Текст книги "Гребаная история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/grebanaya-istoriya-157644.jpg)
Автор книги: Бернар Миньер
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Я в туалете, мама.
– Так вот что это за шум… Генри, я этим займусь! Но очень тебя прошу, сейчас же вернись в класс.
– Хорошо, мам. Пошли мне эсэмэску, я оставлю телефон включенным.
– А разве это разрешено?
Не ответив, я разъединил вызов. Одновременно Чарли удалось связаться по скайпу с братом.
– Он сказал, что сейчас не может со мной говорить, – раздраженно объявил он. – Вот ведь урод!
Старший брат Чарли, Ник, уже почти год работал заместителем шерифа. Своего брата Чарли ненавидел, тот отвечал ему взаимностью. Я видел, что мой лучший друг буквально позеленел.
– Чарли, что именно он тебе сказал? Как при этом выглядел? Чарли!
Чарли бросил на меня тревожный взгляд, полный отчаяния:
– У него изменился голос, когда я заговорил о Наоми. Генри, я… у меня плохое предчувствие.
* * *
Когда мы вошли в залив, завеса дождя уплотнилась, и сквозь ливень к парому начал быстро приближаться наш остров – черный, гористый и увенчанный елями, будто мать-детоубийца, встречающая своих детей. Две самые высокие вершины острова – Маунт-Гарднер и Аподака-маунтин – уходили в тучи цвета сажи. Когда мы подошли к складу на парковке, дождь обрушился на ветровое стекло с такой силой, будто кто-то открыл кран. Когда мы пересекали город, красный злобный глаз светофора велел мне остановиться. Преодолев яростное желание двигаться вперед – чтоб ему пусто было! – я подчинился, так как справа от меня встал грузовик с газированными напитками, с включенными фарами ближнего света. За ним следовала полицейская машина, которая включила сирену, чтобы его обогнать. Обе машины казались окутанными туманом из-за отскакивающих от корпусов мельчайших капелек. Я резко затормозил. Затем, снова тронувшись с места, взял вправо вверх по Мейн-стрит, потом, чуть быстрее, – по затопленной Юрика-стрит, после чего решительно ворвался на Миллер-роуд, а потом в лес.
– Черт, Генри, ПОЛЕГЧЕ! – взвыл Чарли, когда мы пропустили поворот.
На заднем сиденье Джонни цеплялся за все, что попадалось под руку. Мы проехали мимо богатых особняков Игл-Клифф – большинство из них сейчас было закрыто. В этой северной части острова леса особенно густые: ели Дугласа, кедровые сосны и большие красные кедры здесь выше, гуще и растут плотнее друг к другу. Над нашими головами они образовывали полог, который почти скрывал обложенное тучами небо. Подлесок был устлан мхом. От тепла нашего дыхания запотевали окна. Пришла эсэмэска, и я просмотрел ее, продолжая вести машину.
Не смогла связаться с матерью Наоми, служба шерифа отказывается что-либо объяснять. Что происходит? Ты где?
Сжав зубы, я бросил свой телефон на приборную доску, когда тот снова завибрировал.
Генри Уокер, где вы? Где ваши товарищи Сколник и Дельмор? У вас все хорошо? Ловизек
Ловизек – директор школы. Должно быть, миссис Гизингер, преподавательница английского, сообщила о моем отсутствии. Это же касалось Чарли и Джонни.
– Генри, – вдруг бросил Чарли.
Я переключил внимание на дорогу, вглядываясь в даль через возню «дворников». Прямо перед нами между деревьями мелькали проблески света на уровне парковки, на которую выходила дорога с Агат-Бич. Машины полицейских цветов – они и отбрасывали отблески – и неприметные легковушки. Была еще и машина «Скорой помощи». Мое сердце забилось сильнее.
5. Банановый слизень
Я смотрел на «Скорую». Паника, будто цемент, заливала все части моего тела и быстро густела там, пока кто-то – Джонни или Чарли – не положил мне руку на плечо, что встряхнуло меня и помогло собраться с силами. Я чувствовал барабанящие по черепу капли воды – крупные, как монеты. Внутри его нарастало гудение на низкой частоте, между сорока и сотней герц.
