Читать книгу "Вторая Жена. Витрина"

ГЛАВА 2.

Первый торговый центр назывался «Меридиан» и прятался за МКАДом, в промзоне, где между складами паллетов и автомойками кто-то воткнул трёхэтажное здание из серого кирпича с вывеской «Торговый центр» – буквы пластиковые, три из девяти не горели, а буква «р» висела косо. Арендодатель – мужик лет пятидесяти, в кожаной куртке и с золотой печаткой на мизинце, из тех печаток, которые носили в девяностые и не сняли до сих пор, потому что палец распух и кольцо не снимается, – водил нас по пустым коридорам с видом экскурсовода в Эрмитаже.

– Вот тут был «Евросеть», – он тыкал пальцем в закрытые рольставни, покрытые пылью. – А тут ателье работало, костюмы шили. Трафик у нас – по выходным до двух тысяч.

– А по будням? – я спросила.

Печатка крутанулась – раз, два.

– По будням – поменьше. Но стабильно.

– Стабильно – это сколько?

– Ну… пятьсот-шестьсот. Может, семьсот в хороший день.

Тимур шёл рядом, руки в карманах, и молчал – тем молчанием, которое я уже научилась читать за три месяца совместной жизни: не задумчивое и не скучающее, а оценивающее. Он смотрел на стены, на потолок, на рольставни, на лампы, из которых каждая третья не горела, и считал – не в уме, а телом, как считают люди, для которых деньги имеют физический вес. Я тоже считала, но по-своему: двадцать точек на первом этаже, из них работают семь. На втором – четыре из пятнадцати. Третий этаж закрыт. Арифметика заведения, которое доживает, а не живёт.

На парковке – три машины, считая нашу. Тимур сел за руль – его машина, пригнал из Махачкалы, серая, с царапиной на левом крыле, которую собирался закрасить и не закрашивал, – и минуту не заводил мотор.

– Трафик – две тысячи, – он повторил и качнул головой. – Две тысячи – это вместе с теми, кто заблудился, заехал за шаурмой в палатку у входа и тут же уехал обратно, потому что шаурма оказалась вчерашней.

Я засмеялась – впервые за день, потому что утро выдалось тяжёлым.

Утро. Банк. Два с половиной миллиона наличными. В отделении – очередь, духота, операционистка с лицом человека, который работает не потому что хочет, а потому что ипотека.

– Сумму подтверждаете?

– Подтверждаю.

– Два миллиона пятьсот тысяч рублей наличными?

– Да.

– Цель снятия?

– Личные нужды.

Операционистка посмотрела на меня поверх очков – тем взглядом, которым банковские сотрудники смотрят на людей, снимающих всё. Не подозрение, не осуждение – что-то среднее, от чего хочется оправдаться, хотя ничего не нарушаешь. Позвала старшего. Тот задал те же вопросы в другом порядке, как будто от перестановки слов сумма изменится.

Я подписала бумаги, забрала конверт. Конверт весил шесть лет моей жизни: подъёмы в шесть утра, закрытия в десять вечера, инвентаризации по субботам, ревизии, штрафы за недостачу, – одна продавщица вынесла в сумке крем за четыре тысячи, и я её поймала, и уволила, и три часа просидела в отделении полиции, давая показания. Шесть лет, спрессованные в пачку купюр. Я несла конверт в сумке, прижимая локтем, как мать прижимает ребёнка в толпе: крепко, безотрывно, с тем животным страхом потери, который не контролируется головой.

Конверт лежал в бардачке, пока мы смотрели «Меридиан». Я открывала бардачок каждые десять минут – проверить. На месте. На месте. На месте. На месте – как молитва, которая не помогает, но успокаивает.

Второй торговый центр оказался хуже: подвальное помещение, потолки два двадцать. Тимур не стал заходить – постоял у входа, посмотрел.

– Нет.

Третий нашли к вечеру. «Галерея» – окраина, недалеко от МКАДа, но по живую сторону. Три этажа, средний сегмент: продуктовый с аптекой внизу, одежда-обувь на втором, детский мир и зона еды наверху. Эскалаторы работают, туалеты чистые, охрана в форме. Признаки жизни – в отличие от «Меридиана», где признаки смерти.

