лишались своего всегдашнего стального блеска, их выражение смягчалось, и его можно было бы даже назвать ласковым. Они как-то странно на меня влияли, поскольку я всегда, даже не видя его лица, могла определить, что их взгляд устремлен на меня.

Иногда мне казалось, что это ощущение возникает из-за расстройства нервной системы или по причине болезненного воображения, но мать развеяла мое заблуждение.

– Знаешь, Лотти, – заявила она как-то вечером, войдя ко мне в спальню и аккуратно закрыв за собой дверь, – если бы это не казалось столь абсурдным, я бы сказала, что доктор Гастер безумно в тебя влюблен.

– Чепуха, мама! – воскликнула я, чуть не уронив свечу от ужаса при одной этой мысли.

– Я действительно так думаю, – продолжала мать. – Он смотрит на тебя так, как твой бедный отец, Николас, смотрел на меня перед свадьбой. Вот так. – И пожилая леди бросила полный отчаяния взгляд на столбик кровати.

– Иди-ка спать, – сказала я, – и не забивай себе голову подобной чепухой. Ведь бедный доктор Гастер знает, что я обручена, так же хорошо, как и ты.

– Время покажет, – изрекла она, выходя из комнаты.

Я же легла спать, но ее слова все еще звучали у меня в ушах.

Конечно же странно, что в ту самую ночь я проснулась от дрожи, потом сделавшейся мне столь знакомой.

Я тихонько подкралась к окну и посмотрела наружу сквозь щели в жалюзи. На посыпанной гравием дорожке виднелась костлявая, похожая на вампира фигура нашего шведского гостя, который явно смотрел на мое окно. Возможно, он заметил движение створок жалюзи, поскольку закурил сигарету и зашагал по дорожке.

На следующее утро за завтраком я заметила, что он изо всех сил пытался оправдаться, говоря, что ему не спалось и он пытался успокоить нервы сигаретой и короткой прогулкой.

Спокойно поразмыслив над всем этим, я в конце концов пришла к выводу, что моя неприязнь и недоверие к нему основываются на очень зыбких мотивах. У человека может быть странное лицо, он может читать необычные книги и даже с удовольствием поглядывать на обрученную молодую леди – все это тем не менее не делает его опасным для общества.

Я говорю это, чтобы показать, что даже теперь я совершенно беспристрастна и мое мнение об Октавии Гастере лишено предвзятости.

– Послушайте, – как-то утром предложил Дэзби, – что вы скажете, если мы сегодня устроим пикник?

– Великолепно! – откликнулись все.

– Знаете, поговаривают, что старина «Шарк» вскоре снова отправится в плавание, а Тревору опять придется впрягаться в занятия. Надо постараться получить от вылазки как можно больше удовольствия.

– А что вы называете пикником? – спросил доктор Гастер.

– Это еще одно из британских изобретений, – ответил Чарли. – Это наш вариант праздника на лоне природы.

– А, понимаю! Будет очень весело, – согласился швед.

– Есть с полдюжины мест, куда можно отправиться, – продолжал лейтенант. – «Прыжок влюбленного», «Черная гора» или «Аббатство Бир-Феррис».

– Там будет лучше всего, – сказал Чарли. – Для пикника руины – самое подходящее место.

– Хорошо, пусть будет аббатство. А далеко оно?

– В шести милях.

– В семи, если по дороге, – с военной точностью заметил полковник. – Миссис Ундервуд и я останемся дома, а остальные поместятся в экипаже. Лошадьми будете править по очереди.

Едва ли следует говорить, что это предложение было принято единогласно.

– Так, – сказал Чарли, – я распоряжусь, чтобы экипаж подали через полчаса, так что нам лучше поторопиться. Нам понадобится лососина, салат, яйца вкрутую, напитки и много чего еще. Я беру на себя напитки, а ты, Лотти?

– Я займусь посудой, – ответила я.

– А я – рыбой, – добавил Дэзби.

– Я – овощами, – предложила Фан.

– А вы чем, Гастер? – спросил Чарли.

– Честно говоря, – ответил швед с со своим странным мелодичным акцентом, – выбор у меня невелик. Однако я могу позаботиться о дамах, а также приготовить то, что вы называете салатом.

– В последнем случае вам обеспечен куда больший успех, чем в первом, – рассмеялась я.

– А? Как вы сказали? – спросил он, резко повернувшись ко мне и покраснев до корней белокурых волос. – Да! Ха-ха! Очень хорошо. – С наигранным смехом он вышел из комнаты.

– Послушай, Лотти, – возмутился мой жених. – Ты его задела.

– Уверена, что не нарочно, – ответила я. – Если хочешь, я пойду и извинюсь.

– Ой, да оставьте его в покое, – вмешался Дэзби. – Человек с такой физиономией не имеет права быть обидчивым. Он быстро успокоится.

Это правда, что у меня не было ни малейшего намерения оскорбить Гастера, однако я чувствовала угрызения совести из-за того, что причинила ему боль.

Сложив в корзину ножи и тарелки, я увидела, что другие еще не покончили со своими делами. Казалось, наступил благоприятный момент, чтобы извиниться за свои необдуманные слова, поэтому, никому ничего не сказав, я скользнула за дверь и побежала по коридору к комнате нашего гостя.