Я пересек дорогу вслепую по направлению к тропинке, спускающейся к пляжу. Эта тропинка идет вдоль лестницы для подъема рыбы[22]22
Лестница для подъема рыбы – сооружение, обеспечивающее рыбе свободный проход к месту нереста на трудных для прохода водных участках (водопады, пороги).
[Закрыть] и образует северную границу Криппен-парка. Ее длина метров триста. Вначале заасфальтированная, она затем переходит в земляную дорогу, которая оканчивается пятидесятиметровой песчаной тропинкой.
Под промокшими деревьями основание тропинки кишело зеваками, зонтиками, заместителями шерифа в дождевиках, а также агентами вашингтонской патрульной службы в форме и в штатском, среди которых, без сомнения, был атторни[23]23
Государственный обвинитель (прокурор) в США.
[Закрыть] и, может быть, коронер[24]24
Должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства.
[Закрыть] или медицинский эксперт, прибывший из соседнего округа Снохомиш. Вот так здесь это происходит: на островах нет ни морга, ни отделения судебно-медицинской экспертизы.
Еще здесь было много журналистов, сразу узнаваемых по камерам и микрофонам, которые те совали всем в лицо. Мое появление осталось незамеченным; Чарли и Джонни следовали у меня в кильватере, будто мы очутились на праздничной ярмарке.
Чуть ниже была протянута лента, означающая, что проход запрещен, – как раз в том месте, где узкая асфальтированная дорога становится тропинкой. Перед ней столпились любопытные зрители. За ними присматривал Доминик Сильвестри – один из заместителей Бернда Крюгера, шерифа Гласс-Айленд. Я оказался прямо перед ним. Должно быть, белый как мел, промокший, дрожащий и пошатывающийся. Но Сильвестри едва обратил на это внимание – у него было полно других забот, помимо шестнадцатилетнего подростка. Ему приходилось следить за толпой зевак, особенно за журналистами.
– Заместитель, заместитель! – выкрикнул я, убирая с глаз прядь волос, приклеенную дождем. – Кто это? Кого там нашли?
Наконец он на меня посмотрел. Его лицо словно разом посерело.
– Мм… э… привет, Генри… Мне очень жаль, но я… не имею права говорить, понимаешь? Пожалуйста, не загораживай дорогу…
– Это Наоми? – спросил я. – Это она?
Мне в рот словно насыпали толченого стекла. Сильвестри и сам выглядел так, будто только что получил в нос. Пару секунд он смотрел на меня из-под козырька, с которого капала вода.
– Я не имею права говорить, извини, – сказал он с искренним раскаянием в голосе.
Голос у него был печальный, это я хорошо слышал. Даже слишком печальный. Как я уже говорил, здесь все друг друга знают. Я понял, что Сильвестри намеренно не замечал меня, когда я пытался привлечь его внимание, – он предвидел мои вопросы, отвечать на которые не имел никакого желания. В голове у меня помутилось. Работая локтями, я оттолкнул одного за другим несколько человек, стоящих вдоль ленты. Краем глаза я наблюдал за Сильвестри, который также следил за мной. Когда он слегка отвлекся, я согнулся вдвое и скользнул под ленту. На этот раз движение не прошло незамеченным.
– Эй, Генри! Ты куда? ВЕРНИСЬ!
Но было уже поздно.
– Стой!
Я мчался по тропинке, выдвинув вперед опущенную голову и плечи, словно футболист, петляющий между игроками команды соперника, которые выскочили навстречу, на перехват. Я со всех ног бежал вниз по тропинке, затем направился к лесу. Крики за спиной становились все громче – крики стаи, бросившейся по моим следам.
Вверху шумел дождь – очень тихо, почти успокаивающе, во все более густеющей листве, напитывающейся чистой водой. Влажный лес сверкал – каждая верхушка дерева, каждая ветка, каждый лист и шип – шелковистым отблеском, несмотря на недостаток света. Этот лес был не совсем обычный – это палеотропический лес. Гигантские деревья, которые местами достигали пятидесяти метров в высоту, лишали света нижнее царство. Под такой кроной все было в тени и тишине. В этом зеленом океане жизнь и смерть, рождение и разложение неразделимы. Молодые папоротники усеивали мертвые пни, здоровые сочные кустарники росли на скелетах деревьев, поваленных грозой. Это ощущение гармонии, на миг охватившее меня во время бега, оказалось недолгим: оно было разбито на куски потоком, пузырящимся вдоль деревянных перегородок и лестницы для подъема рыбы.