Угловая точка на втором этаже – сорок квадратов. Стены до штукатурки, бетонный пол, проводка торчит. Светлана Игоревна – арендодатель, деловой костюм, каблуки, папка с договорами в руке, – называла цифры.

– Сто восемьдесят в месяц, коммунальные включены, депозит – два.

Тимур слушал. Я записывала в телефон: аренда, депозит, ремонт, оборудование, закупка.

– Сто восемьдесят – много. За угловую с таким метражом – максимум сто пятьдесят. На полгода – сто тридцать. Мы ремонтируем за свой счёт, ставим витрины, поднимаем трафик. Вам выгодно: живая точка – это якорь для соседей.

Светлана Игоревна помолчала. Каблук стукнул по бетону – раз, как точка в конце предложения.

– Сто сорок пять. Депозит – один месяц.

Тимур протянул руку. Пожали. Я стояла на шаг позади и думала: вот что он умеет. Не уговаривать – договариваться. Разница: уговаривать – это когда просишь, а договариваться – когда второй сам решает согласиться, потому что ему показали, что это выгодно. Тимур показывал. Профессионально, спокойно. Как показывал мне – что любит, что надёжен, что «нас двое». Показывал – и я соглашалась, как Светлана Игоревна: сама, добровольно, не замечая, что меня ведут.

В машине я считала: аренда сто сорок пять, депозит столько же, ремонт четыреста, витрины триста, закупка шестьсот. Полтора миллиона на старт, плюс подушка на три месяца.

– Хватит? – Тимур не оборачивался, держал руль двумя руками, как держат штурвал.

– Впритык.

– Впритык – нормально. Лишних денег при открытии не бывает.

Пауза. Фонарь мигнул за окном – жёлтый, предупредительный.

– Оформим на меня. ИП, простая система. Тебе не надо возиться с отчётностью. Я всё сам.

– А если что-то пойдёт не так?

– Что может пойти не так? Мы вместе. Зачем два ИП, двойные налоги?

– Мне хотя бы договор. Между нами. На бумаге.

– Лен, – он на секунду оторвал руку от руля и положил мне на колено. Коротко, как ставят точку. – Какой договор? Между мужем и женой?

Мы ещё не были мужем и женой. Ещё четыре месяца до ЗАГСа. Но он уже говорил «между мужем и женой», как будто это свершившийся факт, как будто наше будущее – не вопрос, а утверждение, не «если», а «когда». И я проглотила слово «договор», как проглатываешь горькую таблетку: не потому что помогает, а потому что врач сказал.

– Ладно.

Это «ладно» стоило два с половиной миллиона. И всё, что случится потом, выросло из этого «ладно», как дерево из зёрнышка – медленно, неотвратимо, с корнями, которые уходят глубже, чем видно.

Три недели – ремонт. Рабочие: двое узбеков, бригадир Лёха из Подольска, электрик Миша с матерным словарём и золотыми руками, которому я каждый день говорила «Миша, при мне не надо», а он каждый день забывал и вворачивал такое, от чего Лёха крякал, узбеки смеялись, а я делала вид, что не слышу, хотя слышала, и иногда – чёрт с ним – беззвучно повторяла, потому что в русском языке есть конструкции, которые описывают ситуацию точнее, чем любой литературный оборот. Я привозила еду: пирожки из кулинарии, термос с чаем, бутерброды. Лёха звал меня «хозяйка» и просил не стоять под стремянкой.

– Хозяйка, отойдите. А то мне потом перед хозяином отвечать.

– Перед каким хозяином?

– Ну, перед мужем вашим.

Перед мужем. Лёха считал Тимура хозяином, а меня – женой хозяина. Не партнёром. Женой, которая привозит пирожки. И в этом «хозяйка» – вся иерархия, которую я не замечала, потому что была внутри неё, и изнутри иерархия выглядит как забота, а не как структура.

