Читать книгу "Между прокурором и бандитом"

Глава 4. Образцы

Марго

Сон настигает меня внезапно и без предупреждения, стоит голове коснуться подушки.

Руки Андрея знакомые, твёрдые, с тонким шрамом на костяшке правого указательного пальца. Он держит мои бёдра, вжимает меня в холодную стену. Его губы на моей шее не ласкают, а метят.

Пытаюсь вывернуться, но тело уже предательски размякло, влага пропитывает тонкие трусики. Евсонов сдвигает кружево и входит в меня пальцами резко, без прелюдий. Я издаю громкий стон. Он отвечает тихим хриплым «Моя».

И тут всё меняется. Второй подходит спереди. Он крупнее, смуглее. Его хватка железная. Я пытаюсь вырваться, но меня не отпускают. Чужой голос, низкий, с едва уловимым восточным акцентом, обжигает висок.

– Расслабься, доктор. Тебе же нравится, когда всё под контролем.

Это Эмир. В сон вползает осознание этого, и от ужаса сердце останавливается. Но тело реагирует иначе. Мышцы влагалища судорожно сжимаются вокруг пальцев Андрея, а низ живота пронзает электрический разряд дикого запретного возбуждения.

Андрей стоит сзади, его лицо напряжено, в глазах тьма и одержимость. Эмир передо мной так близко, что я чувствую тепло его кожи, запах табака и дорогого парфюма. Он смотрит на меня, как смотрят на редкий сложный механизм, который нужно разобрать.

Они не дерутся, а действуют в чудовищной бессловесной синхронности. Эмир притягивает меня к себе и целует. Грубо, властно, прикусывая мою губу до крови. В тот же миг Андрей входит сзади, глубоко, до боли, заполняя меня целиком. Я кричу в рот Эмиру, а он глушит мой стон.

Тело разрывается на части. Эти двое совершенно разные. Грубая сила Андрея и хищная аналитичная сосредоточенность Эмира, который, кажется, изучает каждую мою реакцию. Это не боль. Это что-то за её гранью – насильственное переполнение, искажение реальности. Я не принадлежу себе.

И самое ужасное… мои бедра начинают двигаться, находя в этом хаосе собственную извращённую гармонию. Волна оргазма поднимается со всех сторон сразу. Сокрушительная, позорная… сладкая.

Я просыпаюсь с резким хриплым вдохом, как будто вынырнула из-под воды. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что больно.

Вся простыня подо мной промокла, липкая прохлада быстро сменяется жаром собственного стыда. По спине струится холодный пот. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза в темноте, пытаясь отдышаться.

Животный ужас. Чистый первобытный страх перед силой того, что только что пережило моё тело во сне. Перед тем, на что оно оказалось способно.

Затем включается мозг. Я медленно поднимаю руку и кладу её на нижнюю часть живота. Киска ещё пульсирует слабыми отдалёнными спазмами. Клитор набухший, болезненно чувствительный к прикосновению сквозь ткань. Дыхание учащенное. Температура кожи повышена.

Что это было? Физиологическая реакция на стресс двух последних дней? Накопленное сексуальное напряжение, вылившееся в искажённой форме? Или… рабочая гипотеза, которая заставляет похолодеть внутри… мой мозг бессознательно смоделировал сценарий, в котором оба источника угрозы одновременно нейтрализованы через обладание мной? Крайне нездоровая, но логичная с точки зрения психики защитная стратегия.

Мне нужны данные. Чёткие, физиологические. Я засовываю руку в трусики. Пальцы встречают обильную горячую влажность. Начинаю двигать ими. Давление, угол, интенсивность. Организм реагирует предсказуемо: учащённое дыхание, спазмы в животе. Я довожу себя до тихого безэмоционального оргазма. Напряжение сбрасывается. Тело обмякает.

Я смотрю в потолок. Стыд отступает, уступая место усталой констатации факта. Механизм дал сбой. Показал уязвимость. Это будет учтено.

