Читать книгу "Графиня Оболенская. Без права подписи"

Картина с пейзажем в тяжёлой раме, раньше его прикрывавшая, стояла на полу, прислонённой к ножке стула, м-да, даже не потрудились повесить её обратно.

Подошла к сейфу, вмурованному в стену заподлицо.

Набрала четыре цифры.

Тихий щелчок был мне ответом. Затаив дыхание, потянула дверцу на себя.

На нижней полке лежала пачка кредитных билетов, перетянутая бечёвкой. Внушительных размеров листы, почти вдвое больше ладони, желтели плотной бумагой и переливались знаменитой радужной сеткой от розового до светло-голубого. На просвет в овальном окне проступил строгий профиль императрицы Екатерины II. Рядом выстроились аккуратные столбики серебряных полтинников. На верхней полке нашлись четыре плотных запечатанных конверта и тонкая тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Скинув с плеч мешок, принялась всё это добро закидывать в его нутро.

Закончила быстро, закрыла сейф.

Портрет отца тоже забрала, прежде завернув его в чертёжный лист. Затем тихо покинула кабинет, заперла дверь, в этот раз ключ положила себе в карман, мало ли, пусть будет при мне.

Добежав до лестницы, притормозила, отдышалась, и принялась не спеша спускаться, словно действительно шла из уборной.

Едва не насвистывая от переполнявшей радости, чуть не пропустила тихие шаги снизу, кто-то поднимался мне навстречу. Я шустро прижалась к правой стороне, уступая дорогу, опустила голову, поправила картуз. Вот со мной поравнялся мужчина, с зажатой под мышкой кожаной папкой. В памяти всплыл образ… И я узнала этого человека. Дмитрий Рыбаков, помощник Горчакова, он всегда ходил вот с этой папкой, подобострастно улыбался князю и, с плохо скрываемой похотью, глядел на Сашу.

Я почувствовала, как Дмитрий скользнул по мне взглядом, задержался, всё внутри меня на долю секунды обмерло, дыхание сбилось… Тук… тук… тук… и продолжил подниматься.

На негнущихся ногах дойдя до нижней площадки, остановилась и обессиленно прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Сверху шаги всё удалялись, скрипнули петли, хлопнула дверь.

Медленно выдохнув, пошла дальше, стараясь унять непонятно откуда возникший тремор в кончиках пальцев. Заглянула в контору. Степанида Кузьминична всё ещё сидела напротив управляющего, тот что-то объяснял ей про печное отопление. Я встала у дверного косяка, мол, тётушка, долго вы ещё? Женщина всё правильно поняла, но торопиться закруглить беседу и не подумала:

– Прошка, подь в коридоре обожди, не видишь, важное обсуждаем.

Я пожала плечами как можно беззаботнее и пошла туда, куда послали. Ждать Степаниду сильно долго не пришлось, минут через десять дверь конторы снова открылась и из неё шагнула кума.

– Захар Никифорович, мне нужно подумать до завтра, – при этом говорила она.

– Да-да, буду ждать вашего решения, рад был знакомству, – услышала я ответ управляющего.

Ещё минута и вот тяжёлая дверь парадной с негромким хлопком закрылась за нами, холодный воздух Литейного ударил в лицо, дождь закончился и пахло непередаваемой свежестью. Напряжение медленно отпустило.

Ускорились и зашагали в сторону Невского. Я машинально поправила лямку тяжёлого заплечного мешка.

– Получилось, – шепнула Степаниде, которая довольно кивнула в ответ.

На Невском я полезла наверх, кума Моти покосилась на меня и промолчала.

С империала Невский был другим, отсюда, сверху линия фасадов один за другим выстроилась во всю длину: Гостиный двор с его бесконечной аркадой, строгий куб Публичной библиотеки на углу Садовой, дальше купол Казанского собора, тёмный на фоне серого неба, колоннада в два ряда охватывала площадь полукругом.

Конка свернула на Конногвардейский бульвар. По обе стороны потянулись аллеи с облетевшими липами. Слева длинный фасад Конногвардейских казарм, строгий классицизм, ни одного лишнего украшения. Справа открылась Исаакиевская площадь, и собор навис над ней всей своей внушающей трепет громадой.

