Читать книгу "Яркие люди Древней Руси"

Про жизнь Игоря Рюриковича (или Игоревича) мы знаем только из «Повести временных лет», что для беллетристической фантазии удобно, но для исторического знания, увы, недостаточно. Источники альтернативной информации очень скудны: византийские летописи и хроника Луитпранда Кремонского «Книга воздаяния», где живописно и с подробностями описана битва греков с русами. Там в V томе (раздел XV) есть одно из самых ранних упоминаний о новом народе – русских, как раз в связи с Игоревым нашествием: «В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют «русиос» [то есть «рыжие»]». Разницы между варягами и славянами хронист, разумеется, не проводит – для него они все «русы». Сравнительный анализ отечественных и византийских источников, описывающих поход Игоря, дан в работе Н. Полового «К вопросу о первом походе Игоря против Византии» (1961).

Мой Игорь мечтает, чтобы его считали каханом, потому что в ту эпоху к северу от Черного моря самыми могущественными государями были хазарские каханы. «Кахан» звучало пышнее, чем «князь» или «конунг» – и тех и других было много. Титул «великий князь», то есть князь над князьями, войдет в употребление лишь век спустя. В византийских документах киевских правителей называли то «каханами», то «архонтами». Второе титулование, с одной стороны, как бы «цивилизовало» вождя варваров, но с другой понижало его статус – архонты в Византии правили областями.

Остроумная Ольга

Княгиня Ольга

биографический очерк

Ольга, вдова убитого князя Игоря, – единственная женщина среди героев этой книги и вообще единственная по-настоящему выдающаяся женщина во всей древнерусской истории. Это неудивительно. Времена были жестко патриархальные, воинственные. Глава государства одновременно являлся главнокомандующим и во время сражений должен был подавать войску пример доблести. Удивительно, что в момент первого серьезного кризиса во главе государства оказалась женщина – и, не будучи богатырем или полководцем, благополучно справилась с очень тяжелой ситуацией.

Правительницей Ольга стала не только из-за малолетства наследника, но и – даже не «но и», а в первую очередь – из-за своих лидерских качеств, проявленных в обстановке всеобщей растерянности. Древний автор неполиткорректно пишет: «Телом жена сущи, мужеску мудрость имеюще». Следующая сопоставимая по значению историческая деятельница – другая вдова, великая княгиня московская София Витовтовна, – появится только пятьсот лет спустя, и она по всем показателям уступает Ольге.

Неудивительно, что Ольга оставила по себе столь яркое воспоминание. Этому в значительной степени способствовало и то, что Летопись и церковь всячески превозносили княгиню как первую среди русских правителей христианку. «Повесть временных лет», используя весьма сильную метафору, пишет, что Ольга среди «неверных человецех [язычников] светяшеся аки бисер [жемчуг] в кале» и отводит правительнице очень много места.

Правда, большинство сообщаемых сведений по-видимому (и даже наверняка) являются сказками. Перескажу эти легенды очень коротко, ибо они наверняка памятны читателю еще по школе.

Миф о том, как князь Игорь нашел себе невесту, изложен не в Летописи, лаконично (и неправильно) относящей брак к 903 году, а в «Житии», написанном много позднее и наверняка пересказывающим какие-то ранние источники. Девушка была «от языка варяжьска, от рода ни от княжьска, ни от велмож», Игорь встретился с нею случайно, на речной переправе, влюбился и взял в жены.

Знакомство Игоря с Ольгой. В. Сазонов

После этого имя Ольги в хронике не упоминается 42 года, вновь возникая лишь при описании убийства Игоря: «Ольга же бяше в Киеве с сыном своим детьском [малолетним] Святославом».

Древлянский князь Мал, чувствуя себя победителем, предложил Ольге стать ее мужем – то есть, отнесся к ней как к военному трофею.

Вдова приняла послов смиренно, сказала, что мужа ей уже не воскресить, и попросила древлян вернуться в ладью, на которой они приплыли. Киевляне понесли ладью на руках, с почетом – и кинули в яму, где послов заживо похоронили.