Мой лофт в шесть утра – территория тотального порядка. Бетон, стекло, матовый металл. Ничего лишнего. Ни одной пылинки на открытых полках.

Душ – это процедура. Сначала почти кипяток, пока кожа не покраснеет. Потом ледяная струя, пока не перехватит дыхание. Контраст температур должен выжечь остатки сонной слабости, стереть с кожи память о прикосновениях, которых не было.

Далее завтрак. Пятьдесят грамм овсянки на воде. Горсть миндаля. Чашка чёрного кофе, смолотого и приготовленного ровно за три минуты до употребления. Чистка зубов – строго две минуты.

Спортивный бра и леггинсы. Кроссовки, зашнурованные с одинаковым натяжением. Утренняя пробежка. Каждый удар ноги об асфальт набережной – это попытка оторваться, убежать от образов, которые следуют за мной по пятам.

Увеличиваю темп до предела, когда в боку начинает колоть. Адреналин сжигает всё. Нет Марго, есть только ритм, боль и пустота. Я возвращаюсь домой с пустой выжженной головой и мокрой от пота спиной. Идеально. После пробежки снова в душ.

Перед гардеробом я останавливаюсь. Взгляд скользит по вешалкам. Чёрное платье-футляр – слишком откровенный вызов миру. Серый деловой костюм – слишком скучно.

Беру белый брючный костюм из плотного матового шёлка. Белый – первый цвет, на котором видна любая грязь.

– Попробуй запачкай, – говорит он.

Цвет стерильности, дистанции, непричастности. Претензия. Он заявляет о праве на чистоту и недоступность в этом грязном мире.

Ауди заводится с первого раза. В салоне тишина.

– Маргарита Владимировна, вам доставка, – голос администратора Тани звучит излишне оживлённо. – Прямо в кабинет. Что-то… необычное.

Меня пронзает раздражение. Сюрпризы – это несанкционированное вторжение в мои границы. Андрей? Решил загладить вину? Идиот.

Открываю дверь своего кабинета и останавливаюсь на пороге.

На моём столе, вытеснив папки и монитор, лежит композиция. Нет, даже… инсталляция.

В низком продолговатом кашпо из грубого чёрного керамогранита – целый ландшафт. Мхи, причудливые серо-зелёные суккуленты, застывшие в абстрактных формах.

Среди этого нарочито брутального, почти пустынного пейзажа – одинокий, абсолютно чёрный цветок. Орхидея. Её лепестки похожи на лакированную кожу, а сердцевина – на тёмный бархат. Она не просто чёрная.

Она – воплощение цвета, как отсутствия света. Рядом, будто небрежно брошенный, лежит цветок птицемлечника хвостатого. Ядовитый. Редкий. Дорогой.

Ни открытки. Ни намёка на отправителя.

Но понимание приходит мгновенно, холодной волной, смывающей первоначальный шок.

Андрей бы прислал пышные душистые пионы или нежные тюльпаны. Живые, простые, тёплые. Это… другое. Это послание, расшифрованное в первый же миг.

Чёрная орхидея среди суккулентов?

– Я вижу тебя. Ты не просто цветок. Ты выносливое, странное, редкое создание. Как и я.

Птицемлечник?

– Я знаю о твоей ядовитости. О твоей опасности. И это меня не отпугивает. Это меня привлекает.

Отсутствие карточки?

– Мне не нужно подписываться. Ты и так знаешь. И ты не сможешь это игнорировать.

Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Как он посмел? Алиев пересёк последнюю черту, вторгся в мой храм. В место, где я – божество!

Ярость не уходит, постепенно сменяется любопытством. Я закрываю дверь, делаю шаг к столу. Взгляд скользит по композиции, анализируя.

