Читать книгу "Графиня Оболенская. Без права подписи"

Глава 7

Степанида вернулась из сеней, вытирая руки о передник.

– Степанида Кузьминична, – начала я без предисловий, – мне нужны документы на другое имя. Есть ли варианты решения этой проблемы?

Она остановилась у стола напротив меня. Помолчала, задумчиво поглядела куда-то в сторону печи, потом опустилась на лавку, постучала костяшками пальцев по столешнице и заговорила:

– У Семёна, товарища моего покойного мужа, есть знакомцы. Через него можно выйти на людей, у которых на руках остались паспорта умерших. Сама понимаешь, родственники не всегда в полицию сдают, такое часто бывает. Найдётся что-нибудь на девицу твоих лет.

Я помолчала, обдумывая.

– Приметы в документе не совпадут.

– Семён Лукич ещё и переплётчик. Руки золотые, голова светлая. Он работает на Восьмой линии, мастерская у него. Бумагу правит чисто, не придерёшься. Сделает всё, комар носу не подточит. Только это не быстро и не дёшево.

– Сколько?

– Точно сказать не могу, по слухам от пятнадцати рублей. Но тебе ещё править будут, и сверху попросят, – ответила Степанида, – придётся положить не меньше тридцати, а то и сорока рублей.

Вполне приемлемая цена за подобную работу.

– Меня устраивает. Когда сможешь переговорить со своим знакомым?

– Завтра с утра схожу, – она поднялась, одёрнула передник. – Имя какое хочешь взять?

Я на секунду задумалась.

– Елена.

Степанида коротко глянула на меня, что-то в моём уверенном тоне её смутило, но спрашивать она не стала. Просто кивнула и пошла к печи, где уже начинал побулькивать горшок с ужином.

Я сходила во двор, чтобы немного подышать свежим воздухом, а когда вернулась, Мотя уже накрывала на стол. По центру водрузила чугунок с густой, пшённой кашей, заправленной салом. Рядом легла миска с нарезанным чёрным хлебом, затем тарелка с квашеной капустой.

Дуняша сидела на своём сундуке, не зная, куда себя деть.

– Садись, – Степанида кивнула ей на лавку. Дуняша слезла со своей лежанки и осторожно примостилась на самый край, сложила руки на коленях и стала ждать, пока все усядутся. Я села рядом с Мотей, Фома Акимыч занял своё привычное место в торце.

Перекрестились. Степанида разложила кашу по мискам.

Ели молча. Каша была на диво хороша! Рассыпчатая, с поджаристой корочкой по краям миски, сало растопилось в ней золотыми лужицами. Я ела медленно, смакуя каждую ложку, и думала о том, что, наверное, это первый такой вечер, когда никуда не надо спешить, дёргаться и переживать, что Штейн сдаст меня «дорогому» дядюшке. Со стороны доктора пока неприятностей не будет, как долго он продержится, я могла лишь гадать, но надеялась, что месяца два у меня в запасе всё же есть.

Дуняша поначалу брала по чуть-чуть, как птичка, но потом освоилась и принялась за хлеб с капустой. Мотя подлила ей медового отвара, девушка благодарно кивнула и сделала большой глоток.

За окном уже совсем стемнело. На улице зажгли газовые фонари, они горели тускло и неровно – жёлтые пятна света дрожали на влажной брусчатке, почти не разгоняя тьму. Фонари стояли через один, и линия за окном тонула в густой темноте…

Убирали со стола так же слаженно и без слов. Фома Акимыч унёс чугунок, Дуняша собрала миски, Мотя накрыла хлеб чистой тряпицей. Степанида задула лампу на столе, оставив гореть только образную лампадку, и та разлила по комнате свой привычный неяркий свет.

– Спать, – коротко распорядилась хозяйка.

Возражений не последовало, но прежде чем устроиться на своём сундуке, я достала из кармана рубли и, подойдя к Кузьминичне, взяла её ладонь и вложила в неё деньги. Женщина посмотрела на три пятирублёвых билета, потом на меня.

– Это ещё зачем?

– За стол, кров и помощь, – ответила я. – Двое едоков, плюс траты на лекарства из аптеки, и не возражай, – и мягко сжала её руку. – Не то обидишь.