Ольга попросила Мала прислать другое посольство, из самых лучших («нарочитых») людей – и сожгла их в бане.

Потом отправилась к древлянам сама, якобы справить тризну по мужу, пригласила на пиршество местных жителей и «иссекоша» пять тысяч человек.

Казнь древлянских послов. Ф. Бруни

Но и этого свирепой вдове показалось мало. Она пришла с большим войском к древлянской столице Коростеню, взять его штурмом не смогла и пообещала уйти с миром, если ей с каждого двора доставят по три голубя и три воробья. Получив эту дань, коварная княгиня привязала птичкам к хвосту горящую паклю, они вернулись в свои дома и запалили весь город. Тогда киевляне без труда проникли за стены и устроили там резню.

Еще одна история, со вкусом поведанная Летописцем, описывает встречу Ольги с византийским императором, который, «видев ю добру сущю лицем и смыслену велми», немедленно предложил на ней жениться. Она поставила условие: пускай кесарь сам ее обратит в христианскую веру. Базилевс так и сделал, после чего княгиня ему сказала, что крестный на крестнице жениться не может. Расстроился тут император, что Ольга его обвела вокруг пальца, да делать нечего – отступился.

Летопись называет княгиню «остроумной» – не в современном значении этого слова (шутки с Ольгой были плохи), а отдавая дань ее сверхъестественно острому уму, по тогдашним понятиям, особенно поразительному в женщине.

Теперь попробуем восстановить, как прожила свою жизнь Ольга на самом деле.

Год ее рождения неизвестен даже приблизительно. Вероятно, в 945 году она была еще молода, если имела только одного сына, к тому же «детьского».

Имя Хельга (в византийской хронике она названа Эльгой) – варяжское, так что в этом «Житие», видимо, право. В окрестностях Пскова, откуда Ольга-Хельга была родом, судя по раскопкам, имелись и славянские, и варяжские поселения.

Расписанных в Летописи «древлянских казней», конечно, не было. Невозможно себе представить, чтобы древляне раз за разом наивно попадались в ловушку, присылая вместо убитых послов новых. Миф про горящих птиц совершенно фантастичен и к тому же в точности совпадает с аналогичной историей в исландском сборнике «Младшая Эдда». Вообще жестокая месть вдовы – один из распространенных сюжетов в скандинавских эпосах.

Но сватовство древлянского князя вполне могло иметь место в действительности. В раннюю эпоху, когда государство было еще не сложно организованной структурой, а воспринималось как личное владение государя, гибель последнего при отсутствии зрелого преемника часто приводила к распаду всего зыбкого объединения. И то, что Ольга каким-то образом – вероятно, жестоко – расквиталась с убийцами мужа, а также подавила древлянский мятеж, сомнений не вызывает. Карамзин пишет: «Истинное происшествие, отделенное от баснословных обстоятельств, состоит, кажется, единственно в том, что Ольга умертвила в Киеве послов древлянских, которые думали, может быть, оправдаться в убиении Игоря; оружием снова покорила сей народ, наказала виновных граждан Коростеня».

«Повесть» рассказывает, что Ольга возложила на древлян «дань тяжку», причем одну треть взяла в свою частную казну. Это значит, что в это время личный доход монарха и бюджет княжества уже существуют раздельно – государство развивается.

Про императора, который вслед за древлянским князем якобы сватался к Ольге, правда лишь то, что киевская княгиня, во-первых, действительно побывала в Константинополе и, во-вторых, приняла крещение.

Первый факт подтверждается византийским источником. Там подробно описано, как Константин Багрянородный принимал «архонтиссу Эльгу Росене».