Я все так же шел по прямой, погрузившись по колено в папоротники, скользя по скалам, покрытым мхом, и по влажной пористой земле, обдирая икры об острые сучья поваленных стволов. В кедах хлюпала вода, по лицу хлестали лапы напитавшихся дождем елей, пахнущих смолой. Кто-то уже выследил меня и бросился наперерез справа, но в последний момент я избежал встречи, перепрыгнув лестницу для рыбы и скатившись вниз по склону прямо по направлению к пляжу, к силуэтам в белых комбинезонах, мелькавшим между деревьями. Раздался чей-то крик:
– Да остановите же его хоть кто-нибудь!
Наконец я вышел из леса, и кеды тотчас увязли в рыхлом, липком песке. Чуть дальше у воды лежал какой-то вытянутый предмет. Волны оседали у самой линии берега. Мне оставалось лишь несколько метров, когда передо мной возникли люди, перекрывшие проход. С криком ярости, отчаяния и боли я врезался в эту толпу. Почти преодолел это препятствие, когда их руки сомкнулись, заперев меня будто в клетке из плоти, но я был уже готов к тому, чтобы…
…увидеть…
…этот предмет…
Вокруг туда-сюда сновало множество крабов, чайки били крыльями у берега, ожидая, что их покормят. Она лежала, вытянувшись между двух лужиц, в которых я заметил морской салат, алые морские звезды и морского ежа-гиганта. Я узнал темные кудри, будто водоросли, рассыпавшиеся по песку, испещренному крохотными ямками от ливня, очертания плеч и… шрамы. Но остальное… Остальное представляло собой кадр, прямиком взятый из моих любимых фильмов. В свете портативных галогеновых ламп, которые используют для киносъемки, в центре образуемого их лучами белого пятна, резко контрастирующего с серым пляжем, – сияло ее лицо, распухшее и покрытое кровоподтеками. Ее глаза… ее глаза, без сомнения, уже послужили лакомством для чаек, в нетерпении толпившихся на берегу; от них остались лишь две пустые глазницы. Рот был втянут внутрь. Струи дождя омывали тело, разбивались о лужи и дымились, попадая на галогеновые лампы. Их свет ярко освещал ее мокрые бедра, изрезанные во многих местах.
Однако она не была полностью голой.
На самом деле она была одета в рыболовную сеть, напоминающую грубоватый модный аксессуар. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а рот наполнился вязкой слюной. Лоб покрылся испариной, ноги сделались ватными. Оказавшиеся между ячейками сети маленькие груди были выставлены всем напоказ, так же как и ее гениталии…
Вдруг ветер подул в мою сторону, и я почувствовал запах. Запах трупа. Я сказал себе: «Такого не может быть…»
О господи, нет-нет-нет…
Я отбивался. Я попытался оттолкнуть руки, которые вцепились в меня, пытаясь оттащить назад. На этот раз они не собирались ослаблять хватку. Внезапно сквозь пелену слез я заметил деталь, ставшую последней каплей. Едва заметное движение… что-то желтое и склизкое размером с палец спокойно выползло из ее открытого рта.
Banana slug – банановый слизень. Я вспомнил, чему Брискер учил нас на биологии: у банановых слизней на языке двадцать семь тысяч крохотных зубчиков, и их слюна настолько густая, что ее можно положить на лезвие ножа и она не разрежется.
Когда полицейские, судмедэксперты и еще бог знает кто уводили меня отсюда, меня вытошнило прямо на него…
6. Двумя месяцами раньше
Ряд почтовых ящиков – всего двенадцать – возвышался в конце дороги, под палящим солнцем Канзаса, во Флинт-хилл, округ Чейз, практически самый географический центр Соединенных Штатов.
Раскачивающийся грузовой фургон «Додж Рэм» остановился ровно в полдень. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. На идеально голубом, будто застывшем небе не наблюдалось ни тучки. Канзас знавал ужасные грозы, летом там случались и разрушительные торнадо, но в этой части штата небо часто было безоблачным. Воздушные массы, не останавливаясь, проходили над регионом, совсем как путешественники, освободившись от влаги в западных горах, прежде чем направиться на восток страны.