Степанида помолчала, а потом шагнула ко мне и обняла.

– Всё равно это слишком много, – шепнула она мне.

– Пусть так, – лукаво улыбнулась я, – вдруг мне придётся когда-нибудь снова у тебя скрыться?

– Уж надеюсь, что не придётся и всё пройдёт хорошо, – покачала она головой.

– А как я на это надеюсь, кто бы знал… Спокойной ночи, – пожелала ей я.

– Доброй, – отозвалась она и тоже пошла к себе.

Более-менее удобно устроившись на жёсткой «кровати», я вскоре провалилась в беспокойный сон.

И приснились мне сыновья. Впервые за всё время я видела их столь отчётливо.

Они стояли подле гроба в тёмных костюмах и смотрели в разные стороны, явно не зная, куда девать руки и взгляд, потому что горе слишком велико… Старший, Антон, всё поправлял манжет пиджака, привычка с детства, когда нервничал, всегда что-нибудь теребил. Младший, Василий, с красными глазами шмыгал носом и крепко сжимал челюсти.

Они находились в зале прощания: белые стены, искусственные цветы в напольных вазах. Народу пришло много начиная от родни, заканчивая коллегами и заказчиками. Кто-то плакал, кто-то стоял с каменным лицом. Невестки держались рядом с мужьями.

Это была мои похороны.

Я смотрела на сыновей и думала о том, что вырастила и воспитала хороших людей, надёжных. Жаль только, не успела толком понянчиться с внуками, от этой мысли сердце защемило. У Антона был двухлетний сын, у Васи годовалая дочка, прекрасные, сладкие детки.

Я была замужем дважды. Первый муж ушёл, когда Антону было три года. Я навсегда запомнила его слова: «Ты не умеешь любить, Лена, ты умеешь только контролировать. Хоть бы раз наорала на меня, посуду побила, нет же, всегда холодна, как Снежная королева». Второй продержался дольше, почти восемь лет, но в конце сказал примерно то же самое, только другими словами: что жить со мной всё равно что жить с хорошо отлаженным механизмом, и что он устал чувствовать себя деталью в моём проекте. Не самой важной деталью.

Я не спорила ни с тем ни с другим. Не потому, что была согласна, а потому что не умела объяснить, как это устроено изнутри, что моя сдержанность – это вовсе не признак холодности, что я умела любить, просто никогда не считала, что свои чувства нужно демонстрировать бурно и громко.

Так и жила одна. Не несчастно, нет, просто одна. И меня в целом такое положение дел устраивало.

Сыновья у гроба о чём-то тихо заговорили, Антон, наконец, перестал трогать манжет и положил руку брату на плечо. Василий накрыл его ладонь своей и тепло пожал.

Вот и хорошо, подумала я. Вот и ладно.

Проснулась я до рассвета. Лампадка всё так же горела. За окном было всё ещё темно и тихо.

Я лежала и смотрела в потолок, пока не задремала вновь.

***

Интерлюдия

Степанида поднялась затемно.

В большой комнате уже горела свеча – это Александра сидела за столом, склонившись над бумагами, и что-то сосредоточенно писала, не замечая ничего вокруг. Перо царапало по листу, было видно, что Саше непривычно, пальцы все были в чернилах, но она продолжала упорно выводить текст.

Мотя тоже уже не спала и перебирала бельё, которое, по всей видимости, собралась стирать: рубахи, нижние юбки, чулки, пару платьев и платки. Фома Акимыч, кряхтя, орудовал кочергой, выгребая золу из зольника. Дуняша приоткрыла глаза, увидела всё это оживление, мигом села и пискнула:

– Матрёна Ильинична, я помогу с завтраком.

– Лежи, – не оборачиваясь ответила Мотя.

– Да мне уже лучше, – не послушалась та и принялась выбираться с лежанки.

Степанида накинула платок, застегнула крючки на жакете и, не сказав никому ни слова, вышла за дверь.

Утро стояло промозглое. Мелкий дождь сеял со вчерашнего вечера, не переставая, и булыжник под ногами блестел как намасленный. Степанида шла, держась поближе к заборам, огибая лужи и подворотни, откуда тянуло помоями.

Восьмая линия встретила её тишиной. Лавки ещё не открылись, только булочник на углу гремел ставнями да баба с коромыслом шла от колодца.