То ли я ступала так легко, то ли в Тойнби-Холле ковры такие толстые, но мистер Гастер совершенно не заметил моего приближения.

Дверь в его комнату была открыта, и, когда я подошла к ней и увидела его внутри, в его внешности было нечто настолько странное, что я буквально окаменела от изумления.

Он читал газетную вырезку, держа ее в руке, и то, что в ней было написано, казалось, доставляло ему искреннее удовольствие. В его веселости было что-то ужасное, поскольку, хоть тело его и содрогалось, словно от смеха, но губы при этом не издавали ни звука.

На его лице, повернутом ко мне в пол-оборота, было выражение, которого я раньше никогда не видела. Могу описать его лишь как безумное ликование.

Когда я достаточно овладела собой, чтобы шагнуть вперед и постучать, он внезапно в последнем припадке судорожного веселья швырнул вырезку на стол и выбежал из комнаты через другую дверь, которая вела через бильярдную в вестибюль.

Я услышала вдали его стихающие шаги и снова заглянула в комнату. Какая шутка могла так развеселить этого сурового человека? Наверное, какой-нибудь юмористический шедевр.

Найдется ли женщина, чьи жизненные принципы перевесят любопытство? Оглянувшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, я проскользнула в комнату и просмотрела вырезку, которую он читал.

Она была из английской газеты, и ее явно долго носили с собой и много раз перечитывали, поскольку местами буквы почти стерлись. Однако, как я заметила, в ней не было ничего такого, что могло бы вызвать смех. Насколько я помню, говорилось в ней следующее:

Внезапная смерть в доках. В среду утром у себя в каюте был найден мертвым владелец паровой барки «Ольга», приписанной к Тромсбергу. Известно, что покойный обладал буйным нравом и часто ссорился с судовым врачом. В день своей смерти он вел себя особенно агрессивно, заявляя, что судовой врач является некромантом и сатанистом. Последний убежал на палубу, чтобы не подвергнуться насилию. Вскоре после этого вошедший в кабину стюард обнаружил капитана лежащим мертвым поперек стола. Его смерть объясняется болезнью сердца, осложненной припадками ярости. Сегодня же будет произведено дознание.

И это было то самое сообщение, которое этот странный человек счел верхом юмора! Я поспешила вниз, охваченная изумлением пополам с отвращением. Значит, я была права и иногда возникавшие у меня мрачные подозрения оказались верными. Я рассматривала его как любопытную и довольно отталкивающую загадку – не более того.

Когда мы увиделись на пикнике, все воспоминания о моих неуместных словах, казалось, стерлись у него из памяти. Он был как всегда приветлив, а его салат объявили кулинарным шедевром. Он развлекал нас милыми шведским песенками и завораживал рассказами о странах и краях, где ему довелось побывать. Однако после еды разговор перешел на тему, похоже, особенно занимавшую его пытливый ум.

Уже не помню, кто первым заговорил о сверхъестественном. По-моему, Тревор, рассказавший о каком-то розыгрыше в Кембридже. Рассказ этот произвел странный эффект на Октавия Гастера, который страстно жестикулировал длинными руками, высмеивая тех, кто посмел сомневаться в существовании потусторонних сил.

– Скажите мне, – говорил он, вставая от волнения, – кто из вас хотя бы раз был свидетелем ошибки того, что вы называете инстинктом? Дикая птица обладает инстинктом, говорящим ей, где в бескрайнем море есть скала, на которой она может отложить яйца, и он ей когда-нибудь изменял? При приближении зимы ласточка улетает на юг, и инстинкт хоть раз указал ей неверный путь? И может ли быть ошибочным инстинкт, говорящий нам об окружающих нас неведомых духах, который присущ любому неразумному ребенку или представителю дикого племени? Говорю вам – никогда!

– Продолжайте, Гастер! – воскликнул Чарли.

– Или переложите штурвал и зайдите с другого борта, – сказал моряк.

– Нет, никогда! – повторил швед, не обращая внимания на нашу иронию. – Мы видим, что материя существует отдельно от разума и духа. Тогда почему бы духу не существовать отдельно от материи?

– Да полно вам, – произнес Дэзби.

– Разве у нас нет тому доказательств? – продолжал Гастер. Его серые глаза сверкали от возбуждения. – Кто из прочитавших книгу Штейнберга о духах или работу знаменитой американки мадам Крау может подвергать это сомнению? Разве Густав фон Шпее не встретил на улице Страсбурга своего брата Леопольда, между тем как брат его за три месяца до этого утонул в Тихом океане? А спирит Юм, который средь бела дня парил над крышами Парижа? Кто не слышал рядом с собой голоса мертвых? Да я сам…

– И что же вы сами? – хором спросили мы.

– А, да так, ничего, – проговорил Гастер, проводя рукой по лбу и очевидно с трудом сдерживаясь. – Право же, наш разговор слишком мрачен для такого случая.

И, несмотря на все наши усилия, нам не удалось вытянуть из Гастера ни слова о его собственном опыте общения со сверхъестественным.

День прошел превосходно. Приближавшееся расставание, похоже, придавало всем рвения добавить свою лепту в общее веселье. Было решено, что после стрелковых состязаний Джек вернется на корабль, а Тревор – в университет. Что же до нас с Чарли, то мы должны были стать достойной и респектабельной парой.