Женщина отодвинула скрипящие жалюзи, вынула платок и подняла козырек бейсболки, чтобы вытереть лоб от пота. На ней были оранжевые шорты и голубая блузка без рукавов. Женщина поставила ногу на землю и бросила взгляд на окружающий ее выжженный пейзаж.
Пейзаж очень однообразный. Бесконечный и без деревьев. Как мало он напоминает пышность ее родной Вирджинии, поросшей высокой травой вперемешку с цветами: горечавка, сильфия, псевдоиндиго… Дорога почти что прямая, без поворотов. Прерия, по которой ехал «Додж», возвышалась над небольшой известковой долиной, где каменные деревья, тополя и бразильский орех росли вдоль рахитичного ручья.
Сердце Америки. Место, где она наконец обрела покой. После стольких лет, которые провела, обслуживая его, убирая за ним дерьмо и мусор, вытирая кровь и слезы… Чужаки утверждали, что этот пейзаж вызывает скуку, и считали местных жителей невежами, но она знала, что все это ерунда – предрассудки горожан. К тому же именно здесь она смогла забыть его и его проклятую душу. Здесь не было ничего, что напоминало бы о Гранте Огастине.
Она не пыталась от него сбежать, он легко мог бы ее найти – в его распоряжении были любые средства. Она не пряталась, а всего лишь построила жизнь вдали от него, жизнь без него, жизнь, которая своей простотой была отрицанием той, что она знала рядом с ним. Иногда ей казалось, что за ней следят. Например, когда она брала напрокат сто семьдесят седьмой[25]25
Имеется в виду калибр 4,5 мм, используемый для пневматического оружия. Обозначается в дюймовой системе как. 177.
[Закрыть], чтобы отправиться в Каунсил-Гроув или в Топику, но ее это совсем не беспокоило. Если б он захотел напомнить о себе, то уже давно бы сделал это. В конце концов, он сам уволил ее шестнадцать лет назад после той печальной истории…
Это была единственная вещь из того периода жизни, о которой она сожалела, – или, точнее, единственная личность…
За последние пять лет ей случалось думать, что Грант Огастин окончательно о ней забыл, вычеркнул из списка. Но она слишком хорошо знала этого человека, чтобы понимать: он никогда и ничего не забывает. И никого. Порой, когда молнии освещали небо Канзаса и ночь была наполнена зловещими раскатами, она просыпалась и садилась на кровати с замирающим сердцем, видя почти воочию его лицо, обрамленное сполохами молнии.
Шестнадцать лет…
Шестнадцать лет без единой весточки от него, и эта мысль временами не давала ей спать.
Оставляя клубы пыли, женщина доехала до ряда почтовых ящиков. На них были указаны имена: Мерриман, Пухальски, Бойл, а сами металлические ящики блестели, как капот ее «Доджа», несмотря на тень от красного вяза. Солнце немилосердно жгло. Со всеми предосторожностями она открыла свой ящик. Под мышками и на груди проступили круги пота. Плата за то, что кондиционер в «Додже» сломался, а сам грузовичок потреблял слишком много масла, а коробка передач трещала так, будто собиралась развалиться на куски. Ей давно пора этим заняться.
На дне почтового ящика лежала открытка.
Это мало напоминало корреспонденцию, которую она обычно получала. Засунув руку в темное нутро, женщина извлекла открытку на свет.
И удивленно на нее воззрилась.
Аэрофотосъемка. Зеленые острова, разбросанные в сверкающем море, покрытые лесом; между ними движется крохотный паром, оставляя за собой хвост из мерцающих букв V. Она перевернула открытку. Все верно, адрес и имя ее. Марта Аллен, 2200 Хайвэй 177, Стронг-Сити KS 66869.
Женщина начала читать. Нахмурила брови, отчего ее мокрый лоб прорезала глубокая складка.
Она уставилась на буквы, перед глазами все плыло.
И подавила крик.
После стольких лет… Это невозможно. Внезапно слезы навернулись на глаза и потекли тонкими дорожками. Она впилась зубами в сжатый кулак. В послании говорилось:
«Марта, с ним всё в порядке. Из него вырос хороший парень, такой же сильный и красивый, как его мать. Сожги эту открытку после прочтения. И не пытайся узнать что-то еще».
Открытка без подписи. Но кто ее написал? В открытке сказано о нем, но не о ней. Значит, она умерла?