Надвинув картуз пониже, подняла воротник повыше, горло резало всё сильнее, при каждом сглатывании морщилась от боли.

Добрались до дома к обеду. Мотя встретила нас в сенях, молча отступила, пропуская внутрь, и только потом с непередаваемым облегчением выдохнула. Я скинула сапоги, прошла в комнату. Дуняша спала, выглядела куда лучше, чем два дня назад. Фома Акимович сидел в углу, чинил что-то, поднял голову и кивнул нам обеим. Степанида сняла платок и повесила его на крюк, после чего со словами:

– Надо бы курицу в горшке к ужину поставить, – пошла к себе, чтобы переодеться.

Я же, сбросив пиджак и картуз на скамейку, опустила мешок на стол, развязала горловину, вынула всё по одному и разложила перед собой.

Первым делом занялась деньгами: тридцать листов кредитных билетов. Три тысячи рублей. К ним тяжёлые серебряные полтинники. Четыре конверта, каждый запечатанный сургучом, без всяких надписей. И тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Устроившись за столом, первым делом раскрыла именно её. Листы были исписаны убористым почерком, с аккуратными сносками на полях. Столбцы с числами, датами, комментариями и именами. Сверху первой страницы одна строчка была подчёркнута дважды: «Расхождения по управлению. С марта 1891».

Мотя подошла неслышно, встала рядом, заглянула в тетрадку.

– Почерк твоего батюшки, Николая Александровича, светлая ему память, – заметила она тихо.

– Да, его, – кивнула я, подняла руку и резко оторвала надоевшие и щекотавшие усы. – Мотя, мне нужен шустрый паренёк, такой, которому можно доверять, чтобы доставил записку Штейну.

– Есть такой, когда позвать?

– Через пару часов, хочу немного отдохнуть, – просипела я.

Голова болела нещадно, и я, убрав добытое богатство назад в мешок, перебралась на свой сундук. Сама не заметила, как забылась тяжёлым, беспокойным сном.

Глава 6

Мотя разбудила меня через два часа, но сил встать и черкнуть записку Штейну у меня не нашлось. Я с трудом отрицательно качнула головой и снова сомкнула горящие огнём веки. Слабость была запредельной, как и жар. По ощущениям все сорок, я помнила это состояние по гнойной ангине, которой однажды болела.

В итоге проспала до самого вечера. Проснулась от жуткой жажды, попросила пить и надо мной тут же возникло полное тревоги доброе лицо няни.

Мотя зашуршала рядом, что-то приговаривая и втирая какую-то мазь то в шею и грудь, то в ноги.

С трудом выпив жаропонижающее, откинулась на подушку. Пытаясь снова уснуть, подумала о том, что мир всё же не мой, а некая параллельная реальность. Для начала не все здания шли в том порядке, в каком они должны быть, затем моя фамилия. Оболенские ведь князья, а я графиня… Высока вероятность, что просто однофамильцы, получившие графский титул по именному пожалованию за заслуги.

Жаль только, что в этом мире нет магии… эта мысль заставила губы дрогнуть в улыбке…

Разбудили меня часы, тихо пробившие десять ударов где-то в глубине дома. Я полежала ещё минуту, прислушиваясь к себе. Жар спал, но голова всё равно была тяжёлой и горло саднило, и где-то в груди затаился сухой кашель, готовый вырваться при первом же глубоком вдохе. Ладно, жить можно.

Осторожно сев, дождалась, пока мир перестанет покачиваться, и встала. Мотя помогла тепло одеться и вместе со мной, как с маленькой, вышла во двор. Сделав свои дела, вернулась в дом и подошла к умывальнику. Посмотрела в зеркало, где отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами и полосками краски для грима, видно, няня пыталась его оттереть, пока я спала, да не особо получилось. Тщательно умывшись, села за стол. Мотя подхватила гребень и расчесала мои жёсткие после окрашивания волосы. Как только она закончила заплетать мне косу, я наконец-то написала короткую записку Штейну, что буду ждать его сегодня в парке в два часа дня. Запечатала и вручила няне.

