Читать книгу "Его прощальный поклон"

Впрочем, мы могли обойтись и без её помощи. Все необходимые ответы ждали нас в полицейском участке, куда я приказал Алгару их направить. Более убедительных доказательств не существовало. Дом миссис Браунер был закрыт уже более трёх дней; соседи считали, что она уехала к родственникам на юг. В судоходных конторах выяснили, что Браунер отправился в рейс на «Мэй Дэй», и, по моим расчётам, судно должно прибыть в Темзу завтра ночью. По прибытии его встретит медлительный, но решительный Лестрейд, и я не сомневаюсь, что все недостающие детали встанут на свои места.

Шерлок Холмс не разочаровался в своих ожиданиях. Два дня спустя он получил объёмный конверт, внутри которого находились короткая записка от детектива и машинописный документ на нескольких страницах писчей бумаги.

– Лестрейд действительно поймал его, – сказал Холмс, подняв взгляд на меня. – Возможно, вам будет интересно узнать, что он пишет.

«Дорогой мистер Холмс, в соответствии с планом, который мы выработали для проверки наших теорий…»

– Это «мы» звучит довольно лестно, Ватсон, не правда ли?

«…вчера в шесть часов вечера я отправился в Альберт-док и поднялся на борт парохода «Мэй Дэй» Ливерпульской, Дублинской и Лондонской пароходной компании. Наведя справки, я выяснил, что на борту находится стюард по имени Джеймс Браунер и что во время рейса он вёл себя столь необычайно, что капитан был вынужден отстранить его от обязанностей. Спустившись к его койке, я застал его сидящим на сундуке: c лицом, утонувшим в ладонях, он монотонно покачивался взад-вперёд. Это был здоровенный, крепкий малый, гладко выбритый и сильно смуглый – чем-то напоминающий Олдриджа – того самого, что помогал нам в деле с липовой прачечной. Услышав, с чем я пришёл, он вскочил на ноги, и я уже поднёс свисток к губам, чтобы вызвать двух речных полицейских, дежуривших за углом, – но, казалось, в нём не осталось ни капли духа, и он спокойно протянул руки под браслеты. Мы сопроводили его в камеру, прихватив и его сундук, думая, что там может быть что-то компрометирующее; однако, кроме большого острого ножа – такого, какой есть почти у каждого моряка, – мы ничего не нашли. Тем не менее дополнительных доказательств нам не потребовалось: когда его привели к инспектору в участок, он попросил разрешения дать показания, которые, разумеется, были записаны нашим стенографистом точно так, как он их произнёс. Мы сделали три машинописные копии, одну из которых прилагаю. Как я и предсказывал, дело оказалось крайне простым; тем не менее благодарю вас за содействие в моём расследовании.

С наилучшими пожеланиями,

искренне ваш Г. Лестрейд».

– Хм! В самом деле, расследование оказалось на удивление лёгким, – заметил Холмс, поднимая взгляд на меня. – Хотя, думаю, когда Лестрейд впервые привлёк нас к делу… вряд ли оно показалось ему таким.

Однако давайте посмотрим, что скажет сам Джим Браунер. Вот его показания, данные инспектору Монтгомери в полицейском участке Шедвелла, и в этом их преимущество – они приведены дословно.

«Мне есть что сказать? Да, есть. И чертовски много. Пора выложить всё начистоту. Вешайте меня или отпускайте – мне плевать, что вы сделаете. Говорю вам: с той минуты, как я это сделал, я не сомкнул глаз ни на миг – и не верю, что сомкну их когда-нибудь снова, пока не перейду туда, где нет ни сна, ни яви. Их лица преследуют меня. Они не оставляют меня ни на минуту. Он смотрит хмуро, зловещим взглядом, а на её лице – какое-то изумление. Ах, бедная овечка! Как она могла не ужаснуться, когда прочла смерть на лице, что прежде почти всегда смотрело на неё с любовью.

Во всём виновата Сара, и да падёт на неё проклятие конченого человека, да отравит оно её кровь гниением!