– Мередит, – прошептала женщина, и слезы хлынули ручьем, сверкая под летним солнцем, будто стекляшки.
Марта огляделась вокруг; сердце испуганно заколотилось, словно у бьющейся в клетке птицы. Можно подумать, кто-то мог спрятаться в этой пустыне, чтобы за ней шпионить.
Долгое время она стояла неподвижно с открыткой в руках и с мокрыми щеками. Пот градом лился по спине под палящим солнцем, окутанным туманной дымкой. Но почему? Почему теперь, когда прошло столько лет? Она так долго ждала весточки, каждое утро открывала почтовый ящик, ощущая крохотный проблеск надежды, за которым неизменно следовала такая же вспышка разочарования… Сотни и тысячи утренних проблесков надежды и столько же утраченных иллюзий…
И теперь, когда она давно перестала ждать и поставила в этом деле точку, втайне надеясь… И вот теперь – эта открытка.
Марта подавила рыдание, вытерев лицо ладонями. Разорвала открытку на мельчайшие кусочки и яростно развеяла их в обжигающем воздухе, от которого дрожали сухие деревья. Затем закрыла почтовый ящик. Не оборачиваясь, села в «Додж» – его хромированные части сверкали, – включила зажигание и тронулась с места в облаке пыли. На заднем стекле наклейки взывали: «Свободу Тибету!» и «Мир и терпимость!». Выехав на дорогу, прибавила скорости, уставившись прямо перед собой сквозь ветровое стекло – грязное и усеянное мертвыми насекомыми.
Сегодня днем Марта поплавает в бассейне «Максимус-фитнес» в Топике, а затем до изнеможения будет заниматься на тренажерах. Позже, когда воздух станет чуть пригоднее для дыхания, она устроится на веранде с бутылкой охлажденного белого вина и хорошей книгой и в золотом умиротворении летнего вечера вместе со своими кошками будет наблюдать, как садится солнце.
А чего еще нужно в этой жизни? Всего лишь немного спокойствия и тишины…
7. Допросы
– Как ты себя чувствуешь, Генри?
Тяжелые черты лица, окаймленного бородой, будто ожерельем, и густые черные брови. Шеф Бернд Крюгер напоминал шекспировского героя в костюме шерифа. Скажу я вам, чистейшей воды анахронизм.
– Кофе? – предложил он голосом стентора[26]26
Стентор – в древнегреческой мифологии греческий воин, участник Троянской войны, способный кричать столь же громко, как кричат одновременно пятьдесят человек.
[Закрыть].
– Нет, спасибо, я же сказал.
– Кока-кола? Кола-зеро? Спрайт?
– Нет. Спасибо.
– Ты голоден? В торговом автомате есть пончики, жаренные на арахисовом масле. У нас еще осталось несколько датских булочек с сыром.
– Нет, спасибо, шеф… Все нормально…
– Ладно. Тогда косяк?
Я поднял голову:
– Чего?
– Ты разве совсем не куришь, Генри?
Я покраснел. Задумался. На полсекунды дольше положенного.
– Знаешь, можно сделать анализ…
– Такое случалось, – наконец ответил я, шокированный подобным коварством. – Изредка. Но какое это имеет отношение к…
И вот тут, подняв глаза, я обнаружил, что это не кино и не видеоигра. У Крюгера не было физиономии агента Смита из «Матрицы» или Стива Хайна из «Большой кражи машин»[27]27
Название видеоигры.
[Закрыть]. Вид у него был… нормальный. Внимательный, сочувствующий. И от этого еще более жуткий.
– Генри, я не собираюсь на этом настаивать, но твое поведение на пляже… Ты нарушил полицейское заграждение, закатил истерику! Ты напал на представителей правоохранительных органов, ты испортил… а может, и уничтожил улики!
Я ничего не ответил. Мне хотелось оказаться далеко отсюда. Прямо во вчерашнем дне. Я бы проводил домой целую и невредимую Наоми, и ничего этого не произошло бы.
– Генри, – позвал шериф, выдергивая меня из задумчивости. – Генри, ты меня слушаешь?
– Э… вообще-то я не напал на представителей правоохранительных органов… – пробормотал я. – И я не был под кайфом, если вам это интересно… Шериф, скажите, что… что произошло с Наоми?
Эти последние слова были почти вырваны из моих голосовых связок.