Мастерская Семёна Лукича помещалась на нижнем этаже доходного дома, в полуподвале, куда вели четыре ступеньки вниз. Над дверью висела дощечка с облупившейся надписью: «Переплётная мастерская С. Л. Ворончихинъ». Степанида толкнула дверь. Колокольчик над притолокой тренькнул негромко.

Внутри пахло клеем и скипидаром. Вдоль стен тянулись полки с книгами в разной степени готовности: одни уже в переплётах, другие в тетрадях, скреплённых бечёвкой. На широком рабочем столе у окна лежали инструменты: нож, шило, костяные гладилки, несколько тяжёлых прессов. Бумажная труха и обрезки кожи были тщательно сметены в угол.

Из-за ситцевой занавески вышел хозяин.

Семён Лукич был невысок, жилист, с тёмными натруженными руками и небольшими, но внимательными глазами под густыми бровями. Лет пятидесяти пяти, с сединой в бороде и на висках. В кожаном фартуке, поверх старого пиджака и потёртых штанах.

– Степанида Кузьминична, доброго утра, – улыбнулся удивлённо. – С утра пораньше, значит, дело серьёзное?

– Утро доброе. Серьёзное, Семён Лукич, – подтвердила она и прикрыла за собой дверь.

Мужчина кивнул на табурет у стола, сам присел напротив, сложил руки на коленях.

– Слушаю тебя.

– Нужен документ, – начала она, – на молодую женщину, лет двадцати. А после, сам понимаешь, ещё и приметы надобно поправить.

Семён потёр большим пальцем костяшку указательного, обдумывая.

– Есть один вариант, – произнёс, наконец. – Третьего месяца преставилась молодая женщина с Малого, бездетная, мужа схоронила ещё раньше. Сестра её ко мне заходила, книжку переплесть, обмолвилась, что документы так и лежат, никуда не снесла. Могу похлопотать.

– Сколько?

– За документ отдельно спрошу, а за правку возьму двадцать рублей. Работа тонкая, торопиться нельзя.

– Пятнадцать, – предложила Степанида.

Семён Лукич посмотрел на неё без обиды.

– Восемнадцать. Меньше не могу, чернила особые, не всякие подойдут, и бумага к старой должна подойти точно, иначе всё насмарку.

Степанида помолчала, прикидывая.

– Ладно. Восемнадцать так восемнадцать.

– Имя менять будем?

– Надо.

Он кивнул, достал из ящика стола потрёпанную записную книжку, раскрыл на чистой странице.

– На какое?

– Елена.

Семён Лукич записал, не поднимая глаз.

– Сделай поскорее, время поджимает.

– Давай заглянешь ко мне через два дня, постараюсь справить к тому сроку, но не обещаю, – закрыл книжку и убрал обратно.

– Добро, – согласилась Степанида и встала.

У двери обернулась.

– Семён Лукич, оно ведь… никому не нужно лишнего знать, смекаешь?

Мужчина посмотрел на неё спокойно и ответил:

– Степанида Кузьминична, мне своих хлопот хватает, чужих не надобно.

Женщина, довольно кивнув, вышла на улицу, где всё так же моросил противный мелкий дождь.

***

Александра

– Мотя, – закончив со своими записями, подняла я голову, – Скажи, ты Громова, друга отца, встречала? Я всё силюсь вспомнить его лицо, да никак не выходит.

Няня поставила самовар на стол и ответила:

– Илью Петровича-то?

– Да. Как он выглядит?

– Видела его давным-давно, с лица мог и перемениться… Высокий, сутулый немного. Борода с проседью, глаза чёрные, когда смотрит, не по себе делается, будто насквозь видит. Немного прихрамывает на левую ногу. Ах да! Ещё носит пиджак канареечного цвета в клетку, приметный такой. Кажется, он и спит в нём, – негромко беззлобно рассмеялась она. – Поговаривали, что он его и зимой, и летом не снимает, страсть к нему особую имеет.

– Канареечного цвета? – переспросила я удивлённо.

– Ага, забавный такой. Саша, – Мотя опустилась напротив, и прижала мои руки к столу своими ладонями, – ты что задумала?

– На похороны свои схожу, – ответила просто. – Интересно мне.