Качество мха (свежий, влажный). Сорт суккулентов (редкие, коллекционные). Оттенок чёрного у орхидеи (искусственный? природный? гибрид стоимостью в ползарплаты медсестры?). Это демонстрация не только намерений, но и ресурсов. И вкуса. Порочного, извращенного вкуса.

Я не выбрасываю это в мусорное ведро. Это было бы признание поражения. Я превращаю угрозу в объект изучения. Достаю телефон. Делаю три чётких снимка: общий план, крупно – орхидею, отдельно – ядовитый птицемлечник.

Затем открываю стеклянный шкаф, достаю стерильный контейнер для биоптатов и одноразовые хирургические перчатки. Беру ножницы.

Аккуратным, профессиональным движением срезаю головку птицемлечника. Кладу её в контейнер. Щёлк. Герметично.

Снимаю перчатки, отправляю их в медотходы. Контейнер ставлю на полку. Не как сувенир, а как вещественное доказательство. Фотографии – в отдельную папку на телефоне с названием «Кейс А.».

Сажусь в кресло. Вкус кофе с утра кажется теперь горьким и плоским на фоне этого тяжёлого цветочного аромата.

В груди остается странная взвесь эмоций. Ярость за нарушенные границы, за наглость и попытку купить внимание там, где его нельзя купить. И… интерес к сложности хода. К точности попадания. К тому, что противник оказался не примитивным быком, а шахматистом, который сделал первый виртуозный ход.

Смотрю на чёрную орхидею. Она выглядит неестественно и прекрасно в этом кабинете под холодным светом ламп.

– Хорошо, Эмир, – мысленно произношу я. – Вы предоставили образец. Игровое поле обозначено. Жду вашего следующего хода.

Глава 5. Вторжение

Эмир

Конференц-зал тонет в молчании. Трое мужчин за столом не дышат, следя за каждым моим движением. Я медленно перелистываю отчёт, страница за страницей. Цифры почти идеальны. И это проблема.

– Два процента недостачи по северному складу, – говорю, не поднимая глаз. Мой голос ровный, спокойный. От этого страх в воздухе сгущается. – Объясни.

Управляющий Иван ёжится. Пальцами нервно барабанит по папке.

– Эмир Рустамович, это… сезонные колебания, логистические…

– Ты считаешь меня идиотом? – перебиваю его, наконец поднимая взгляд. В моей голове поверх цифр стоит другое лицо. Холодное, насмешливое, с глазами цвета морозного неба. Маргарита. И рядом с ней Евсонов. Мысль о том, что он касался ее, вызывает резкую, спазмирующую волну ярости. Левая рука, лежащая на столе под отчётом, непроизвольно сжимается в кулак. Резкая боль пронзает костяшки. Вчера в порыве той же бессильной злобы я кулаком разбил зеркало в своём кабинете. На руке теперь свежая ссадина, которую машинально заклеил пластырем. Глупо.

Заставляю себя сфокусироваться на Иване. Его мелкое жульничество на фоне моего внутреннего урагана кажется смешным. И от этого ещё более невыносимым.

– Ты украл не у меня. Ты украл у дела, – я отодвигаю кресло, встаю, подхожу к окну. Внизу раскинулся город – моя шахматная доска. – Твоя доля за квартал переходит Ильхану. Завтра ты приносишь полную отчётность и возмещение. А потом пишешь заявление по собственному желанию. Если я увижу тебя здесь снова, твоя семья будет искать тебя в тех же местах, где мы ищем недостачу. Ясно?

Он кивает, лицо перекошено от страха. Сплошная слабость вокруг. И на её фоне она. Та, которая позволяет иметь рядом с собой эту ходячую слабость в пиджаке. Евсонов.

Этот «честный» прокуроришка с синдромом отличника. Его честность – трусость, замаскированная под принципы. Он верит в систему, которая сожрёт его первым, когда понадобится. И Маргарита с её острым, как скальпель, умом, этого не видит?