Побледнев, Бернд Крюгер откинулся на спинку кресла.
– Понимаю… – мягко проговорил он.
И повернулся к Нику Сколнику, брату Чарли, стоявшему у двери. Ник выглядел таким молодым в форме заместителя, что напоминал школьника, переодетого для спектакля.
– Генри – приятель моего братишки, – заметил Ник. – Он хороший парень. Верно, Генри?
Мне совсем не понравились его слова и покровительственный тон. Он словно обращался к умственно отсталому. Его взгляд также вызвал во мне внутренний протест. Мгновение я держался, но затем что-то во мне лопнуло, и я скорчился на стуле, зажав руки между бедрами. В грязных джинсах, изгвазданных травой и разодранных на коленках, и в футболке со следами рвоты.
Я дрожал, но не думаю, что от температуры или из-за того, что одежда на мне была влажной. Я с трудом сдерживал слезы, которые угрожали хлынуть из-под моих распухших век.
– У нас найдется чистая рубашка? – спросил Крюгер. – Ник, глянь там. И позови Криса.
Крис Платт был одним из здешних следователей. В службе шерифа их всего два, а еще два сержанта, пятеро заместителей, двое рядовых сотрудников и один офицер, занимающийся задержанными. И это на какие-то несколько дюжин островов, большинство из которых – обычные необитаемые булыжники. Еще в дополнение к этому полицейские располагали парком автомобилей и тремя моторными катерами. Откуда я все это знаю? Потому что когда-то посетил все эти здания вместе с экскурсией от школы.
Ник неохотно вышел из кабинета, всем своим видом демонстрируя возмущение и недовольство, но у меня не было ни малейшего желания брать это в голову. Не сегодня. Возможно, как и его родители, Ник без особого восторга относится к тому факту, что лучший друг его брата – мальчик, воспитанный двумя женщинами нетрадиционной ориентации.
Вошел Крис Платт.
Низкорослый, круглолицый, в больших очках и со светлой лохматой шевелюрой, он удивительно напоминал покойного актера Филиппа Сеймура Хоффмана. В одной руке Крис держал тетрадь на спирали, а в другой – исходящий паром стаканчик. Он сел за стол рядом с шефом Крюгером, открыл свою тетрадку, отпил глоток кофе, вынул ручку из кармана куртки.
– Тебе шестнадцать, Уокер, так ведь?
– Да.
– Ты живешь на Элкстоун-роуд, тысяча шестьсот?
– Да…
– Ты живешь с…
– Шеф… послушайте, – в отчаянии я поднял глаза на Крюгера. – В какую игру мы играем? Вы же все это знаете…
– В какую игру мы играем? – сухо перебил меня Платт. – Мы – не игра, молодой человек! Мы не в какой-то из ваших видеоигр! У нас здесь совершенно…
– Крис, достаточно, – резко осадил его Крюгер.
Платт замолчал.
– Не думаю, что Генри сейчас готов, – добавил шеф, снова глядя на меня с искренним сочувствием.
Я опустил голову, мои руки дрожали. Тыльная сторона ладоней и пальцев исцарапана, под ногтями грязь. Я находился на грани нервного срыва, на пределе сил, на пределе всего.
Вернулся Ник с влажной салфеткой и рубашкой без знаков различия, но цвета полицейской формы. Он протянул их шерифу, который сделал мне знак снять футболку. На моем тощем теле виднелись следы сумасшедшего бега через лес: ветви хлестали меня, но я этого даже не замечал. Я вытер грудь, затылок и лицо салфеткой, отдававшей затхлостью, затем надел чистую рубашку, которая, разумеется, оказалась слишком большой.
Крюгер протянул мою футболку Нику. Тот, зажав себе нос, взял ее кончиками пальцев.
– Тем не менее нам надо прояснить несколько моментов, – возразил Платт, как только брат Чарли закрыл за собой дверь конференц-зала, который также был и кабинетом Крюгера.
– Да, – согласился шериф. – Это так, Крис. Генри… Конечно, я не могу поставить себя на твое место, но могу представить, что ты ощущаешь. Ты сейчас здесь, с нами, в то время как предпочел бы находиться в другом месте. С родителями. Или с друзьями. Или наедине со своим горем…
Застегивая рубашку, в которую меня можно было бы поместить трех меня, я поднял глаза, удивленный тоном, каким все это было сказано.