Она удивлённо вскинула брови, смотрела на меня долгую секунду, потом закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами. Помолилась, по всей видимости.

– Господи помилуй, – произнесла наконец вслух. – На собственные похороны…

– Именно. Мне нужно видеть, как ведёт себя дядя. И те, кто будет его окружать. Громов интересует меня особенно. Если он придёт, то как будет держаться рядом с Горчаковым? Вот это и любопытно.

Няня потёрла переносицу.

– Куму мою возьми с собой обязательно.

– Да, непременно, – согласилась я.

– Усы снова цеплять будешь?

– Буду, – улыбнулась я.

Степанида отнеслась к новости с привычным спокойствием. Выслушала, спросила только одно:

– Где похороны уже знаешь?

– Мотя выяснила, на Смоленском кладбище, – ответила я.

– Хорошо, – кивнула кума. – Встанем со стороны, знаю место, откуда будет лучше видно. В толпу лезть незачем.

– Вот и славно. Если заметишь хромого старика, скажешь мне, ладно?

– Скажу.

Грим нанесла быстрее, чем в первый раз, усы вернулись на место. Я скрутила волосы в узел, закрепила шпильками и надела картуз.

Из отражения на меня снова смотрел молодой человек с усталым лицом. Что же, пойду посмотрю на свои похороны…

***

Смоленское кладбище встретило нас сыростью и запахом прелой листвы. Октябрь здесь чувствовался острее, чем в городе: деревья стояли почти голые, редкие рыжие листья ещё держались на ветках, но первый же порыв ветра срывал их и гнал по щебневым дорожкам. Небесное полотно висело низко, цвета серо-стальной парусины, и где-то на реке глухо гудел пароход.

Мы пришли заранее. Степанида выбрала место сама. Небольшой взгорок в стороне от центральной аллеи, под старой липой с раздвоенным стволом. Отсюда открывался хороший вид на участок, где уже копошились могильщики, и на дорожку, по которой должна была пройти процессия.

Кладбище наполнялось медленно. Чёрные зонты раскрывались над головами, шуршали юбки. Несколько экипажей остановилось у ворот, из них вышли люди в тёмных одеждах.

– Много народу, – заметила Степанида тихо, стоя рядом со мной, плечом к плечу.

– Графиня, как-никак, – ответила я, не отрывая взора от разворачивающегося действа.

И вот появился Горчаков с сыном. Я узнала их сразу. Князь прибыл в безупречном чёрном пальто, с тростью, которую он взял специально для создания образа убитого горем дядюшки. Мужчина шёл медленно, кивал, скорбно поджимая губы и принимая соболезнования. Хороший актёр, просто великолепный.

Чего не скажешь о его сыночке.

Андрей держался на полшага позади отца. В реальности он был чуть ниже, чем я видела в воспоминаниях Саши. Светловолосый, с прозрачными голубыми глазами, которые смотрели на мир с плохо скрываемым презрением. Горчаков-младший скользили по лицам собравшихся людей со скукой и без всякой игры скорбящего брата. Он не притворялся, просто не считал нужным. Изредка доставал из кармана портсигар, вертел в пальцах, убирал обратно. Один раз даже зевнул, прикрыв рот перчаткой. Его отец это заметил и, нагнувшись к сыну, что-то зло шепнул, на что Андрей недовольно скривил тонкие губы.

Кузен Саши выглядел человеком, которого привезли на похороны против воли.

– Какой неприятный тип, – негромко проговорила я, Кузьминична согласно качнула головой.

Слева от князя шагал Дмитрий Рыбаков, всё так же зажимая подмышкой кожаную папку.

Народ тем временем всё прибывал, обступая закрытый гроб на катафалке.

Благодаря воспоминаниям Александры я некоторых из присутствующих узнавала. Вот плотный мужчина в потёртом пальто, с рыжей бородой и добродушным широким лицом, это Борис Елизарович Звонарёв, старый приятель отца, они какое-то время вместе работали. Рядом с ним двое других, коллеги Оболенского по ведомству, бывали у них дома на Рождество пару раз.

Эти люди горевали по-настоящему, такое не сыграешь. Они скучали по Николаю, который был их другом. И теперь не могли поверить, что и его дочери не стало.