Или видит, но цепляется за эту иллюзию «нормальности»? Это предательство её собственной натуры бесит меня больше всего. Она хищница, созданная для власти и силы, а не для того, чтобы быть санитаркой при раненом идеалисте.

– Всё. Выйдите, – бросаю я через плечо.

Когда дверь закрывается, тишина обрушивается на меня всей тяжестью. Я подхожу к бару, наливаю коньяк. Пью залпом. Огонь в горле не заглушает огонь в крови.

Она всё ещё чувствует себя в безопасности. За стенами своей клиники, в коконе своей дисциплины, под защитой своего жалкого покровителя.

Этого нельзя допустить. Нужно показать, что её стены – бумажные. Что её безопасность – иллюзия. Что в её мире, таком жестоко упорядоченном, есть дыра, через которую я могу пройти когда угодно.

Мною движет чистый нефильтрованный импульс. Я выхожу и сажусь в машину.

«ПрофМед» – стерильный полумёртвый лабиринт. Меня никто не останавливает. Вид, осанка, аура неоспоримого права быть где угодно работают лучше любого пропуска. Кабинет Климовой в конце коридора. Из-под двери сочится свет.

Не стучусь. Просто вхожу.

Она стоит спиной к двери у открытого металлического шкафа с препаратами, в белом халате, накинутом на белый шёлковый костюм. Оборачивается. На её лице нет страха.

Сначала недоумение. Потом оно смывается абсолютным ледяным презрением. Это тот самый взгляд, от которого у меня свело челюсти на приёме.

– Вы обладаете удивительным талантом появляться там, где вас не ждут и не хотят видеть, – говорит она. Голос ровный. – Как метастаз.

Её наглость восхитительна. Я закрываю дверь на замок.

– А вы – ставить диагнозы, доктор. Но ваш диагноз ошибочен. Я не болезнь. Я реальность. Которая только что вошла в вашу стерильную жизнь.

– Моя реальность – это график дежурств и истории болезней. В нём для вас нет места, – Марго делает шаг от шкафа, пытаясь создать дистанцию. Но кабинет тесен.

– Ошибаетесь. Сейчас моё место здесь. Мы не закончили наш разговор. Вы проигнорировали моё послание.

– Я его каталогизировала. Как и любой другой биологический материал, представляющий потенциальную опасность.

Во мне что-то рвется…

Этот холод. Абсолютная непробиваемая уверенность в своей неуязвимости. Пока Марго здесь, в своём храме, она чувствует себя богиней. И рядом с ней призрак того ничтожества, которому она позволяет прикасаться к себе.

– Надоело, – выдыхаю, и в моем голосе проскальзывает сталь. – Надоели эти игры в неприступность. Ты крутишься с этим… честным мудаком, который верит в справедливость. Он трахает тебя? Шепчет глупости про любовь, пока ты делаешь вид, что веришь?

Она прищуривается.

– Это не ваше дело, Эмир.

– С сегодняшнего дня всё, что касается тебя – моё дело! – мой рык разносится по кабинету. Маргарита вздрагивает, но не отступает. – Потому что он не достоин даже пыли с твоих туфель! Он слабый. А ты создана для силы. Но боишься в этом признаться!

В два шага оказываюсь рядом. Хватаю её за плечи, сжимаю с такой силой, что Марго ахает от боли и неожиданности.

Я чувствую под пальцами тонкую кость, упругие мышцы, жар её тела сквозь ткань. И в этот миг во мне вспыхивает не просто желание. Потребность стереть с неё его прикосновения, наивные взгляды… его право.

Очистить её для себя грубой силой. Доказать, что её настоящая натура отзовётся только на давление, боль, абсолютное доминирование.

Я приподнимаю Маргариту и с размаху сажаю на край стола. Папки, блокноты, ручки летят на пол с оглушительным грохотом.