Константин Багрянородный и его мать императрица Зоя на монете

Произошло это в 957 году (а не в 955, как сказано в «Повести»). Очень возможно, что Ольга стала христианкой именно тогда, зная, что к единоверцам великая империя относится гораздо лучше, чем к язычникам, – предоставляет им всяческие привилегии. Однако в целом визит, похоже, княгиню разочаровал и раздосадовал. В Летописи сказано (и это похоже на реальное событие), что после возвращения в Киев княгиня не слишком любезно обошлась с приехавшими к ней византийскими послами, помянув обиду: в Константинополе ее слишком долго протомили в ожидании аудиенции. Вероятно, унизительно малыми показались ей и полученные там дары. Из византийского документа мы знаем, что в общей сложности княгиня получила от цесаря 700 милиарисиев (серебряных монет) – для правительницы обширной страны ничтожная сумма. Вполне вероятно, что потому при Ольге и не состоялось крещение Руси – из-за несложившихся отношений с империей. В пользу такого предположения говорят и последующие события – война Ольгиного сына с греками. Известно также, уже из западноевропейских источников, что княгиня присматривалась к альтернативному, папскому изводу христианства и даже просила германского императора Оттона прислать в Киев германского епископа. Похоже, Ольга всерьез подумывала обратить подданных в новую религию, но «Повесть» рассказывает, что ее подросший и возмужавший сын был решительно против.

Не совсем понятно, с какого точно времени Ольга начала делить власть со Святославом. Возникает ощущение, что сферы деятельности разграничились естественным образом: Святослава интересовала только война, и он вечно пропадал в длительных походах, а его мать оставалась в Киеве «на хозяйстве», с которым вполне успешно справлялась.

Но на исходе лет Ольга вновь, как во времена древлянского кризиса, продемонстрировала, что она способна управлять княжеством и в военную годину.

В 968 году печенеги, уже полвека жившие в низовьях Днепра, осадили Киев, воспользовавшись тем, что Святослав опять увел дружину в дальние края.

Ольга с внуками «затворися» в городе и сумела отбиться собственными силами, как обычно, прибегнув к «остроумию». (Небольшой отряд воеводы Претича, находившийся вне Киева, прикинулся авангардом всего Святославова войска, и печенеги отступили.)

Год спустя, когда Святослав готовился отправиться в новый поход, тяжело больная Ольга попросила сына дождаться ее кончины: «Погреб мя, иди аможе хощеши» («Схоронив меня, иди куда хочешь»). Из «Повести» можно понять, что княгиня относилась к военным предприятиям Святослава с осуждением.

Три дня спустя, 11 июля 969 года, она скончалась, полновластным государем стал Святослав, и на Руси наступили беспокойные времена.

Гегемон и Архонтисса

рассказ

Девятого сентября, в среду, был назначен средний прием с пиршеством второго разряда и зрелищами третьего разряда для Эльги, архонтиссы северного заэвксинского края, именуемого «Росия».

По сему поводу паракимомен Василейос явился к базилевсу с почтительнейшими разъяснениями. Почтительнейшим, впрочем, был только витиеватый стиль изложения – на самом деле это был инструктаж. Император внимательно и напряженно, будто старательный, но не очень смышленный ученик, слушал своего главного министра и шурина – Василейос приходился сводным братом августе Елене. Они-то, Елена с Василейосом, и правили державой, Константинос Багрянородный только царствовал.

Пока паракимомен говорил про политику, было скучно.

– Все люди, достойные твоего августейшего внимания, гегемон, делятся на две категории: они являются или проблемой, или полезным орудием. Государственная мудрость состоит в том, чтобы первых превратить во вторых, а если это никак невозможно, то устранить их со своего пути.

Голос многоумного паракимомена был высок и пискляв. Василейоса, как и его брата Феофилакта, в раннем детстве оскопили по велению их отца, прежнего базилевса Романа Первого. Император очень любил всех своих сыновей – как законных, так и незаконных. Решение было на пользу и тем, и другим. Евнух не может мечтать о престоле. Это хорошо для царевичей – они не будут опасаться сводных братьев, а еще лучше для самих оскопленных, им тоже ничто не угрожает. Феофилакта покойный цесарь сделал патриархом, Василейоса – министром.