– Где же все они были, когда твой дядя тебя в больницу упёк? – тихо спросила Степанида, и в её голосе послышалось осуждение.

– Они не знали, – ответила я, не отрываясь от наблюдения. – Дядя год держал меня в трауре, а потом убедил всех, что я больна и нуждаюсь в покое. Прийти без спроса – это как минимум неприлично. Думаю, они писали, и князь отвечал на их письма сам. Эти люди полагали, что тревожить меня лишний раз, значит, бередить рану.

Спутница помолчала.

– Вот и выходит, что приличия дороже человека.

– Иногда именно так и выходит, – согласилась я.

Священник зачитал заупокойную, ветер относил слова в сторону, долетали только обрывки. Горчаков стоял у могилы, низко опустив голову. Несколько дам вытирали глаза платочками.

Громова я высматривала всё это время, но так никого с хромотой и не приметила. Илья Петрович не пришёл.

Это тоже был своеобразный знак, только я пока не знала, как его интерпретировать.

Мы, подождав ещё минут десять, развернулись, чтобы уйти. Степанида двинулась первой, я следом.

По пустынному берегу Смоленки тянул холодный ветер. К естественному запаху речной тины и гнили примешивался тошнотворный дух нечистот и кислых промышленных стоков, беда петербургских речек, превращённых в открытые выгребные ямы. Я невольно прижала рукав к носу, Степанида, в отличие от меня, шла спокойно, заложив руки под шаль.

– Ну, – заговорила она первой, – старика твоего не было?

– Не было.

– Это хорошо или плохо?

Я помолчала, размышляя.

– Не знаю пока. Мне необходимо его найти, последить за ним на расстоянии, и только потом я решу, как быть дальше.

– Адрес нужен, стало быть.

– Да.

– Выясним как-нибудь.

– Спасибо, – ответила я.

Я шагала и думала о мальчишках, что крутятся у трактиров и постоялых дворов, они ведь знают все дворы и подворотни города, и готовы за гривенник бегать хоть до Нарвской заставы.

Смоленка осталась позади, смрад реки сменился запахом дыма и булочной на углу. Я шла чуть ссутулившись, держа руки в карманах, мысли перескочили снова на Горчакова. Дядюшка был сегодня весьма убедителен. А ещё напряжён, что-то явно не ладилось у подлого родственника.

Глава 8

Степанида вернулась с Восьмой линии около полудня, когда Мотя как раз домывала полы и гнала меня к столу, подальше от мокрых досок. Кума вошла в сени, не спеша сняла намокший платок, встряхнула его и только тогда, с видом человека, сделавшего дело без лишней суеты, вышла к нам.

– Держи, – сказала она и положила передо мной на стол небольшой прямоугольник серовато-жёлтой бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула. Паспортная книжка была потёртой на сгибах, с поплывшим от времени штампом в левом углу. Пробежала глазами по строчкам, задержалась на имени: Лебедева Елена Никитична. Вдова. Мещанка.

Прочла ещё раз, пытаясь найти потёртости или отличия в цвете чернил, но глаз так ни за что и не зацепился. Однозначно Семён Лукич знал своё дело.

Имя «смотрело» на меня с казённого листа, и было в этом что-то до странности правильное. Это мой инструмент, который поможет воплотить задуманное, ничего более. Елена Никитична Лебедева, вдова, двадцать два года, рост два аршина четыре вершка, волосы тёмно-русые. В графе «особые приметы» значилось: «нет».

Семён Лукич указал рост чуть выше реального, и цвет волос тёмный, сейчас же они больше рыжие, нежели русые. Оба несовпадения были некритичными: паспорт проверяют в участке при регистрации да при задержании, а не у дверей булочной. Рост никто не мерит линейкой на улице, а волосы под платком вовсе не видны. К тому же я всегда могла сослаться на визит к парикмахеру и модное веяние, в конце концов, женщины во все времена любили менять облик по первому капризу, так что всё описанное вполне годится.

– Передала Семёну Лукичу, – сообщила кума, садясь на лавку и расправляя подол. – Восемнадцать рублей, как сговаривались. Доволен остался.

– Добро, – кивнула я, складывая документ и убирая его в свой мешок. – Спасибо, Степанида Кузьминична.