Я не для того говорю всё это, чтобы оправдаться. Я знаю: я снова запил – как скотина, какой я и был. Но она бы меня простила; она держалась бы за меня, как канат за кнехт, – если бы та женщина не осквернила порог нашего дома. Сара Кушинг любила меня – вот корень всей этой истории, – любила до тех пор, пока вся её любовь не обернулась ядовитой ненавистью, когда она поняла, что ни её душа, ни тело не стоят и следа в грязи моей жены.

Всего было три сестры. Старшая была просто хорошей женщиной, вторая – настоящим дьяволом, а третья – ангелом. Саре было тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда я женился. Мы были счастливы настолько, насколько длинным казался первый день нашей совместной жизни, и во всём Ливерпуле не найти было женщины лучше моей Мэри. А потом мы пригласили Сару к себе на неделю… неделя растянулась на месяц, и постепенно она словно стала частью нашей семьи. В то время я ходил в трезвенниках, мы откладывали понемногу – жизнь била ключом. Боже мой… кто бы мог подумать, что всё дойдёт до этого? Кто мог такое вообразить?!

Я часто проводил выходные дома, а иногда, если корабль задерживался из-за груза, мне выпадала целая неделя – и за это время мне приходилось часто видеть свояченицу Сару. Она была высокой, стройной женщиной, с тёмными волосами, живой и пылкой натурой, гордо держала голову, а глаза её сверкали, будто из кремня сыпались искры. Но когда крошка Мэри была рядом, видит Бог, о другой я ни разу не помышлял. Порой мне казалось, что ей нравится оставаться наедине со мной или упрашивать меня пойти с ней на прогулку, но я никогда не придавал этому значения. Но как-то вечером меня озарило. Вернувшись с корабля, я застал дома Сару – Мэри куда-то вышла.

– Где Мэри? – спросил я.

– А, ушла платить по каким-то счетам, – ответила она.

В нетерпении я стал расхаживать по комнате взад-вперед.

– Неужто ты и пяти минут не можешь побыть счастливым без Мэри, Джим? – сказала она. – Невелика же мне честь, если тебе и столь малое время трудно довольствоваться моим обществом.

– Да полно тебе, милая, – сказал я, добродушно протягивая к ней руку; но она тотчас же схватила её своими горящими, словно охваченными лихорадочным жаром ладонями. Я взглянул ей в глаза – и понял всё. Слова были ни к чему. Я нахмурился и отдёрнул руку. Какое-то время она молча стояла рядом, затем подняла ладонь и хлопнула меня по плечу.

– Все тот же верный Джим! – сказала она и, насмешливо хмыкнув, выскочила вон.

С этих пор Сара возненавидела меня всей душой и всем сердцем – а уж ненавидеть она умела. Каким слепым идиотом я был, позволяя ей и дальше жить с нами! Мэри я ни слова не сказал – знал, что это её ранит ещё сильнее.

Поначалу всё шло почти по-старому, но со временем я стал замечать, что в Мэри что-то изменилось. Она всегда была такой доверчивой и чистой, а теперь вдруг стала странноватой и недоверчивой: всё допытывалась, где я был, чем занимался, от кого приходят письма, что у меня в карманах – и ещё тысяча таких же пустяков. С каждым днём она становилась всё более чудаковатой и раздражительной, и между нами вспыхивали ссоры на ровном месте. Я был в полном замешательстве. Сара стала избегать меня, зато с Мэри она была неразлучна. Теперь я вижу, как она незаметно плела свои сети, строила козни и отравляла разум моей жены, настраивая ее против меня, но тогда я был слеп, словно крот, и совершенно не понимал, что происходит. Потом я сорвал с себя значок трезвенника и снова запил – хотя, думаю, не случилось бы этого, останься Мэри прежней. У неё появился повод питать ко мне отвращение, и пропасть между нами росла день ото дня. А затем появился Алек Фэрбэрн – и всё стало в сто раз хуже. Поначалу он заходил к нам, чтобы увидеться с Сарой, но вскоре стал навещать нас обоих: это был пробивной человек, который умел находить друзей везде, куда бы ни ступил. Этот малый был лихим, чванливым курчавым пижоном, объехавшим полмира и умевшим увлекательно рассказать обо всём, что видел. Интересный собеседник, бесспорно, с поразительно учтивыми для матроса манерами: должно быть, когда-то он куда больше времени проводил на юте, чем на баке. В течение месяца он постоянно забегал к нам, но у меня и в мыслях не было, что из его тонких, скользких уловок может вырасти что-то зловещее. И вот, наконец, что-то заставило меня насторожиться, и с того дня я больше не находил покоя.