Она коротко, отрывисто кричит, больше от ярости, чем от страха, и начинает отбиваться. Её удары быстры, точны, болезненны. Марго бьёт не как испуганная женщина, а как боец, знающий уязвимые места.

Каблук туфли вонзается мне в голень. Но её сила ничто против моей слепой ярости. Я прижимаю Маргариту к столу всем весом, ловлю тонкие запястья одной рукой и сжимаю над головой.

Она извивается подо мной, как яростная кошка. Её дыхание учащается и становится прерывистым, грудь вздымается. Я склоняюсь к красивому лицу, вдыхаю смесь её духов, кожи и чистого животного страха.

– Вот он, твой контроль, доктор, – шиплю ей в губы, которые она плотно сжала. – Где твой прокурор? Где твоя логика? Они тебе сейчас помогут?

Пытаюсь поймать её губы своими, но Маргарита с яростным рыком изворачивается.

И в этот миг я вижу её глаза. В них бушует ураган. Ярость – да. Ненависть, конечно. Глубокий, всепоглощающий шок от насилия над её волей. Но есть что-то ещё. Глубоко на самом дне расширенных зрачков – молниеносная искра чего-то иного.

Шок от собственной реакции. От того, как тело вопреки её воле отозвалось на грубую силу, на эту близость, на абсолютную потерю контроля. Это то самое предательство плоти, которого она так боится. И я это вижу.

Это знание круче оргазма. Я замираю на долю секунды.

И этого достаточно.

Марго вырывает одну руку, складывает пальцы в жёсткий профессиональный клин. И со всей силы, с хирургической точностью бьёт меня в шею. Туда, где сходятся нервные узлы.

Острая ослепляющая боль пронзает. Воздух с хрипом вырывается из лёгких. Я отшатываюсь, ослабляя хватку. Маргарита ловко соскальзывает со стола, отпрыгивает в сторону. Нащупывает и сжимает длинные хирургические ножницы. Держит их не для защиты, а для атаки. Остриём вперёд.

Мы стоим, тяжело дыша, разделённые метром пространства, наполненного осколками её порядка и напряжением насилия.

Темные волосы выбились из строгой причёски, халат съехал, обнажив порванный на плече шёлк блузки. На её шее краснеют следы моих пальцев.

И её глаза… ох, блядь! Лёд растаял, обнажив расплавленную сталь ярости, унижения и увиденного мной шокирующего возбуждения. Марго ловит мой взгляд и понимает, что я вижу. И её ненависть к себе в этот момент почти затмевает ненависть ко мне.

– Следующий удар будет вот этим, – выдыхает она, и её голос хрипит от еле сдерживаемых эмоций. – Я знаю ровно семь нелетальных точек, поражение которых вызывает необратимые неврологические повреждения. Выйдите. Сейчас.

Я выпрямляюсь, глотаю ком боли в горле. Поправляю пиджак. И улыбаюсь. Это не та победа, о которой я мечтал. Но это победа. Я коснулся самой сути её страха – потери контроля. И нашёл ключ.

– До встречи, Маргарита Владимировна, – говорю, разворачиваясь к двери. Мой голос ровный, почти ласковый. – Берегите эти точки. Они нам ещё понадобятся. А теперь… я пойду каталогизировать свои новые биологические образцы. Мы ещё вернёмся к диагнозу.

Выхожу, оставляя её среди хаоса. Дверь закрывается, отсекая её тяжёлое, яростное дыхание.

Я иду по коридору, и каждый шаг отдаётся болью в шее. Это боль напоминает: я взломал её периметр. Она больше не недоступная богиня в халате. Она – живой, дрожащий от ярости и стыда противник.

И следующей моей мишенью будет её милый честный прокурор…

Глава 6. Поле боя

Марго

Дверь закрыта. Я стою, прислонившись спиной к шкафу. Меня трясет изнутри мелкой унизительной дрожью.