Она привычно отмахнулась и взяла в руку кружку с горячим бульоном, который перед ней поставила Мотя.

Я же некоторое время сидела, глядя перед собой и прикидывая: из трёх тысяч, что лежали в отцовском сейфе, восемнадцать рублей ушли Семёну, тысяча Штейну, рублей двадцать потрачено на аптеку, еду и дорогу. Остаток всё равно внушительный, и тем не менее считать каждый рубль придётся ещё долго. Надо придумать стабильный источник дохода. Хорошо оплачиваемый.

Дуняша в этот момент заглянула к нам из сеней:

– Куда вешать бельё, Матрёна Ильинична?

– На верёвку во дворе, – не оборачиваясь, бросила Мотя. – Дождя нынче нет, высохнет к вечеру. Тока оденься тепло.

Прачечного дня как такового в этом доме заведено не было, Мотя стирала малыми порциями, дня через три, чтобы не копилось. Для городского хозяйства разумно: большую стирку не затеешь, таз невелик, а бельё лучше держать чистым, не давая ему залёживаться. Дуняша быстро влилась в новый быт и, не дожидаясь просьб, спешила помочь везде, где могла.

Я смотрела, как она протискивается в дверь, придерживая локтем скользкий ком полотна, и поймала себя на мысли, что за эти несколько дней девушка заметно окрепла. Щёки порозовели, кашель отступил, в движениях появилась уверенность. Бывшая сиделка лечебницы Штейна выглядела уже не как полупрозрачная тень, что не могло не радовать.

– Мотя, – позвала я, когда Дуняша ушла во двор. – Нам нужно поговорить о жилье.

Няня тут же обернулась, бросив тряпку в ведро. Взгляд у неё сделался настороженным, она нутром почуяла, разговор будет не из простых.

– О каком ещё жилье? – буркнула она, выразительно уперев руки в бока.

– О том, что мне нужно съехать от Степаниды Кузьминичны, – ответила я спокойно. – Мы с Дуняшей и без того злоупотребили её добротой, а дальше стеснять вас всех не годится.

– Никуда ты не поедешь, – отрезала Мотя с такой интонацией, что и возражать было неловко. – Здесь тебе безопасно, никто тут тебя не найдёт, и соседи не лезут с расспросами. Кузьминична сама сказала, живи сколько надо.

– Степанида Кузьминична – добрая женщина, – согласилась я, – именно поэтому я и не намерена сидеть у неё на шее даже за деньги. К тому же одним жильём дело не ограничивается.

Мотя прищурилась.

– Это как понимать?

– Мне нужна контора. Рабочее место, куда можно принимать клиентов, вести дела и жить там же, чтобы по городу из одного места не ехать в другое.

Няня помолчала, обдумывая услышанное, потом села рядышком, взяла меня за руки и сжала в своих натруженных ладонях:

– Домик небольшой снять можно, – произнесла она наконец, уже без прежнего запала. – Два этажа, чтобы наверху жить, внизу дела вести. Тут на Васильевском есть такие, я видела намедни у хозяйки на Пятой линии. Только дорого это будет, Сашенька. Рублей пятьдесят в месяц, не меньше.

– Дорого, – согласилась я. – Но мне нужно зарабатывать на жизнь, деньги отца не бесконечны. Идти разнорабочей на завод, сама понимаешь, не для меня. Там копейки, на мои планы их не хватит.

Тут из своей комнатушки вышла Степанида, явно слышавшая весь диалог, осведомилась без лишних предисловий:

– И чем же тогда заниматься думаешь?

– Черчением. Архитектурными проектами, уверена, заказчики найдутся.

Если кума просто кивнула, то вот няня уставилась на меня с глубочайшим удивлением на округлом лице:

– Да откуда ж тебе оно известно? Ты ж Смольный кончила, потом на курсах этих сидела, всё больше книжки да стихи. Откуда чертежи-то?

– На курсах познакомилась с одной слушательницей, с математического отделения, Надеждой Павловной Крутиковой, – ответила я, чуть помедлив. – Она и втянула. Я поначалу из любопытства, а потом увлеклась всерьёз. Оказалось, не так сложно, как думала. Папа как узнал, впечатлился и не скрывал радости.