Да и был это всего лишь пустяк. Я совершенно неожиданно вошел в гостиную и, едва переступив порог, заметил, как лицо жены озарилось приветливым светом. Но узнав, кто перед ней, свет погас, и она отвернулась с разочарованным взглядом. Для меня этого было достаточно. Единственным человеком, чьи шаги она могла принять за мои, был Алек Фэрбэрн. Попадись он мне тогда на глаза – я бы убил его: я всегда становлюсь безумцем, когда теряю самообладание. Мэри увидела в моих глазах дьявольский свет и кинулась вперед, вцепившись в мой рукав.

– Не надо, Джим, не надо!

– Где Сара?

– На кухне…

– Сара, – сказал я, войдя, – этот человек, Фэрбэрн, больше не переступит порог моего дома.

– Почему это? – спросила она.

– Это приказ.

– Ах вот как! – сказала она. – Раз мои друзья для этого дома недостаточно хороши – так, выходит, и я сама для него не гожусь.

– Делай как знаешь, – ответил я, – но если Фэрбэрн ещё раз сунется сюда, я пришлю тебе на память одно из его ушей.

Думаю, мой вид её напугал: она не издала ни звука – и в тот же вечер покинула дом.

Что ж, теперь я не знаю, было ли это чистое дьявольство с её стороны, или она думала, что, подбивая мою жену на дурные поступки, сумеет настроить меня против неё.

Так или иначе, она сняла дом всего в двух улицах отсюда и стала сдавать комнаты матросам. Фэрбэрн часто наведывался к ней, и Мэри приходила туда пить чай с сестрой и с ним. Не знаю, как часто она там бывала, но однажды я подкараулил её и, вломившись в дверь, увидел, как Фэрбэрн перемахнул через стену сада за домом и удрал, как самый трусливый сукин сын, каким он и являлся. Я поклялся жене, что убью Фэрбэрна, если ещё раз застану его рядом с ней, и увёл её с собой – рыдающую, дрожащую и белую как полотно. Между нами не осталось и следа прежней любви. Я видел, что она ненавидит меня и боится, а когда эта мысль гнала меня к бутылке, к ненависти прибавлялось и презрение.

Так Сара убедилась, что в Ливерпуле ей не прокормиться, и, как я понимаю, вернулась жить к своей сестре в Кройдон, а дома всё тянулось своим чередом. А потом настала эта последняя неделя – и с ней пришли страдание и гибель.

Вот как всё было. Мы вышли в море на «Мэй Дэй» в семидневный круговой рейс, но одна бочка сорвалась с креплений и повредила обшивку, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошёл с судна и пошёл домой, думая о том, какой сюрприз ждёт мою жену, надеясь, что она обрадуется, увидев меня так рано. С этой мыслью я свернул на свою улицу и заметил мимо проезжающий кеб – а в нём была она, рядом с Фэрбэрном; они болтали и смеялись, не замечая меня, тогда как я стоял и смотрел им вслед с тротуара.

Говорю вам – и ручаюсь за каждое слово, – с той минуты я уже не управлял собой, и всё, что было потом, расплылось в смутном сне. С тех пор я беспробудно пил, и всё это изрядно помутило мой рассудок. Сейчас в голове что-то стучит, словно молот, но в то утро мне казалось, будто целая Ниагара грохочет и ревёт у меня в ушах.

Я кинулся за кебом. В руке у меня была тяжёлая дубовая трость, и, клянусь, с самого начала я кипел от ярости; но, пока бежал, решил хитрить и притормозил, чтобы наблюдать за ними, не выдавая себя. Вскоре они остановились у станции. Возле кассы толпился народ, и я смог подобраться почти вплотную, оставаясь незаметным. Они купили билеты до Нью-Брайтона, я взял туда же, но на три вагона позади. Как только поезд прибыл, они пошли вдоль набережной, а я не отходил от них дальше сотни ярдов. Наконец, я увидел, как они взяли лодку и отправились кататься на вёслах: день стоял невыносимо жаркий, и, конечно, они подумали, что на воде будет прохладнее.