Тимур появлялся к обеду, разговаривал с Лёхой, чертил на стенах карандашом – разметку стеллажей, кассы, подсобки. Решения принимал быстро: эта стена сносится, эта остаётся, проводку тянуть вдоль правой, кассу сюда, зеркало – туда. Потом уезжал «к поставщикам» – и я оставалась одна с рабочими, с чертежами, с запахом штукатурки и с чувством, что строю что-то настоящее.

Витрины выбирала сама. Стеклянные, с подсветкой – три вдоль стен, одна островная. Свет тёплый – не дневной, не холодный, а тёплый, от которого стекло мерцает золотом и флаконы выглядят дороже закупочной цены. Зеркало во всю стену – женщина в хорошем зеркале покупает охотнее, это не психология, а статистика: шесть лет, триста двадцать отчётных периодов, и в каждом – зеркало увеличивало средний чек на восемь-двенадцать процентов.

Маша приехала на стройку в воскресенье – посмотреть, оценить, поворчать. Стояла в дверном проёме в резиновых сапогах (Данькиных, розовых, на три размера меньше, но других не нашлось) и смотрела на голые стены, на рабочих, на Мишу-электрика, который в этот момент тянул провод по потолку и комментировал процесс так, что Маша покраснела до корней волос.

– Масштаб, – Маша покачала головой. – Лен, ты уверена?

– Уверена.

– Деньги все вложила?

– Все.

– Расписка?

– Маш…

– Расписка. Есть?

– Нет.

Четыре секунды тишины, если не считать Мишу.

– Ладно. Следи за деньгами.

Я следила. Таблица: дата, приход, расход, остаток, поставщик, номер накладной. Тимур настроил мне доступ к банковскому приложению – просмотр, без права перевода. «Чтобы видела, как дела идут, родная. Я от тебя ничего не скрываю.» И я поверила, потому что доступ – это же доверие? Он добровольно показал мне цифры. Зачем показывать, если прячешь? Логика безупречная – и ложная. Он показал цифры, чтобы я не искала то, что за цифрами. Пока я смотрела на столбцы и строки, он переводил деньги, о которых я узнаю через год – пятьдесят тысяч каждый месяц, на карту, которую я не знала.

В конце сентября – первая партия. «Цветочная вода», «Ночной бриз», «Морская соль». Реплики с документами. Закупочная от восьмисот, розничная до пяти тысяч.

– Где сертификаты?

Протянул папку. Всё на месте – номера, печати, даты.

Открытие – пятнадцатое октября, вторник. Без лент и шаров.

– Ленточки – для тех, кому нечем привлечь, – Тимур усмехнулся, откручивая замок.

Первая покупательница – в одиннадцать тридцать. Женщина в пуховике, с авоськой, из тех, кто заходит «просто посмотреть» и уходит с покупкой, если продавец не давит. Я не давила – стояла за кассой, улыбалась, дала пробник, рассказала состав. «Цветочная вода» за три тысячи и кошелёк за тысячу двести. Четыре тысячи двести – первая выручка.

– Мы сделали это.

Тимур обнял сзади, нос в мою макушку, и я почувствовала его дыхание – тёплое, ровное. Первая продажа. Касса не пуста. Магазин работает. «Аромат» – вывеска, которую я выбирала из тридцати вариантов, и Тимур соглашался с каждым, потому что «ты лучше знаешь, родная», и я принимала это за уважение, а не за безразличие.

– Это только начало, родная.

К третьему месяцу – обороты семьсот тысяч. Наняли Вику – двадцать шесть лет, тихая, с дипломом товароведа, с привычкой протирать полки каждые два часа, даже если на них ни пылинки. Я платила ей из своей доли, наличными – теми самыми пачками, которые Тимур оставлял на кухонном столе перед каждой поездкой «к маме».

Маше наконец рассказала – про обороты, про Вику, про то, как идут дела.

– А его поездки?

– Мама болеет. Давление.

– Часто?

– Раз в месяц. Иногда два.

– Лен, когда ты познакомишься с его матерью?

– Он говорит – скоро. Нужно время.

– Время – на что?

– Подготовить. Она традиционная, принимает тяжело.