Мотя помолчала, переваривая, потом медленно кивнула – объяснение её вполне устроило.

– Помогу поискать подходящий дом, – добавила она, вставая. – Похожу, поспрашиваю. Торговаться буду не на жизнь, насмерть, – её фраза заставила меня улыбнуться.

– Ты будешь жить со мной, – сказала ей в напряжённую спину, женщина мигом обернулась, в тёмных глазах блеснули слёзы. – А ты как думала, я тебя тут оставлю? Ты нужна мне, Мотя, ты мой единственный родной человек во всём свете. Больше у меня никого нет, – на этих словах у меня что-то защипало в глазах, засвербело в носу.

Няня отвернулась, украдкой смахнула покатившиеся слёзы.

– Ты и Дуняша будете жить со мной и работать на меня. Негоже тебе тратить здоровье на бумагопрядильной мануфактуре.

***

Ваську Мотя привела сразу после завтрака на следующий день.

Мальчишка возник на пороге и без промедления юркнул в комнату следом за няней, осмотрелся цепким быстрым взглядом, замер по центру помещения, глубоко засунув руки в карманы штанов. Лет двенадцати, вихрастый, с манерой держаться полубоком, будто готов в любую секунду шмыгнуть обратно в подворотню. Осторожный, привыкший к неожиданностям большого города пацанёнок.

– Это Васька. Анисьин сын, знаю её с мануфактуры, баба надёжная. И парнишка весь в неё.

Васька покосился на няню и благодарно кивнул, при этом отерев нос рукавом. Забавный какой.

– Садись, – кивнула ему на лавку у стола.

Он сел, положил руки на колени. Посмотрел на меня из-под кривой чёлки внимательно, выжидающее.

– Мне нужно узнать, где живёт один человек. Адвокат, присяжный поверенный Громов Илья Петрович. Дворянин, лет шестидесяти, высокий, сутулится, прихрамывает на левую ногу. Где живёт точно неизвестно, это и надо выяснить. Поспрашивай у мальчишек в разных дворах, у торговцев на углах, у дворников. Только в глаза сильно не лезь, отмахнуться, не настаивай. А если кто спросит, зачем, отвечай «барин послал с запиской к адвокату Громову, а дом запамятовал». Как что путное выяснишь, возвращайся с вестями ко мне.

Васька выслушал, не перебивая, когда я закончила, помолчал секунду, прикидывая что-то в уме.

– Гривенник, – выдал он наконец. – Сейчас. И ещё двугривенный, как вернусь.

Мотя за моей спиной неодобрительно засопела, но я мысленно его похвалила: не ждал, пока предложат, назвал цену сам и без лишних слов. Деловой какой, и это подкупало.

– Договорились, – ответила я, отсчитала монету и положила на стол.

Васька её смахнул в карман одним привычным движением, встал и, не прощаясь, вышел за дверь. Только в сенях скрипнули половицы.

– Ух и шустрый пострелёнок, – улыбаясь, заметила Дуняша, проводив его взглядом.

– Да, молодец, – согласилась я.

– Наглец, – отозвалась Мотя, но без злости, и, деловито засучивая рукава, повернулась к Степаниде: – Кузьминична, ты завтра с утра куда?

– На мануфактуру, – ответила та, вынимая из шкафа миску.

– Значит, ежели чего, с Сашенькой пойти к Громову не сможешь?

– Не смогу. Пора уже и на фабрику выходить, столько дней прогуляла. Сегодня ночью ещё Фома Акимович принёс чужое бельё на стирку, хоть немного наверстаю. А с утра на работу, там сейчас партия срочная, не появлюсь, могут и заметить, что нет меня…

– И мне бы надо с тобой, – вздохнула Мотя, доставая с полки муку.

– Вот и пойдём вдвоём, а то женщины говорят, смотрящий уже косится. Сама знаешь, на производстве текучка большая, одну за ворота, другую сразу берут, только успевай. Долго не прогуляешь.

Я молча их слушала, думая, что и Степаниду бы забрать к себе вместе с Фомой Акимовичем. Подумаю над этим потом, когда устроюсь и получу первые заказы.

Тем временем няня грохнула на стол деревянную доску и скомандовала:

– Дуняша, неси воду. Пельмени лепить будем.

Дуняша вытаращила глаза.