Казалось, их поднесли мне на блюдце. Стоял небольшой туман, и видно было не дальше сотни ярдов. Я прыгнул в лодку и погрёб вслед за ними. Виднелись лишь размытые очертания их лодки, но шли они почти с той же скоростью и, должно быть, отошли уже на добрую милю от берега, когда я их настиг. Туман, словно вуаль, окутывала нас со всех сторон, и мы трое оказались в самом его сердце. Боже мой, никогда не забуду их лиц, когда они увидели, кто сидит в приближающейся к ним лодке! Она завопила. Он сыпал проклятьями, словно обезумевший, и пытался ударить меня веслом – он увидел смерть в моих глазах. Я увернулся и ударил его тростью, проломив ему череп, как яйцо. Быть может, я пощадил бы её – даже при всём том помрачении, что владело мной, – но она потянулась к нему, обвив его руками, и закричала: «Алек!» Я снова ударил, и она рухнула рядом с ним. Я словно стал диким животным, вкусившим кровь. Если бы Сара была там, клянусь, она бы легла рядом с ними. Я вытащил нож – но… довольно. Я сказал достаточно. Меня охватило какое-то звериное злорадство при мысли о том, что почувствует Сара, увидев, к чему привели её козни. Потом я связал тела в лодке, пробил дно и стоял, глядя, как они уходят под воду. Я прекрасно знал, что подумает хозяин лодки: они сбились с пути в тумане и их унесло в открытое море. Я привёл себя в порядок, вернулся на берег и поднялся на судно, и ни одна живая душа не ведала, что произошло. Той ночью я подготовил посылку для Сары Кушинг и на следующий день отправил её из Белфаста.

Вот и вся правда. Вешайте меня, делайте со мной что хотите – но кары суровей, чем эта, мне уже не видать: я наказан сполна. Стоит мне сомкнуть глаза – и я снова вижу эти два лица, уставившихся на меня так же, как они смотрели тогда, когда моя лодка показалась из тумана. Я прикончил их сразу; они же убивают меня постепенно. Ещё одна такая ночь – и до утра я либо сойду с ума, либо умру. Вы ведь не посадите меня одного в камеру, сэр? Умоляю, не делайте этого… И пусть в самый страшный час с вами обойдутся так же, как вы обходитесь со мной сейчас».

– Какой в этом смысл, Ватсон? – мрачно сказал Холмс, отложив бумагу. – Ради чего замыкается этот круг страдания, насилия и страха? Он должен вести к чему-то – иначе выходит, что нашим миром правит случай, а это немыслимо. Но к чему же? Вот она, великая и вечная загадка, перед которой человеческий разум остаётся всё таким же бессильным.

Приключение «Красного Круга»

Часть I

– Ну-с, миссис Уоррен, не вижу, что у вас есть особый повод беспокоиться, и не понимаю, с какой стати я, чье время имеет некоторую ценность, должен вмешиваться в это дело. Право же, мне есть чем заняться.

Так сказал Шерлок Холмс и вернулся к толстой тетради, в которой размещал и индексировал сведения о своих недавних делах.

Однако квартирная хозяйка была с избытком наделена упорством и хитростью, свойственными ее полу, и твердо стояла на своем.

– В прошлом году вы уладили дело одного моего жильца, – сказала она. – Мистера Фэрдейла Хоббса.

– А, да! Очень простое.

– Да он-то только про то и говорил – про вашу доброту и как вы осветили мрак. Вот мне и припомнились его слова, как меня саму одолели сомнения и мрак. Я знаю, вы бы его осветили, если бы захотели.

Тщеславность иногда делала Холмса уступчивым, как, надо отдать ему справедливость, и его доброта. Две эти силы понудили его отложить со вздохом липкую от клея кисточку и отодвинуть кресло назад.

– Ну, что же, миссис Уоррен, расскажите, что вас тревожит. Вы, полагаю, не против табачного дыма? Благодарю вас. Ватсон, спички! Как я понял, вас тревожит, что ваш новый жилец никуда не выходит из своих комнат и вы вообще его не видите. Ну так, миссис Уоррен, будь вашим жильцом я, вы очень часто меня неделями бы не видели.