Это не страх. Это ярость, смешанная с физиологическим предательством собственного тела. Алиев видел, как я отозвалась на его насилие. Стыд жжет изнутри, как кислота.

Я не позволю этому остаться на себе. Резкими движениями срываю халат, затем блузку из тончайшего шёлка. На плече остался багровый след от его пальцев, ткань порвана. Сминаю одежду и швыряю в стальной бак для биологических отходов.

Душ в ординаторской включаю на полную. Вода почти кипяток. Я стою под струями, тру кожу жёсткой мочалкой до красноты. Но дрожь не уходит. Она заперта глубоко… под рёбрами… и в самом низу живота. Предательское тепло, оставшееся после грубых рук Алиева. Стискиваю зубы.

После душа достаю запасной комплект белья, надеваю хирургическую форму.

Звоню Андрею. Голос получается металлическим, лишённым чего-либо человеческого.

– Приезжай в мой кабинет. Сейчас. Он был здесь.

Пауза. Я слышу его учащённое дыхание в трубке.

– Марго, ты в порядке? Что он сделал?

– Сделай так, чтобы этого не было! – вырывается у меня, и это уже не приказ, а хриплая мольба. Вешаю трубку.

Евсонов приезжает через семь минут. Врывается, распахнув дверь. Лицо бледное, глаза дикие. Он шагает ко мне, тянется обнять, прижать, защитить.

– Марго, боже…

Я отскакиваю, как от огня. От его жалости меня сейчас вырвет.

– Не трогай меня! – режу словами, словно скальпелем. – Мне не нужна нянька! Мне нужен мужчина, который не допустит, чтобы другой так со мной обращался! Ты что, вообще на это не способен?! Или твоя любовь только на словах и в безопасной постели?!

Его лицо меняется на глазах. Паника, обида – всё это исчезает. Остаётся пустота, а потом медленное страшное осознание.

Андрей смотрит на меня, потом на разгром в кабинете, затем снова на моё лицо, и в его глазах зажигается холодный огонь, которого раньше не было.

Глядя в эти холодные глаза, я срываю с себя одежду. Стою перед своим прокурором обнажённая, в синяках от чужих пальцев.

– Посмотри. Посмотри, что он хотел отнять. И запомни: это твоё. Но только если ты сможешь это удержать. Докажи это сейчас. Не как любовник. Как хозяин. Заставь меня забыть его.

Андрей молчит секунду, две. Потом медленно, не отводя глаз, начинает раздеваться. Не спеша.

Сбрасывает пиджак, рубашку, расстегивает ремень. Он не похож на того Андрея, которого я знаю. Это кто-то другой. С холодными глазами.

– Хозяин? – его голос тихий, беззвучный. – Хорошо. Тогда забудь про приказы. Ты больше не командуешь парадом, Марго. Ты – поле боя.

Евсонов не бросается на меня. Подходит медленно, и когда я инстинктивно замахиваюсь… не для вида, а по-настоящему, чтобы зарядить сочную пощечину… он ловит мою руку в воздухе. Его пальцы смыкаются на запястье не больно, но абсолютно неоспоримо. Как тиски.

– Первое правило, – его губы касаются моего уха, дыхание горячее. – Ты не бьёшь того, кому сдаёшься.

Он с силой разворачивает меня и прижимает животом к полированной поверхности стола. Дерево холодит кожу. Пытаюсь вывернуться, упираюсь, но его тело твердое и тяжелое. Одной рукой Андрей захватывает оба моих запястья, фиксируя за моей спиной. Другой он разводит мои бёдра грубо, без прелюдий.

– Второе правило, – он входит в меня резко, глубоко, до самого предела, заставляя всё моё тело содрогнуться от неожиданного взрыва удовольствия. – Ты не командуешь процессом. Ты подчиняешься.

Это не секс. Это подавление. Андрей двигается не для удовольствия, а для утверждения власти. Глубоко, методично, с чудовищной выносливостью. Каждый толчок – это удар по моей воле, по моему контролю.