– Традиционная – это которая не любит русских, или которая не любит вторых жён?

– Маш!

– Шучу. Но на четверть.

Не на четверть. На все сто. Маша шутила – и попадала. Но я не слышала. Или слышала – и отворачивалась, как отворачиваются от зеркала, в котором видно то, что не хочешь видеть.

Ночью – его телефонный разговор на кухне, шёпотом, на незнакомом языке. Я лежала в кровати и смотрела на полоску света под дверью. Голос – негромкий, мягкий, с интонациями, которых не слышала раньше: не деловые, не нейтральные, а – домашние. Так говорят с тем, кого давно знают. Так говорят – с семьёй.

Вернулся.

– Мама звонила. Скучает.

Мамам не звонят в два ночи. Мамам не шепчут. Мамам говорят нормальным голосом, потому что мамы плохо слышат. Мысль мелькнула – и ушла, как мелькают рыбы в мутной воде: видишь движение, но не видишь форму.

– Иди сюда.

Лёг. Рука на рёбрах – тяжёлая, тёплая, от которой хочется закрыть глаза и не думать. И я закрыла. И не думала. Потому что думать – значит спрашивать, а спрашивать – значит услышать ответ, а ответ может быть таким, после которого рука на рёбрах исчезнет, и ночь станет пустой, и кухня – четыре квадратных метра для одной, и нож в ящике – тупой, и точить его будет некому.

«Ты – лучшее, что со мной случилось.»

Шёпот в темноте. Те же слова, что в сообщении, но вслух. И я думала: может, правда. Может – лучшее. А может – так говорят, когда врут. Не мне. Себе. Чтобы поверить, что можно жить на два дома, на две семьи, на две правды – и ни одна не рухнет.

Обе рухнули. Но это потом. А пока – рука на рёбрах, цифры в таблице, сорок квадратных метров на втором этаже «Галереи», и «Аромат» – вывеска, которая ещё не стала синонимом катастрофы.

ГЛАВА 3.

Первый раз он уехал в декабре, через два месяца после открытия магазина, и я запомнила этот отъезд до мелочей – не потому что предчувствовала, а потому что впервые за три месяца совместной жизни осталась в квартире одна, и одиночество, от которого я отвыкла, вернулось так резко, как возвращается зубная боль после обезболивающего: вроде прошло, вроде забыла, а оно – вот, на том же месте, той же силы.

«К маме, на неделю. Она плохо себя чувствует – давление, ноги отекают, врачи говорят, нужен присмотр, а братья работают, им не до неё, я – старший, мне и ехать». Он говорил это, застёгивая чемодан – тот самый, коричневый, потёртый по углам, с ручкой, от которой на среднем пальце набилась мозоль, средних размеров, не слишком вместительный для недели и не слишком компактный для трёх дней, – и я стояла в дверях спальни, прислонившись к косяку, и смотрела, как он складывает вещи. Аккуратно, методично: рубашки – вниз, свёрнутые в рулон, чтобы не мялись; бритву – в боковой карман; зарядку от телефона – в передний; носки – в ботинки, чтобы не занимать место. Человек, который умеет собирать чемодан, – это либо человек, который много путешествует, либо человек, который часто уезжает. Разница – в причине. Тогда я не думала о причине. Думала о том, что без него квартира станет тише, и мне придётся самой точить нож, а я не умею – нажимаю слишком сильно, лезвие скрежещет по камню, и вместо заточки получается царапина.

– Я поеду с тобой, – предложила искренне, без задней мысли, без подозрений, которые появятся позже. Мне хотелось увидеть, откуда он, какой у него дом, какая мать, как выглядит город, в котором он вырос, как он меняется, когда возвращается туда, где был ребёнком. Люди меняются, когда возвращаются: говорят иначе, ходят иначе, едят по-другому, смеются по-другому. Мне хотелось увидеть этого другого Тимура – домашнего, нездешнего, настоящего. Или того, кого я считала настоящим.

– Не надо, – он застегнул молнию, выпрямился. – Мама тяжело принимает чужих. Ей нужно привыкнуть к мысли, что у меня кто-то есть. Дай мне время, Лен. Пару месяцев. Я подготовлю почву, расскажу ей, покажу фотографии. Она привыкнет.