– Оно конечно, сэр, да только тут совсем другое. Я боюсь, мистер Холмс, ночами не сплю от страха. Слышать его быстрые шаги то туда, то сюда с раннего утра до поздней ночи и ни разочка его не увидеть – у меня сил нет терпеть. Мой муж нервничает не хуже меня, только он ведь весь день отсутствует на своей работе, а у меня никакой передышки нет. Из-за чего он прячется? Что он натворил? Я ж в доме совсем с ним одна, если не считать девушки, и тут никакие нервы не выдержат.

Холмс наклонился и положил тонкие длинные пальцы на ее плечо. Он обладал почти гипнотической силой утешать, если считал нужным. Испуг исчез из ее глаз, а расстроенное лицо вновь обрело обычное благодушие. Она села в кресло, на которое он указал.

– Если я займусь этим, мне необходимо знать все подробности, – сказал он. – Не торопитесь, подумайте. Малейший пустяк может оказаться наиважнейшим. Вы говорите, что он пришел к вам десять дней назад и заплатил за две недели вперед, включая стол?

– Спросил про мои условия, сэр. Я сказала: пятьдесят шиллингов в неделю. У меня на верхнем этаже есть обособленная маленькая гостиная и спальня со всем прочим.

– Ну, и?

– Он сказал: «Я буду платить вам пять фунтов в неделю, но на своих условиях». Я женщина небогатая, сэр, а мистер Уоррен зарабатывает мало, и деньги для меня очень даже важны. Он достал десятифунтовую бумажку и протянул ее мне: «Вы сможете получать столько же каждые две недели долгое время, если будете соблюдать мои условия. Если вы не согласны, то разговор окончен».

– В чем заключались эти условия?

– Ну, чтоб у него был ключ от входной двери. Да это ничего. Жильцы часто их берут. И еще чтобы никто к нему не входил и чтоб его ни по какой причине не беспокоили.

– Но ведь ничего необычного в этом нет?

– Если в меру, сэр. Только это уж сверх всякой меры. Он живет у нас уже десять дней, а ни мистер Уоррен, ни я, ни девушка ни разу его не видели. Слышим эти его быстрые шаги туда-сюда, туда-сюда, ночью, утром и весь день напролет, но если не считать первого вечера, он ни разу из дома не выходил.

– А, так, значит, в первый вечер он уходил?

– Да, сэр, и вернулся очень поздно, когда мы все уже спать легли. Когда он снял комнаты, он меня об этом предупредил, попросил, чтоб я дверь на засов не запирала. Я слышала, как он поднимался по лестнице уже после полуночи.

– Но как же он ест?

– Он особо потребовал, чтоб мы всегда, когда он позвонит, оставляли бы еду на стуле у его двери. А потом он опять звонит, и мы забираем посуду с того же стула. Если ему что-нибудь требуется, он печатными буквами пишет это на листке бумаги и оставляет на стуле.

– Печатными буквами?

– Да, сэр, печатными буквами карандашом. Одно слово, и только. Вот я захватила показать вам – МЫЛО. Вот еще – СПИЧКА. А этот он оставил в первое утро – «ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ». Эту газету я каждое утро кладу рядом с его завтраком.

– Боже мой, Ватсон, – сказал Холмс, с большим любопытством глядя на листки, которые вручила ему квартирная хозяйка, – это, бесспорно, крайне необычно. Затворничество я могу понять, но почему печатные буквы? Это же такой утомительный процесс! Почему не писать? На что это указывает, Ватсон?

– Что он маскирует свой почерк.

– Но почему? Ну, увидит квартирная хозяйка слово, написанное его рукой, так что? Хотя, возможно, вы и правы. И почему такая лаконичность?

– Не нахожу объяснения.

– Это открывает приятные возможности для аналитических предположений. Слова, написанные самым обычным фиолетовым химическим карандашом с широким кончиком. Заметьте, листок оторван с этой стороны, после напечатывания слова, так что от «М» в «МЫЛЕ» осталась только половинка. Кое на что указывает, а, Ватсон?

– На осторожность?

– Вот именно. Очевидно, остался какой-то след, отпечаток большого пальца, ну, словом, что-то, что могло бы выдать его личность. Миссис Уоррен, вы сказали, что он среднего роста, темноволос и бородат. А его возраст?