– Единственное, что нам может помочь, – это если ты ответишь на несколько вопросов. Понимаешь, мы должны разобраться со всем этим. Мы всего лишь хотим попытаться понять, что там произошло, вот и всё.
Я молча кивнул.
– Отлично. Спасибо. Крис, – сказал Крюгер, поворачиваясь к Платту. – Ты принес бланки?
Это все больше напоминало театральный номер, который они разыгрывали на пару.
Настала очередь Платта подтверждающе кивнуть.
– Очень хорошо. Идем дальше. Твой ход, Крис.
Следователь встал и направился к маленькой видеокамере, установленной на треножнике в углу.
– Не возражаешь, если мы будем снимать на видео? Это всего лишь обычная процедура для допроса.
Допрос. Это слово произвело на меня эффект оплеухи. Разве мне не пора потребовать адвоката? Или позвонить маме Лив? Я несовершеннолетний, у меня ведь есть право на телефонный звонок? Господи, почему в телесериалах все это выглядит так просто?
– Если это… э… официально… – начал я.
Крюгер сделал отрицательный жест:
– Ничего официального. – Он посмотрел на Платта. – Скажи, Крис, ничего официального?
– Ничего, – подтвердил тот. – Просто разговор.
– Тогда почему вы снимаете?
– И правда, почему мы снимаем, Крис?
Следователь встал и выключил камеру.
«Просто трюк, – сказал я себе. – Но довольно ловкий».
Платт снова сел на место и сделал вид, будто просматривает свою тетрадь.
– Генри, мы пытаемся восстановить картину. Когда ты видел Наоми в последний раз?
– Вчера вечером на пароме, мы возвращались из школы.
Я подумал о нашей ссоре и ее исчезновении.
– Потом она, должно быть, отправилась домой, – добавил я. – Вы уже говорили с ее матерью?
Наоми жила на Гласс-Айленд с матерью в лагере трейлеров. Ее отец, индеец из племени ламми, умер в пятьдесят, когда Наоми было шесть. От легочного фиброза – в течение тридцати пяти лет он выкуривал в день по три пачки сигарет.
Обменявшись взглядами, полицейские снова посмотрели на меня.
– С ней пока не удалось связаться, – произнес Крюгер.
– Это как?
– Ее телефон не отвечает. Мы все время попадаем на автоответчик. Ты не знаешь, где бы она могла находиться?
Я покачал головой. Мать Наоми работала крупье в казино в резервации ламми на континенте. Они с Наоми образовывали хоть и неполную, но очень доверительную ячейку общества: одновременно мать и дочь, подружки, сестры-близнецы… Мать Наоми была красивой женщиной, но со времени смерти мужа никто не замечал за ней никаких связей с мужчинами. И это несмотря на обтягивающие шорты и футболки, которые она демонстративно носила с наступлением лета, и постоянные подкатывания всех самцов острова, имеющих причиндалы в рабочем состоянии.
– Ладно, – снова заговорил Платт. – О чем вы говорили на пароме?
Я поколебался.
– Мы… поссорились.
Платт никак не отреагировал, Крюгер бросил на меня странный взгляд:
– Из-за чего?
– Она… она сказала, что… хочет взять паузу…
– Паузу?
– Да… в наших отношениях…
– Такое уже случалось?
– Нет.
– Почему она это сказала, не знаешь?
Я будто снова услышал ее голос, в котором слышались истерические нотки: «Генри, я обнаружила правду!»
– Нет.
– А еще что?
В моей памяти снова всплыло: «Генри, я хочу, чтобы мы сделали перерыв. Паузу…»
Именно так: она хотела сделать паузу.
– И ты не знаешь о причинах?
В ушах снова зазвучало: «Кое-что произошло. Мне нужно поразмыслить… И во всем разобраться… Я обнаружила, кто ты такой…»
– Ей нужно было время, чтобы во всем разобраться, так она сказала, – ответил я. – Это все.
– А дальше?
– Мы разошлись в разные стороны.
– Ты ее больше не видел?
– Нет… На самом деле мы ее искали, мы с Чарли. Но не нашли.
– Чарли Сколник? Брат Ника?
– Да.
– Почему вы ее искали?