Ум паракимомена, не отравленный эросом, был быстр, остр и блестящ, как стальной стилет.

– Так же, гегемон, мы поступим и с княгиней росов, – продолжил министр, стараясь говорить медленней – знал, что август соображает небыстро. – Сейчас она для нас – проблема. Согласно договору, заключенному с ее мужем тринадцать лет назад, росы должны предоставлять твоему величеству войско, когда тебе будет угодно этого пожелать. Мы несколько раз требовали у них подмоги против арабов, но ни разу ее не получили. Чтобы подействовать на Киав, мы перестали пускать в Борисфен купеческие караваны, но…

Константинос беспокойно задвигался, и паракимомен счел нужным пояснить:

– Ты помнишь, великий, что Киав – это город, А Борисфен – это река, по которой товары следуют от нас на север и обратно…

– Я знаю, что такое Борисфен! – обиделся базилевс. – Просто забыл, что такое «Киав».

– Это центральный пункт всего северного торгового маршрута. Из Киава архонтисса Эльга, по-славянски Ольга, и управляет своим обширным, но малонаселенным краем.

– А что, росами, как древними амазонками, правят женщины? – заинтересовался цесарь.

– Нет, росами правят мужчины, но их князь Святослав пока еще юноша. После смерти отца, убитого мятежниками, власть находится в руках Эльги. Она подавила бунт, жестоко покарала тех, кто умертвил ее мужа, и уже двенадцать лет владычествует над Росией. Я разговаривал с архонтиссой. Это очень упрямая особа, нам будет непросто сделать так, чтобы она стала из проблемы орудием.

– Ты разговаривал с ней? Эльга знает греческий? Хороша ли она собой? Сколько ей лет?

– Отвечаю по порядку. Я говорил с Эльгой на ее языке. Ты ведь помнишь, гегемон, моя мать была славянка.

– Ах да, – кивнул Константинос. – Я ее не застал. Когда твою мать отравила соперница, я был еще ребенком. Но я хорошо помню, как отравительницу бросили в яму со змеями, чтоб она тоже попробовала яду. Ужасное зрелище!

На пухлом лице евнуха не отразилось никаких чувств. Он продолжил, словно его и не перебивали:

– Сказать, хороша ли Эльга собой, я не берусь. Я не могу отличить красивую женщину от некрасивой, мне это все равно. А что до возраста, то ей, я полагаю, лет сорок или, может быть, чуть меньше.

– Значит, старая, – вздохнул базилевс. – Продолжай. Ты говорил про орудие. Для чего нам нужна правительница росов?

– Чтобы прислала войско против арабов, – терпеливо повторил министр. – И еще нужно добиться, чтобы она приняла христианство и крестила росов.

– Это правильно. Спасти души целого народа – дело великое.

– Нас интересуют не души. Нам нужно посадить в Киав своего епископа. Чтобы держать росов под контролем. Хорошего кандидата я уже подобрал. Вот две цели, которые мы должны достичь: получить от Эльги воинов и заставить ее принять Христа. Тогда она станет нам полезна.

– А если не получится?

– В этом случае, вручив прощальные дары и угостив ее дорожной чашей, мы подмешаем в вино критское зелье, от которого Эльга заболеет и через месяц умрет. Архонтом росов станет ее сын, и мы посмотрим, не получится ли сделать орудием его. Это и есть политика, гегемон. Но тебе незачем утруждать твой драгоценный разум подробностями. Все переговоры буду вести я.

– А что требуется от меня?

– Быть собою, только и всего. Сиятельным автократором, Константином Багрянородным. Ты должен явить себя во всем великолепии, чтобы Эльга почувствовала себя букашкой перед твоим сиянием и величием Византии.

Базилевс оживился. Беседа наконец повернула в интересную сторону.