– Он молод, сэр. Никак не больше тридцати.

– И больше вам нечего мне сказать?

– По-английски он говорил правильно, сэр, и все-таки я подумала, что он иностранец. По выговору.

– И хорошо одет?

– Даже очень щегольски, сэр, как джентльмен. Темный костюм, ничего такого заметного.

– Никакой фамилии не назвал?

– Нет, сэр.

– И писем не получал, и никто его не спрашивал?

– Нет.

– Разве вы или ваша девушка не входите в его комнаты утром?

– Нет, сэр. Он сам за собой прибирает.

– Бог мой! Вот это и правда поразительно. Ну, а его багаж?

– При нем был большой коричневый саквояж, а больше ничего.

– Ну, не слишком много материала, чтобы помочь нам. И вы говорите, из этих комнат ничего не выбрасывалось, абсолютно ничего?

Она достала из сумки конверт и вытряхнула на стол две обгорелые спички и окурок сигареты.

– Лежали на его подносе нынче утром. Я их прихватила, потому как слышала, что вы умеете очень много прочесть по самым мелочам.

Холмс пожал плечами.

– Тут ничего нет, – сказал он. – Спички, естественно, зажигались, чтобы зажечь сигарету. На это указывает малая длина сгоревшего конца. На то, чтобы раскурить трубку или сигару, уходит половина спички. Но вот окурок и правда примечателен! Вы сказали, что он носит бороду и усы?

– Да, сэр.

– Не понимаю. Я бы сказал, что курил эту сигарету совершенно бритый человек. Ватсон, ведь даже ваши относительно скромные усы были бы опалены.

– Мундштук? – предположил я.

– Нет-нет, кончик примят. А их там не двое, в ваших комнатах, миссис Уоррен?

– Нет, сэр. Он ест до того мало, что я часто думаю: и как это у него душа в теле держится? А уж на двоих, так и говорить нечего.

– Ну, полагаю, нам придется подождать, пока не добавятся еще факты. В конце-то концов, жаловаться вам не на что. Плату за квартиру вы получили; как жилец, он вам никаких хлопот не доставляет, хотя, бесспорно, жилец он необычный. Платит он вам хорошо, а если хочет прятаться, вас это не касается. У нас нет повода вмешаться, пока у нас не появится причина предположить, что тут кроется нечто нечистое. Я взялся за это дело и буду иметь его в виду. Сообщите мне, если обнаружится что-нибудь новое, и рассчитывайте на мою помощь, если она понадобится.

– В этом деле, Ватсон, бесспорно, есть некоторые интересные моменты, – заметил он, когда миссис Уоррен ушла. – Конечно, это может оказаться чем-нибудь банальным, вроде простой эксцентричности, или же чем-то куда более глубоким, чем выглядит на поверхности. Первой в голову приходит очевидная возможность, что человек, теперь занимающий эти комнаты, вовсе не тот, кто их снял.

– Что навело вас на эту мысль?

– Ну, помимо сигаретного окурка, разве не многозначительно, что единственный раз жилец вышел из дома немедленно после того, как снял комнаты? Он вернулся – или кто-то вернулся, – когда все свидетели уже не могли его увидеть. У нас нет никаких доказательств, что за полночь в дом вошел тот же самый человек, который вышел из него. И опять-таки, человек, снимавший комнаты, хорошо говорил по-английски. Этот другой, однако, печатает «спичка» вместо «спички». Думается, слово это взято из словаря, где оно значится как существительное, но не во множественном числе. Лаконичность может скрывать отсутствие знания английского. Да, Ватсон, есть веские причины полагать, что произошла подмена жильцов.

– Но ради чего?