Снова я колебался: «Потому что я хотел, чтобы она все объяснила, я хотел поговорить с ней, но мы ее так и не нашли…»
– Это ты попросил Чарли помочь тебе с поисками, верно?
– Да.
– И ее нигде не было?
– Нет. Чарли сказал, что она, скорее всего, закрылась в женском туалете…
– А затем?
– Затем паром прибыл в Ист-Харбор, мы сели в машину и уехали.
– Обычно она возвращалась с вами?
– Да…
– Тебе это не показалось странным?
Я осторожно взглянул на следователя. Он по-прежнему выглядел спокойным и внимательным.
– Конечно же, показалось, но я решил, что она просто меня избегает.
Платт кивнул с понимающим видом.
– Генри, если честно, мы не поняли, почему ты так спешил на пляж, почему прорвал заграждение, отказался останавливаться…
– Я вам уже сказал, я… я глупо себя вел, я… я сам не знаю, что на меня нашло.
Платт, которому удалось поистине совершить подвиг: одновременно выглядеть понимающим и сомневающимся, по-видимому, ждал продолжения.
– Я психанул, – пришлось добавить мне.
– Ты психанул?
– Ну да.
– Из-за Наоми?
При звуках ее имени, произнесенного этим типом, кровь бросилась мне в лицо.
– Да…
– Но что заставило тебя подумать, что на пляже именно она? Видишь ли, вот что меня огорчает: как ты это узнал? Информация не распространялась.
– Она… она не пришла в школу. Она не отвечала на мои эсэмэски… И когда… когда мы прочитали эту статью о семнадцатилетней девушке, которую нашли мертвой… я сразу же подумал… я сказал себе… я предположил…
Полицейские хранили молчание, я перехватил взгляд Платта, обращенный к шерифу, и внезапно осознал, что иду по канату.
– Ты прочитал эту статью и сразу же подумал, что это может быть она? – В его голосе звучало неприкрытое сомнение.
– Ну да…
– Видишь ли, можно подумать, что ты спешил, чтобы замести следы…
– В каком смысле?
– Понимаешь, если б ты раньше… Послушай, я знаю, к тебе это не относится, это всего лишь рабочая версия, но, допустим, ты совершил некий проступок и боишься, что на месте преступления найдут твою ДНК. Действуя таким образом, ты некоторым образом выгораживаешь себя, уничтожая то, что могли бы впоследствии найти. Понимаешь, что я хочу сказать? А если учесть, что речь идет о…
Я побледнел. Он только что откровенно высказал предположение о моей виновности. Здесь, в этой комнате.
– Еще я там встретил… заместителя шерифа Сил… Сильвестри, – заикнулся я.
– Сильвестри-то что там делал?
– Это он следил за входом на место преступления. Когда я спросил его: «Девушка, которую вы нашли, – это не Наоми?» – он отказался отвечать… но я, как бы это сказать… Я прочитал ответ в его глазах, понимаете? Дело в том, что он знал про нас с Наоми… Все знают… И он не очень хороший артист.
– Именно тогда ты и решил помчаться туда сломя голову, – заметил Крюгер.
Я потряс головой.
– Не то чтобы именно решил, шеф. Я сделал это, не рассуждая. Я просто хотел… увидеть ее… в последний раз. Я знал, что они… что вы все равно не позволите мне ее увидеть, понимаете?
Крюгер печально кивнул. Он выглядел расстроенным.
– Ее что, убили? – сказал я, ощущая ком в горле, почти такой же большой, как скала Юты. – Это так?
Крюгер сжал губы.
– В этом еще нет абсолютной уверенности. Но, впрочем, вполне возможно…
– Это он сделал все эти… ужасы?
– Ты говоришь о ранах? Нет-нет; должно быть, она получила их, когда запуталась в сеть и билась о скалы. На этот счет еще остаются сомнения…
– Но она голая!
– Она вполне могла раздеться сама, – предположил Платт.
Я вытаращил глаза:
– Но зачем ей вытворять такое?
– Кто знает, что происходит в голове у людей, которые кончают с собой…
– Вы хотите сказать, что она… что она бросилась в воду полностью раздетой? С парома? Это бессмыслица! Наоми не была склонна к самоубийству! – Настолько ли я в этом уверен? Внезапно я словно воочию увидел следы на ее теле. – И потом, ведь в любом случае нашли бы ее одежду, ведь так? Вы нашли ее одежду?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?