– Для того я и разработал прекрасный церемониал, равного которому не бывало прежде! Минувшей ночью на меня снизошло вдохновение, и я внес в распорядок некоторые важные усовершенствования. Хочу спросить твое мнение. Во-первых, что если провести твою архонтиссу более длинным путем, через Анадендрарий и Триклин Кандидатов, где недавно вызолотили колонны? Во-вторых, не спрятать ли трубачей, которые играют «Славься!», когда я пью заздравный кубок, позади шелкового занавеса? Тогда музыка зазвучит внезапно, будто ниоткуда? В-третьих…

Паракимомен слушал почтительно, всё одобрял, приходил в восхищение, время от времени поглядывая на часомерную клепсидру, ритмично ронявшую золотые капли в чашу.

– Я боюсь только одного, – озабоченно вздохнул император. – Не испортит ли дикарка красоту церемониала какой-нибудь неприличной выходкой? Помнишь, как посол пачинакитов отказался идти через Коридор Золотой Руки, потому что там на полу мозаика с головой змеевласой Медузы, а она похожа на их богиню смерти? Весь ритуал расстроился, красота разрушилась, и я потом целую неделю был безутешен.

– Архонтисса росов тоже боится – ударить лицом в грязь. Она попросила заранее ознакомить ее с порядком церемонии. Но возникла сложность. Эльга сказала, что она сама автократорша и ей невместно выслушивать поучения от какой-нибудь придворной «челядинки», она согласна внимать только наставлениям императрицы Елены. Когда я ответил, что это невозможно и неслыханно, она стала требовать хотя бы младшую императрицу – и не уступает. Как быть?

Константинос подумал.

– Старшая августа, конечно, учительницей для варварки быть не может, однако в отношении младшей августы кодекс менее строг. Пожалуй, это неплохая идея. К тому же, честно говоря, Феофано знает тонкости ритуала лучше, чем моя супруга. Я сам всему учил девочку, когда она готовилась к свадьбе с сыном. Превосходная была ученица!

Он улыбнулся, с удовольствием вспоминая те уроки. Прелестница внимала поучениям с таким живым вниманием! А с каким обожанием смотрела она на будущего тестя! Ее успехи в учебе были поразительны. Величественные манеры, изящество движений, интонации, обороты речи – она всё схватывала на лету. Константинос чувствовал себя скульптором Пигмалионом, под резцом которого вульгарный кусок камня превращается в живое чудо.

Мысль о предстоящей беседе с Феофано сама по себе была приятна. Милое, нежное, очаровательное существо! Когда сын объявил, что намерен жениться на гетере и, если ему откажут, наложит на себя руки, все пришли в ужас, и Константинос – первый. Но стоило ему встретиться с чаровницей, посмотреть в ее лучистые глаза, услышать хрустальный голосок, и он сказал себе: устыдись, ведь Христос не побрезговал Магдалиной.

– Да, пришли ко мне невестку. Я объясню ей про нововведения и дам все нужные указания.

* * *

В день аудиенции придворные курьеры поминутно докладывали базилевсу о том, как торжественная процессия продвигается через обширный дворцовый комплекс. Путь был извилист и небыстр. Эльге и ее свите предстояло сорок минут петлять по площадям, дворам, чертогам и галереям, прежде чем она предстанет перед великим цесарем.

Через оконце вестиария, будучи облачаем в парчовую мантию и драгоценный пояс-лорум, Константинос посмотрел, как у колонны Юстиниана маленькую фигурку под руки сводят с парадной колесницы, как выстраивается шествие: впереди архонтисса (на голове сверкают золотые искорки – то ли венец, то ли обруч), за нею чинной группой знатные росианки (это у росов так принято – их дело), потом, темным прямоугольником, мужи.

Вот произнес свое приветствие логофет. Медленно, торжественно повел процессию меж двух шеренг златолатных богатырей-дорифоров. Было видно, что архонтисса ступает чинно, смотрит только перед собой, но ее люди идут гурьбой, вертят головами во все стороны, а некоторые, заглядевшись на чудеса, даже спотыкаются. Знайте величие империи!