– Передай шустрому мальчишке, пусть отнесёт на Выборгскую сторону, в лечебницу Штейна, – положила на стол полтинник, – разменяй у лавочника и дай «бегунку» гривенник за работу.

– Сделаю, Сашенька, не волнуйся, – понятливо кивнула няня, забрала монету и молча вышла из дома.

Степанида, дождавшись, пока я закончу, поставила передо мной глиняную кружку, наполненную янтарным бульоном, с плавающими золотыми кружками жира, рядом положила кусок хлеба. Я грела руки о кружку и маленькими глотками пила горячее, когда зашевелилась Дуняша на своём сундуке. Заохала, закашлялась, но кашель уже был влажный, а это неплохой признак. Сонно заозиралась и тут увидела меня, улыбка озарила её измождённое вытянутое лицо.

– Доброе утро, – улыбнулась я в ответ. – Как ты себя чувствуешь?

Она, не спеша, села, потянулась, разминая мышцы.

– Всё хорошо, Александра Николаевна, слабость немного. Я ещё вчера хотела с вами поговорить, да только вы слегли и метались в жару. Матрёна Ильинична мне рассказала, что знала, я так понимаю, что меня выставили на улицу и вы меня спасли?

– Да, Штейн тебя рассчитал. И я решила взять тебя с собой, – кивнула я.

– Спасибо, Александра Николаевна!

– А ну, отставить слёзы! – шутливо погрозила я ей пальцем, видя, что ещё немного и девушка расплачется.

Дуняша сморгнула набежавшие слёзы, судорожно вобрала в себя воздух, лицо у неё скомкалось по-детски некрасиво, она закрыла рот ладонью, пытаясь удержать то, что рвалось наружу. И всё равно не удержала…

Степанида подошла к ней, села рядом, приобняла за подрагивающие хрупкие плечики и погладила по спутанным тёмным волосам.

– Будет тебе, не плачь, – негромко приговаривала она, – давай лучше поешь, бульон куриный он такой, лечит любую хворь. Давай подсоблю, ага, вот так…

– Баряшня-я, я всю жизнь никому не была нужна, померла бы и похоронить некому… А в-вы с-спасли меня… Я жизнью вам обязана, вам и всем в этом доме! До смерти за вас Бога молить буду, Александра Николаевна. Вот вам крест.

– Не надо креститься, – сказала я. – Поешь лучше. Ответственность за твоё будущее я взяла на себя. Ты больше не одна, помни об этом.

Она отёрла щёки тыльной стороной ладони и несмело улыбнулась, затем встала, оделась и вышла на улицу.

Я посмотрела в окно, как она стоит посреди двора, подняв лицо к небу, и думала, что приняла верное решение, забрав девушку с собой.

***

Никольский рынок я выбрала не случайно. Чужой берег и район, мещане и сезонные рабочие, в общем, публика, которой нет ни до кого никакого дела. Штейну туда ехать через весь город, мне на конке через Николаевский мост всего двадцать минут.

Тёмно-серое невзрачное платье Моти оказалось широковато в плечах и длинновато, в итоге подкололи юбку изнутри.

Сидя перед зеркалом, я растирала по скулам пудру, чтобы стать бледной молью, затем добавила под глаза теней. На голову, закрыв лоб, повязала красный платок, второй, серого цвета, сунула за пазуху, туда же отправился пакет с деньгами, перетянутый бечёвкой.

– Жаропонижающее, – засуетилась Мотя и положила передо мной бумажку с порошком. Пришлось выпить горькую гадость и заесть ложкой мёда.

– Ладно, – выдохнула я. – Вернусь к четырём.

Няня перекрестила меня в спину. Степанида Кузьминична повторила за ней, Дуняша пожелала доброго пути, и я покинула дом.

День выдался неожиданно ясным: бледное солнце даже немного грело, а редкие белоснежные облака украсили небосвод.

Направилась к конке не торопясь, опустив глаза в землю. Я самая обычная мещанка, каких здесь сотни…

Никольский рынок встретил меня гулом и пёстрой толчеей: горластые торговки, скрип колёс, чей-то смех из-за угла, а также запахами: горячие капустные пироги из обжорного ряда мешались с прелой рогожей и лошадиным навозом.