– А! Тут-то и кроется наша проблема! Есть одна очевидная линия расследования. – Он взял толстую тетрадь, в которую день за днем вклеивал колонки личных объявлений из разных лондонских газет. – Бог мой! – сказал он, пролистывая страницы. – Что за хор стонов, воплей и блеяния! Какой мешок необыкновенных происшествий. Но, бесспорно, ценнейшие охотничьи угодья для исследования неожиданного! Этот человек совсем один, и с ним нельзя связаться письмом, не нарушив желаемой абсолютной секретности. Так как же он может получать сведения или известия извне? Очевидно, с помощью газетных объявлений. Иного способа как будто нет, и, к счастью, мы можем ограничиться только одной газетой. Вот вырезки из «Дейли газетт» за последние две недели. «Дама с черным боа в «Конькобежном клубе Принца»… – это мы можем пропустить. «Неужели Джимми разобьет сердце своей матери?» – не подходит. «Если дама, упавшая в обморок в брикстонском омнибусе…» – она меня не интересует. «Каждый день мое сердце в томлении» – блеяние, Ватсон, блеяние чистой воды! А вот это теплее. Послушайте-ка! «Наберись терпения. Найду верный способ связываться. Пока эта колонка. Д.». Два дня после того, как жилец миссис Уоррен водворился у нее. Звучит правдоподобно, не так ли? Таинственный субъект понимает по-английски, хотя и путается, печатая слова. Поглядим, не сумеем ли мы снова найти след. Ну, вот, три дня спустя. «Успешно продвигаюсь. Терпение и осторожность. Тучи рассеются». После этого в течение недели – ничего. Затем следует что-то более определенное. «Путь расчищается. Если будет шанс просигналить известие, помни код: А – один, В – два и так далее. Уже скоро. Д.». Это было во вчерашней газете, а в сегодняшней нет ничего. Все это явно адресовано жильцу миссис Уоррен. Если мы чуточку подождем, Ватсон, не сомневаюсь, что тайна станет более понятной.

Так и оказалось. Утром я нашел моего друга стоящим на каминном коврике спиной к огню и с улыбкой величайшего удовлетворения на лице.

– Что скажете, Ватсон? – воскликнул он, хватая со стола газету. – «Высокий красный дом, отделанный белым камнем по фасаду. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет. Д.». Достаточно конкретно. Думаю, после завтрака мы проведем небольшую рекогносцировку вблизи дома миссис Уоррен… А! Миссис Уоррен! Какие новости вы нам сообщите нынче утром?

Наша клиентка внезапно влетела в комнату с бурной энергией, свидетельствовавшей о каком-то новом и важнейшем обороте дела.

– Тут полиция нужна, мистер Холмс! – вскричала она. – Я больше этого не потерплю. Пусть убирается со всем своим багажом. Я бы прямо поднялась туда и выложила бы ему все это, да только подумала, что по-честному будет сначала спросить вашего совета. Но мое терпение кончилось, и когда моего муженька колотят…

– Колотить мистера Уоррена?

– Ну, обходиться с ним не по-человечески.

– Но кто с ним так обошелся?

– А! Это-то мы и хотим узнать! Утречком это случилось, сэр. Мистер Уоррен, он табельщик у Мортона и Уэйлайта на Тоттенхем-Корт-роуд. И из дома уходит еще до семи. Ну, так нынче утром он и десяти шагов не прошел по улице, как двое молодчиков наскочили на него сзади, набросили ему плащ на голову и затолкали в кеб у тротуара. Возили они его целый час, а потом открыли дверцу и выкинули вон. Он растянулся на дороге, а мозги ему так тряхануло, что он даже не заметил, куда подевался кеб. А когда на ноги поднялся, то увидел, что он вовсе посреди Хэмпстед-Хита, так что домой поехал на омнибусе и сейчас отлеживается на диване, а я прямехонько к вам рассказать, что приключилось.

– Крайне интересно, – сказал Холмс. – А он разглядел внешность этих людей, слышал, как они говорили?

– Да нет, он совсем ошалел. Знает только, что его, как по волшебству, подняли и, как по волшебству, бросили наземь. Было их по меньшей мере двое, а может, и трое.

– И вы связываете это нападение с вашим жильцом?

– Ну, мы там живем пятнадцать лет, и ничего такого прежде не случалось. Я им сыта по горло. Деньги деньгами, но есть вещи поважнее. Я его еще до вечера выставлю из моего дома.

– Погодите немного, миссис Уоррен. Ничего второпях не делайте. Я начинаю думать, что это дело, пожалуй, куда более серьезно, чем казалось на первый взгляд. Теперь уже ясно, что вашему жильцу угрожает какая-то опасность. Столь же ясно, что его враги, устроив на него засаду вблизи от вашей двери, в утреннем тумане приняли за него вашего мужа. Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Как они поступили бы, не будь это ошибкой, мы можем только гадать.