– Проследовали мимо ипподрома, повернули в Большой Триклиний… Идут Термами Зевксиппа… Миновали Дельфакс… Входят в Оноподий, – докладывали гонцы.

Прием должен был состояться в Юстиниановом триклине. Там на украшенном порфирными тканями помосте стояли троны для старшего императора и старшей императрицы, золотые кресла для молодого цесаря Романа Второго и его супруги, меньшой августы Феофано.

В назначенный момент снизу, из подвала, сам собой, как по волшебству, поднимется еще один помост – на нем стол с яствами и серебряное кресло для гостьи. Это механическое чудо всякий раз повергает чужеземцев в трепет.

Расселись. Угловатое лицо Елены, сидевшей справа от мужа, сделалось недовольным. Императрица, в отличие от супруга, на официальных церемониях всегда томилась. Ее быстрый ум не выносил рутины. Будь Константинос в юности волен выбирать себе спутницу сам, как его счастливец-сын, он никогда не взял бы такую жену: не ласкающую взор, не ценящую красоту, не пытающуюся усладить. Выбрал бы кого-нибудь вроде Феофано. Но старшим императором тогда был отец Елены. Он приговорил: «Ты женишься на моей дочери, а главным министром будет мой сын Василейос». Перечить было немыслимо. Ну да ничего, Бог в великой мудрости Своей устроил всё к лучшему. Константинос занимался только материями интересными и красивыми, оставляя супруге и шурину заботы скучные и некрасивые.

Княгиню росов базилевс рассмотрел так, как умел только он один – долго отрабатывал это искусство: через полуопущенные в величавой задумчивости ресницы. Со стороны казалось, что цесарь отрешен от бренности, не удостаивает никого августейшим вниманием.

Для своего немолодого возраста Эльга выглядела свежей, но внешность имела весьма неотесанную. Загорелая, как у простолюдинки, кожа явно не ведала пудр и втираний, светлые глаза смотрели с грубой прямотой, лоб рассекала сверху вниз неженственная морщина. Одежда примитивная, украшения неизысканные, в Византии такие постеснялась бы носить даже придворная дама самого низкого ранга. Хороша была только накидка из серебристого соболя. Этот мех в Константинополе могли позволить себе очень немногие, он продавался на вес – за один солид серебристого соболя десять солидов золота.

Когда дикарка вместо того, чтобы смиренно потупиться, стала бесцеремонно пялиться на царственное семейство, Константиноса охватило недоброе предчувствие.

– Разве ты ей не разъяснила, как вести себя перед базилевсом? – прошептал он, не поворачивая головы к невестке и не шевеля губами – еще одно августейшее умение.

Феофано, неподвижная, как мраморное изваяние, так же незаметно глазу прошелестела:

– Разъяснила, и она всё исполняла по этикету. Наверное, забыла от волнения.

Но вот наступил момент проскинесиса – простирания ниц, и тут случился инцидент.

По знаку логофета, опустившего длань, все росы пали перед базилевсом, но Эльга осталась стоять и лишь слегка наклонила голову, будто приветствовала равного!

Скандализованный, Константинос заморгал. Невестка прошептала:

– Клянусь, я ее учила! Мы простирались вместе!

И не похоже было, что киавская архонтисса растерялась в присутствии великого автократора. Голубые глаза смотрели спокойно, даже дерзко.

Император растерялся. Что делать? Подняться и в гневе уйти? Но политика! Но приготовления! Но скандал! Что скажет Василейос?

После краткого колебания базилевс чуть раздвинул губы в снисходительно-презрительной улыбке. Она предназначалась придворным и означала: варвары есть варвары, какой с них спрос?

Решил, что в отместку справится только о здоровье гостьи, а о том, как прошло путешествие, осведомляться не станет. И шепнет трапезиту, чтобы не подавали десерта. Это и будет знаком высочайшего неудовольствия, который отметят в записях хронисты и о котором сообщат своим государям иноземные представители.