Двухэтажное здание с тяжёлыми аркадами тянулось вдоль Крюкова канала, в арочных проходах сновала пёстрая толпа. У деревянных столов под навесом каменщики, маляры, плотники в заляпанных известью зипунах хлебали что-то горячее, не снимая картузов, и не обращали внимания ни на что вокруг. Мальчишка-разносчик протискивался сквозь толпу с лотком на ремне, чуть поодаль мужик в тулупе торговался с бабой за охапку дров, голос у него был зычный, но и баба не уступала. Над всем этим возвышалась стройная колокольня Николы Морского, её купол загадочно поблёскивал в скупом октябрьском свете.

Я остановилась у крайней арки, сделала вид, что разглядываю связки сушёного гороха на лотке, и стала ждать.

Штейн появился ровно в два. Он выделялся в этой толчее, точно ворон среди серых петербургских галок. Чёрное пальто с бархатным воротником, цилиндр, трость с набалдашником – всё нарочито дорогое. Мужчина шёл с высокомерным достоинством, и народ невольно расступался перед ним, давая дорогу и не смея коснуться.

Когда он прошёл мимо, двинулась следом, а когда расстояние между нами стало чуть меньше метра, тихо окликнула:

– Карл Иванович.

Он остановился и медленно обернулся. Оглядел меня с ног до головы холодными карими глазами и улыбнулся, тоже с прохладцей:

– Александра Николаевна.

– Отойдём.

Мы прошли под аркой во внутренний двор, туда, где было потише. Серые стены давили, запах гнилой соломы и кислого пива забивались в нос. Кошка при виде нас мявкнула и спрыгнула с бочки, метнувшись за угол. Людей, к моей радости, тут почти не было.

Я достала пакет из-за пазухи и протянула врачу.

– Позволите?.. – приподнял брови.

– Настаиваю, – кивнула я, после чего он развернул бумагу и пересчитал деньги.

– Всё точно, – удовлетворённо заметил он и, убрав деньги во внутренний карман пальто, развернулся, чтобы уйти.

– Карл Иванович, погодите. Это ещё не всё, – остановила я его. – Я хочу прояснить между нами одну вещь. Чтобы не было недопонимания в будущем.

Он снова повернулся ко мне и согласно кивнул:

– Слушаю.

Выдержав паузу, заговорила нейтральным тоном:

– Если со мной что-то случится, если я внезапно исчезну, то три написанных мной письма отправятся к своим получателям. Одно в редакцию «Петербургского листка». Другое прокурору окружного суда. Третье – моему родственнику. Во всех них подробно изложено всё, что со мной произошло за последние полгода. Кто, когда, за сколько и каким образом содействовал побегу пациентки из частной лечебницы, где та содержалась против воли. Всё описано по датам, со всеми подробностями.

Штейн замер, только желваки чуть обозначились под аккуратной бородкой.

– Это не угроза, – добавила я. – Условие, при котором мы оба спокойно живём дальше. Вы занимаетесь своей практикой, я своими делами. Никто вас не потревожит. Ровно до тех пор, пока вы не дадите повода.

– Пустые угрозы, – прошипел Карл Иванович, нависнув надо мной, я даже и не подумала отступить, напротив, положила ладонь ему на грудь, ровно туда, где сейчас лежали деньги, и холодно усмехнулась:

– Вы ведь умный человек, Карл Иванович. Я не лгу, всё так и есть. Впрочем, кто я такая, чтобы останавливать вас, ежели сильно хочется проверить на деле, блефую я или нет?

Он, чуть запнувшись, сам шагнул назад, достал платок из кармана и промокнул лоб. Поправил пенсне.

– Александра Николаевна, вы изменились, – проговорил медленно. – Я наблюдал многих людей, и вы не та, что была. Будто передо мной совсем другой человек.