Я пытаюсь сопротивляться, сжать мышцы, выгнуться, но он пресекает каждую попытку превосходящей силой.

Молчит, и от его молчания становится ещё страшнее. Слышен только скрип стола, шумное дыхание и влажные откровенные шлепки наших тел.

Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он делает. И ненавижу себя за то, что моё тело, предавая меня, начинает откликаться.

Тепло разливается там, где мы сливаемся, спазмы становятся приятными. Это позорно. Невыносимо! Я кусаю губу до крови, чтобы не издать ни звука.

– Смотри, – Евсонов хрипит мне на ухо, сжимая моё бедро так, что точно останется синяк. – Твоё тело уже моё. Оно слушается меня…

Что-то во мне ломается от этих слов. От осознания, что Андрей не играет в мою игру. Он переписал правила. Ярость иссякает, сменяясь чем-то вроде шока.

Я перестаю бороться. Расслабляюсь, и он, почувствовав это, меняет ритм. Становится ещё глубже, ещё активнее. Андрей добивает меня не силой, а выносливостью и этой чёрной бездонной уверенностью, которой я в нём никогда не видела.

Волна поднимается против моей воли. Сокрушительная, позорная, невыносимо сладкая. Я кончаю с глухим стоном, уткнувшись лицом в холодную поверхность стола, чувствуя, как содрогается мой прокурор, изливаясь в меня. Наступает тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Андрей отпускает мои запястья, медленно отстраняется. Я не двигаюсь, словно прилипнув к столу, разбитая и пустая. Слышу, как Евсонов одевается.

Потом его сильные, но уже не жесткие руки подхватывают меня, помогают встать. Ноги не держат. Андрей молча поднимает мою одежду с пола.

– Я удержал, – говорит тихо, глядя на меня в упор. Его глаза снова стали почти привычными, но в глубине осталась та новая холодная трещина. – Но я не хозяин. Я – твой. И это страшнее. Для нас обоих.

Андрей отворачивается и поднимает с пола мою форму. Действует методично, без суеты. Присев передо мной, помогает мне надеть белье. Он не задерживается на коже ни на секунду дольше необходимого.

Когда я пытаюсь сама натянуть штаны, руки отказываются слушаться. Дрожат, как в лихорадке. Андрей молча натягивает мне их до талии. Всё это без слов или взглядов. Как процедуру выполняет.

Сверху накидывает на меня свой пиджак, пахнущий им. Невольно вдыхаю чуть глубже, чем надо бы…

Евсонов поправляет на мне воротник своего пиджака.

– Всё. Идём.

Но я не могу идти. Ноги ватные, в коленях дрожь. Андрей видит это, разворачивается и просто берет меня на руки. Не сопротивляюсь. Обнимаю его, прижимаюсь лицом к его шее.

Прокурор несёт меня через пустые, ярко освещённые коридоры, мимо пустующих постов охраны. Его шаги твёрдые, ровные. Шаг за шагом. Как раненого бойца с поля боя. Туда, где нет ни победителей, ни побеждённых. Только тишина после боя.

Андрей усаживает меня в свою машину, пристёгивает ремень, будто я хрустальная. Садится за руль. Всю дорогу до моего дома мы не говорим ни слова.

В моей квартире он помогает мне дойти до кровати, наливает воды. Стоит в дверях спальни.

– Спи. Он больше не подойдёт к тебе.

– Останься, – не узнаю свой голос. Он тихий и чужой. Я прошу. Впервые.

Андрей кивает, снимает обувь и одежду, ложится рядом поверх одеяла, не прикасаясь. Я жду, что привычное напряжение, дрожь и ярость вернутся.

Но внутри тихо. Пусто. Как после сложнейшей операции, когда силы кончились, но работа сделана.

Закрываю глаза и проваливаюсь в чёрную бездонную яму. Впервые за много лет – без снов.