Виночерпий наполнил янтарную чашу, с поклоном передал младшей императрице. Она, склонив чело, трижды повернула кубок, торжественно передала его молодому цесарю, тот слегка пригубил вино и лишь потом поднес его отцу. Всё это напоминало изысканный балет.

Произнеся лишь половину положенной формулы – про здоровье, да еще сделав многозначительную паузу (по приемной зале прокатился шепот), Константинос выпил вино до последней капли. Он всегда осушал чашу до дна. Оставлять недопитое – скверная примета, да и вино было отменное.

Чтобы не было слышно неподобающего бульканья, трубы за шторой громко заиграли «Славься!». Некоторые из росов от неожиданности вздрогнули – базилевс заметил это, подглядывая поверх края кубка, и улыбнулся.

Ударил гонг.

Варвары ахнули: в полу вдруг открылось прямоугольное отверстие. Из дыры поднялся великолепно накрытый стол. Кушанья были разложены на золотых блюдах. Стул был хоть и серебряный, но тончайшей работы.

Эльга уселась, не дожидаясь приглашения, и цесаря это опять рассердило, но как-то вяло. Вино шумело в голове, она кружилась, веки сделались тяжелыми.

Музыка поиграла еще с минуту и утихла. Теперь император должен был милостиво махнуть десницей, и слуги стали бы накладывать в тарелки первую закуску – вымоченные в старом вине петушиные гребешки.

Но государь сидел неподвижно, опустив голову. Шли секунды, а ничего не происходило.

Императрица скосилась влево. Глаза ее венценосного супруга были закрыты.

В мертвенной тишине раздался невероятный звук – базилевс всхрапнул. И еще раз. А потом и в третий.

Такого никогда прежде не случалось, и как вести себя в подобной ситуации, церемониал не указывал.

Толкнуть автократора локтем при всех было немыслимо.

Елена сказала придворному толмачу, стоявшему за спиной у архонтиссы:

– Переведи, что государю нездоровится. Прием переносится на другой день.

Но прежде, чем чиновник открыл рот, заговорила Эльга.

С акцентом, но на совершенно правильном греческом она сказала:

– У Платона в трактате «Политейя» написано: «Идеальное государство – то, что благополучно существует и при спящем государе».

Императрица нецарственно вытаращила на нее глаза – как Валаам на отверзшую уста ослицу.

* * *

Когда цесарь захрапел, княгиня Ольга не удивилась. С самого начала аудиенции она внимательно смотрела не на румяного бородача с завитыми кудряшками, восседавшего на главном троне, а на женщин – пожилую и молодую, причем на вторую больше, чем на первую. Поэтому заметила, как, принимая от виночерпия чашу, младшая императрица задержала над краем палец с большим рубином. В перстне наверняка сонный порошок.

Свой человек в Царьграде, Деметриос, рассказывал, что Феофано слывет мастерицей по изготовлению разных хитрых снадобий. Цесарского сына Феофано будто бы приворожила тем, что натерла свое женское место порошком магического гриба, насылающего чудесные видения, и после этого Роман не желал иметь дело с другими гетерами. Может, то была сказка – про Ольгу тоже выдумывали много небылиц, и она это поощряла, – однако в снадобьях юница толк несомненно знала и руки имела преловкие. Однажды, когда ей захочется стать старшей императрицей, она может точно так же подсыпать свекру что-нибудь иное. Ладно, то дела греческие.

После долгих и трудных переговоров с главным византийским боярином Василием, поняв, что добиться нужного не получается, Ольга стала советоваться с Деметриосом.

Он сказал:

– С паракимоменом у тебя ничего не выйдет. Он гордится своим прозвищем Василейос Железный. Как многие средь нас, евнухов, он желает быть тверже самого твердого мужчины и никогда не идет на уступки. Нужно вести переговоры без него.

– С кем? С базилевсом?