– Безусловно. Так и говорите на каждом углу, чтобы в итоге оказаться в ледяной ванне, а затем в смирительной рубашке. Не уверена, что вам понравится, – оскалилась я так, что собеседник вздрогнул. – Надеюсь, вы меня услышали. Всего вам… доброго, Карл Иванович, – и, не дожидаясь ответа, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на бег, степенно вышла на площадь и затерялась среди людей. За одним из прилавков стянула платок, быстро накинула второй и уже после позволила себе облегчённо выдохнуть. Руки против воли подрагивали от бурлившего в крови адреналина.

***

Первым открыла конверт без надписи, взломала сургучную печать с монограммой «Н.О.».

Внутри оказался сложенный вчетверо лист плотной бумаги с описью имущества.

Имѣніе Покровское, Орловской губерніи, Малоархангельскаго уѣзда. Три тысячи двѣсти десятинъ. Заповѣдное владѣніе, учреждено дѣдомъ, графомъ Апраксинымъ, въ 1847 году. Конный заводъ в тридцать четыре головы. Деревни Покровка и Малыя Выселки.

Доходный домъ, Санктъ-Петербургъ, Литейный проспектъ. Восемь квартиръ. Доходъ за истекшій годъ – четыре тысячи шестьсотъ рублей.

Домъ въ Москвѣ, Пречистенка. Родовой.

Государственныя бумаги: облигаціи Государственнаго банка на сумму восемнадцать тысячъ рублей. Хранятся въ сейфѣ.

Акціи Волжско-Камскаго строительнаго товарищества – четыреста двадцать штукъ. Пріобрѣтены въ 1888 году по семидесяти двухъ рублей за штуку. Въ 1891 году выкуплены казною по цѣнѣ тридцати одного рубля. Убытокъ семнадцать тысячъ двѣсти двадцать рублей.

Земельный участокъ, сорокъ десятинъ, Царскосельскаго уѣзда. Вдоль полосы отчужденія Николаевской желѣзной дороги.

Я перечитала список дважды. Саша была богата. Очень.

Горчаков охотился не за мелкой рыбкой, он хотел захапать целого медведя.

Аккуратно сложила лист обратно, отодвинула в сторону и рука сама потянулась к тетради.

Клеёнчатый переплёт был потёрт на углах, тетрадь явно часто доставали.

На первой странице без заголовка значилась дата: «14 марта 1891 года». За ней шла первая запись:

«Свѣрилъ поступленія съ Покровскаго за четвёртый кварталъ минувшаго года. По отчёту двѣсти сорокъ рублей съ мельницы. По письму старосты Тимоѳея, которое тотъ прислалъ мнѣ отдѣльно, минуя управляющаго, – триста восемьдесятъ. Расхожденіе сто сорокъ рублей. Повѣренный объяснилъ ремонтомъ. Просилъ счета – обѣщался прислать. Не прислалъ».

Далее шли записи с иногда внушительным перерывом.

3 апрѣля.Счета такъ и не пришли. Запросилъ повторно. Управляющій отвѣтилъ, что бумаги переданы въ контору, откуда ихъ получу на слѣдующей недѣлѣ. Жду. Купонный доходъ по облигаціямъ за мартъ пришёлъ на восемьдесятъ рублей меньше обычнаго. Спросилъ въ банкѣ, сказали, выплата произведена сполна. Куда дѣлась разница – неясно. Возможно, ошибка въ проводкахъ. Провѣрю.

29 апрѣля.Счетовъ не получилъ. Управляющій болѣнъ. Написалъ напрямую въ Покровское старостѣ Тимоѳею. Купонный доходъ за апрѣль снова меньше. Уже не похоже на ошибку. Началъ вести отдѣльную тетрадь.

17 мая.Тимоѳей отвѣтилъ. Мельница работала исправно весь квартал, ремонта не было. Арендаторы платили въ срокъ. По его словамъ, деньги онъ передавалъ управляющему лично, подъ роспись. Попросилъ прислать копіи расписокъ. Кто-то лжётъ: управляющій или Тимоѳей. Управляющаго назначалъ не я.

4 іюня.Получилъ копіи расписокъ отъ Тимоѳея. Суммы сходятся съ его письмомъ, не съ отчётомъ. Управляющій, нѣкто Власовъ, принималъ деньги и занижалъ цифры въ бумагахъ. Власова нанимали безъ моего вѣдома, пока я былъ въ командировкѣ. Кто именно нанималъ выясняю.