– Чужих? – я зацепилась за это слово, как за заусенец на деревянных перилах: не больно, но царапает, и потом весь день чувствуешь это место. – Я – чужая? Через полгода совместной жизни, через магазин, через деньги, через «ты – свет»?

– Не в том смысле, – он подошёл, взял мои руки в свои, и руки у него были тёплые, сухие, с мозолью от ручки чемодана. – Она – пожилая женщина, традиционная, выросла в другом мире. Для неё гости – стресс. Тем более – незнакомая женщина из Москвы. Тем более – русская.

– А то, что я русская, – это проблема?

– Для меня – нет. Для неё – нужно время.

– Сколько времени?

– Пару месяцев. Может, три.

«Подготовлю». Как готовят доклад. Как готовят почву для посадки. Как готовят алиби – но об этом я подумала позже, гораздо позже, когда алиби рассыпалось, как витрина под ударом. А тогда – кивнула, потому что его руки были тёплые, и потому что «пару месяцев» звучало конкретно, и потому что конкретные сроки успокаивают, даже если за ними – пустота.

Он поцеловал меня в лоб – быстро, сухо, как ставят штамп на документе, – и ушёл. Такси ждало внизу, я слышала, как он спускается по лестнице – лифт в нашем доме ломался через день, и Тимур ходил пешком с пятого этажа, чертыхаясь на каждом пролёте, но не жалуясь, потому что жаловаться – не в его характере, или в его характере, но не при мне. Шаги затихали – пятый этаж, четвёртый, третий, – и с каждым этажом квартира становилась тише и больше.

Не просторнее – именно больше. Как пальто не по размеру: рукава свисают, плечи съехали, и ты в нём тонешь. Четыре квадратных метра кухни вдруг стали четырьмя квадратными метрами пустоты. Диван, на котором мы лежали вечерами, стал просто диваном – мебель, обивка, пружины. Его рубашки висели в шкафу – пять штук, на одинаковых вешалках, – и я трогала их по утрам, когда доставала свои вещи, машинально, не задумываясь, как трогают перила на знакомой лестнице.

Первые три дня он звонил дважды в день – утром и вечером, как по расписанию. Утренний звонок – в девять, когда я уже в магазине, Вика раскладывает товар, покупателей ещё нет. Вечерний – в девять-десять, когда я дома, на диване, под пледом, который стал тоньше без второго человека. Он рассказывал про мать – давление скачет, двести на сто десять, врач приходит каждый день, назначил таблетки, она не хочет пить, капризничает, приходится уговаривать, как ребёнка. Про погоду – «тут уже холодно, ветер с моря, дождь каждый день, не как в Москве – здесь дождь злой, косой, в лицо». Про еду – «мама варит хинкал, я набрал два кило, привезу тебе попробовать, настоящий, не из ресторана». Нормальные разговоры – тёплые, короткие, с «целую, родная» в конце, после которого я клала телефон на тумбочку и засыпала.

На четвёртый день он не позвонил утром. Я заметила в десять тридцать – потому что до десяти тридцати была занята: приняла поставку, пересчитала коробки, расставила «Цветочную воду» по витрине, поправила ценники. Потом посмотрела на телефон – пусто. Ни звонка, ни сообщения. Написала: «Как ты?» Поставила телефон на прилавок экраном вверх и стала ждать. Сорок минут. Я знаю точно – сорок, потому что поглядывала на экран каждые три минуты и считала. Тринадцать раз за сорок минут. Считать – мой способ не думать. Когда считаешь – голова занята цифрами, а не вопросами, на которые не хочешь знать ответ.

Ответ: «Всё нормально, был у врача с мамой, перезвоню вечером».

Вечером перезвонил. Голос – спокойный, чуть уставший, без той теплоты, которая была в первые три дня, но и без холода. Голос человека после тяжёлого дня – или голос человека, который только что закончил один разговор и начинает второй, и между ними – переключение, как между каналами, и иногда на секунду проскакивает помеха от предыдущего.