– Нет, с базилиссой Еленой. Но трудность в том, что придворный церемониал очень строг. Встретиться с августой так, чтобы рядом не было ее брата-министра, можно только за августейшей трапезой. Однако в присутствии супруга Елена не скажет ни слова – этикет воспрещает.

Деметриос почесал свою многоумную плешивую голову.

– Попробуй сделать вот что…

Выслушав совет, Ольга спросила:

– Ну хорошо, дозволят мне встретиться с младшей базилиссой Теофанией, а что мне от нее проку?

Деметриос объяснил.

К блудне, которой хватило ловкости окрутить цесарского сына, княгиня сначала хорошенько присмотрелась. Девка была ласковая, медовая, чисто голубица, но белые зубы острые, алые уста жадные, черные глаза шустрые – и всё постреливали на Ольгины соболя. Не сразу, а добрый час спустя, вдоволь накланявшись и напростиравшись, Ольга через переводчика, того же Деметриоса, завела осторожный разговор – как бы устроить так, чтобы повидаться с августой Еленой без ее брата.

Теофания-Феофано сказала то же, что Деметриос: повидаться-то можно – на пиру, да только в присутствии мужа свекровь рта не раскроет. Не положено.

– Неужто совсем невозможно? – спросила Ольга, поглаживая свою соболью столу. Серебристый зверек водился только в дальних северных лесах, княгиня получала его в дань от вятичей.

Блудня тоже потрогала переливчатый мех. Запросила сорок шкурок. Сошлись на двадцати.

* * *

Теофания кинула на княгиню взгляд из-под длинных ресниц. Та коснулась собольей накидки, слегка кивнула: уговор есть уговор, но смотрела теперь лишь на старшую августу.

Что там понаписано, в Платоновом трактате, Ольга помнила смутно и про спящего государя придумала только сейчас, но Елена вряд ли книгочея, у византийских женщин ученость не в обычае. Надо было с первых же слов заинтересовать собой старшую императрицу, и это получилось.

– Не удивляйся, деспина, – продолжила Ольга, назвав цесарицу титулом, принятым у греков. – Я выучила ваш язык и грамоту в Киеве.

– Ты из ученой семьи? Я и не знала, что в Росии есть книжники.

Первая задача была достигнута. Разговор завязался.

– Нет, я дочь простого пахаря.

На самом деле Ольгин отец был варяг и воин, который скорее закололся бы своим мечом, чем прикоснулся бы к сохе, но армянским крестьянином был отец императрицы, покойный базилевс Роман Первый. Престола он добился хитростью, доблестью и жестокостью. Человек, обладающий тремя этими качествами, да если ему сопутствует удача, способен подняться на самую высокую гору.

Елена взглянула на собеседницу с еще большим любопытством.

– Как же ты стала княгиней?

– В юности у меня были крепкие руки. Я помогала своей семье, работала лодочницей на речной переправе. Однажды я перевезла с берега на берег путешественника в плаще на алой подкладке. Я знать не знала, что это одежда княжеская, называется «корзно» и что я везу наследника престола. Мы разговорились, он не пожелал выходить из лодки, и я тоже не хотела, чтобы красивый юноша ушел…

Эту сказку Ольга в свое время придумала для маленького сына, когда Святослав подрос и стал интересоваться покойным отцом.

На самом деле за Игоря Киевского ее выдали против воли. Собрали в Плесковский детинец на смотрины местных девок из варяжских селений: златокосых, статных, широкобедрых и чтоб непременно звали Хельгой. Жрец-годи отбраковал тех, кто заражен злым духом или распечатан. Осталось восемь. Поставили перед крыльцом в ряд. Вышел рыжий, дерганый мужичонка в алом плаще (вот единственное, что было правдой), уставился часто мигающими глазками. Другие девки умильно заулыбались, одна Ольга насупила брови и сжала губы. Дура была, не знала людей. За суровость Игорь ее и выбрал. Сказал: «Вот эта одна на княгиню похожа, остальных гнать».