23 іюня.Власова нанималъ секретарь Горчакова. Самъ Алексѣй объ этомъ умолчалъ. Я спросилъ прямо, ответилъ, что дѣлалъ мнѣ одолженіе, хотѣлъ снять съ меня лишнія хлопоты. Держался спокойно. Рѣшилъ пока не показывать, что знаю больше, чѣмъ онъ думаетъ.

11 августа.Свёлъ цифры за полтора года по всѣмъ статьямъ. Покровское. Недостача не менѣе двухъ тысячъ рублей. Московскій домъ – арендные платежи занижены, предположительно ещё полторы тысячи. Купонный доходъ по облигаціямъ в восемьсотъ рублей осѣли неизвѣстно гдѣ. Это не халатность и не ошибки. Это система. Власовъ только исполнитель. Кто-то стоитъ за нимъ и получаетъ деньги.

3 сентября.Написалъ Громову. Старый другъ, адвокатъ, человѣкъ надёжный. Попросилъ о встрѣчѣ, не объясняя причинъ. Жду отвѣта. Пока не хочу называть имёнъ даже на бумагѣ, слишкомъ невѣроятно, слишкомъ больно.

29 октября.Виділся съ Громовымъ. Онъ просмотрѣлъ бумаги, которые я принёсъ, и сказалъ то, чего я боялся услышать: схема выстроена грамотно, слѣды заметены, но не до конца. При желаніи можно распутать. Спросилъ, кого я подозрѣваю. Я назвалъ имя. Громовъ долго молчалъ, потомъ ответилъ: «Николай, будь остороженъ».

12 января 1892 года.Подалъ заявку на мостъ черезъ Обводный. Конкурсъ объявленъ Городской управой въ декабрѣ, срокъ подачи истекалъ третьяго числа. Работалъ надъ расчётами всё Рождество, Наташа сердилась. Смѣта составлена безъ приписокъ. Если выберутъ, это будетъ лучшее, что я построю. Алексѣй спрашивалъ, зачѣмъ мнѣ это, говоритъ, хлопотно и невыгодно. Я объяснилъ: мостъ – это имя Оболенскихъ въ исторіи на вѣка.

14 марта.Сегодня годъ, какъ я начал эту тетрадь. Доказательства собраны. Картина полная. Это Горчаковъ. Всё это время. Человѣкъ, которому я далъ денегъ, когда онъ разорился. Которому довѣрилъ управленіе. Я считалъ его частью своей семьи.

Думалъ разсказать Наташѣ. Не сталъ, она бы не пережила узнать такое про брата. Да и что говорить, покуда нѣтъ полной картины.

Завтра ѣду къ Громову. Подпишемъ бумаги.

Сегодня смѣнилъ кодъ на сейфѣ. Сашенька точно запомнила.

***

Запись прервалась. В груди щемило от боли за отца, против воли защипало в глазах. Я подняла голову и невидящим взором уставилась в окно.

Отец Александры в силу своей честности всё равно до конца не мог поверить тому, что Горчаков воровал у родни, у тех, кто протянул ему руку помощи в трудный час.

Я закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку.

Николай по крохам собирал доказательства в течение года, а за день, когда должен был все бумаги передать Громову, вдруг скончался. Неужели князь как-то обо всём догадался? Кто-то из близкого круга отца Саши был его информатором?

Потянулась ко второму конверту, самому пухлому, вынула оттуда бумаги, бегло просмотрела: копии счетов, расписки и выписки.

За окном уже синело. Мотя зажгла свечу и поставила на стол, присоседила кружку с лечебной настойкой. Покосилась на тетрадь, на разложенные бумаги и на моё хмурое лицо.

– Плохие вести? – негромко спросила она.

– В принципе я предполагала нечто подобное, – оторвавшись от созерцания улицы в окне, посмотрела на няню. – Я и без того знала, что мне делать дальше, но с этим, – постучала указательным пальцем по конверту, – всё будет куда интереснее… Надо ещё выяснить, выиграл ли отец тендер? – пробормотала под нос, и губы сами собой изогнулись в предвкушающей улыбке.