– Так что мне делать, мистер Холмс?

– Я бы очень желал посмотреть на этого вашего жильца, миссис Уоррен.

– Не знаю, как это устроить, разве что вы его дверь взломаете. Я слышу, как он ее отпирает, всякий раз, когда спускаюсь по лестнице, чуть поставлю поднос.

– Но он же забирает поднос. Разве мы не можем спрятаться и подглядеть за ним?

Миссис Уоррен призадумалась.

– Ну, сэр, напротив его двери есть дверца в кладовку. Если я поставлю зеркало, а вы спрячетесь там…

– Превосходно! – сказал Холмс. – Когда вы подаете ему второй завтрак?

– Около часа, сэр.

– Ну, так мы с доктором Ватсоном приедем заблаговременно. А пока, миссис Уоррен, всего хорошего.

В половине первого мы поднялись на крыльцо дома миссис Уоррен – высокого узкого здания из желтого кирпича на Грей-Орм-стрит, неширокой улице к северо-востоку от Британского музея. Дом стоит почти на углу, и из него открывается вид на Хоу-стрит и ее более внушительные дома. Холмс со смешком указал на один из них с дорогими квартирами, с эркерами, который не мог не привлечь внимания.

– Видите, Ватсон! – сказал он. – Высокий красный дом с белой каменной облицовкой. Сигнал будет подан оттуда, можно не сомневаться. Нам известно место, нам известен код, следовательно, наша задача не сложна. Вон в том окне карточка «Сдается». Очевидно, пустующая квартира, куда у сообщника есть доступ. Ну-с, миссис Уоррен, что теперь?

– Я для вас все приготовила. Входите. Обувь оставьте у лестницы, а я вас туда провожу.

Она отлично все подготовила. Зеркало было поставлено так, что, сидя в темноте, мы прекрасно видели дверь напротив. Едва мы устроились и миссис Уоррен покинула нас, как дальнее позвякивание возвестило, что наш таинственный сосед потребовал свой завтрак. Вскоре миссис Уоррен поднялась по лестнице с подносом, поставила его на стул рядом с закрытой дверью и, тяжело ступая, удалилась. Притаившись бок о бок под углом к двери, мы не спускали глаз с зеркала. Внезапно, когда шаги квартирной хозяйки затихли, раздался скрип ключа, поворачивающегося в замке, ручка двери повернулась, и две тонкие руки сняли поднос со стула. Секунду спустя он был возвращен на стул, и я на миг увидел смуглое красивое, полное ужаса лицо, сверкнувшее глазами на приоткрытую дверь кладовой. Затем дверь захлопнулась, опять скрипнул ключ, и наступила тишина. Холмс дернул меня за рукав, и мы прокрались вниз по лестнице.

– Я снова зайду вечером, – сказал он миссис Уоррен, квартирной хозяйке, нетерпеливо ожидавшей внизу. – Полагаю, Ватсон, нам лучше будет обсудить это дело у себя.

– Мое предположение, как вы видели, оказалось верным, – сказал Холмс из глубины своего кресла. – Произошла подмена жильцов. Но я не предвидел, что мы найдем женщину, и очень необычную женщину, Ватсон.

– Она нас увидела.

– Ну, она увидела что-то, что ее встревожило. Это несомненно. Общая последовательность событий достаточно ясна, не так ли? Пара укрывается в Лондоне от очень грозной и неотвратимой опасности. На такую опасность указывает строгость их предосторожностей. Мужчина, которому необходимо что-то сделать, хочет обеспечить женщине полную безопасность, пока он будет этим заниматься. Задача не из легких, но он решает ее крайне оригинальным способом и настолько эффективно, что о ее присутствии там не подозревала даже квартирная хозяйка, готовившая ей еду. Печатание слов, как теперь стало ясно, должно было помешать почерку выдать ее пол. Мужчина не смеет к ней приблизиться, чтобы не навести на нее врагов. Поскольку он не может связаться с ней напрямик, он прибегает к помещению объявлений в газетной колонке. Пока все ясно.