– Чего лепить?

– Пельмени, – терпеливо повторила Мотя. – Не слыхала? Блюдо сибирское, я у кухарки Оболенских научилась, Прасковьи Тимофеевны. И вас сейчас научу.

Дуняша удивлённо покрутила головой и пошла за водой. Мотя взялась за муку, облачко белой пыли поднялось над доской и осело на её тёмном рукаве. Степанида молча придвинула миску с говяжьим фаршем пополам со свиным, с луком и чёрным перцем, – и тоже присела к столу.

Когда тесто было готово и раскатано тонкими кружками, принялись лепить все четверо. Мотя работала быстро, её пельмени выходили ровными, одинаковыми. Степанида лепила медленнее, но у неё тоже получалось аккуратно. Дуняша поначалу мялась, края у неё расходились, начинка норовила вылезти, она смущённо переделывала. Я же лепила не хуже няни, и когда няня это заметила, на секунду остановилась, задумчиво поглядела на меня, но промолчала. Всё же придётся с ней потом поговорить без лишних ушей, рассказать в красках, как со мной обращались в психбольнице. Как все эти изуверства отразились на её доброй, ласковой воспитаннице, отчего Сашенька столь кардинально переменилась. Признаваться, что я подселенка, человек из другого мира – не стану, боком выйти может.

За работой разговор шёл сам собой: Дуняша осмелела и принялась расспрашивать про пельмени, откуда взялись, как правильно варить, сколько времени. Мотя отвечала обстоятельно, с удовольствием, тема была ей близкая. Видно, няня сильно любила это незатейливое, но очень вкусное блюдо.

Я слушала их болтовню вполуха и думала о Громове.

***

Васька вернулся к вечеру, когда уже зажгли лампу и Мотя разложила пельмени по мискам, исходящие паром, с блестящими боками. Ввалился в сени без стука, протопал в комнату и остановился у стола с видом человека, который сделал всё как надо и знает об этом.

– Нашёл, – сообщил без предисловий.

Я отложила ложку.

– Садись, поешь и потом доложишь.

Васька в это время плотоядно косился на наш ужин и второго приглашения, конечно же, ждать не стал, юркнул на лавку, но получил подзатыльник от Фомы Акимыча и был отправлен мыть руки.

Мальчонка долго не возился, обернулся быстро и сразу же взялся за ложку, параллельно умудрившись ухватить ломоть хлеба.

Первый пельмень отправился в рот целиком, Васька на секунду замер, глаза у него округлились, потом он шумно выдохнул сквозь зубы – горячо, – и всё равно немедленно потянулся за вторым.

– Чегой-то это? – пробубнил он с набитым ртом.

– Пельмени, – ответила Дуняша с видом знатока, хотя сама попробовала их впервые только сегодня.

– Фкуфно! – прошамкал Вася с полным ртом и снова сосредоточился на ужине, ложка мелькала с завидной скоростью. Мотя наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием: вкусно накормить голодного человека было для неё сродни победе.

– Пески, Болотная улица, дом Карасёва, второй этаж, – сыто отдуваясь, начал рассказ мальчик. – Пришёл по адресу, познакомился с их дворником, словоохотливый оказался, Никифором зовут, я ему про записку объяснил, он и разболтал мне всё. Говорит, барин перебрался к ним месяцев шесть назад, после пожара.

Васька сделал глоток из кружки и продолжил:

– Говорит, у барина год назад беда случилась. Дом у него сгорел, сынок младший там был, двадцати шести лет, так и не вышел. Самого барина вытащили еле живого, покалечило его при пожаре, – мальчик помолчал секунду. – С тех пор барин пьёт. Никуда не ходит, никого не принимает, прислугу распустил. Сам один сидит, как сыч.

В комнате стало тихо. Мотя у печи замерла с половником в руке, шокировано уставившись на Ваську.

– Старший сын жив? – уточнила я.

– Про старшего не сказывал, – пожал плечами Васька. – Я не спрашивал, больше слушал.

– Правильно сделал, – кивнула я. – Ещё что-нибудь?

– Соседи его стороной обходят. Говорят, страшный стал, кричит иногда по ночам. – Мальчишка помолчал, потом добавил без особого выражения: – Жалеют его, но боятся.