Текст книги "Комонс"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komons-210715.jpg)
Автор книги: Борис Батыршин
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Борис Батыршин
Комонс
Фантастический роман
С грязной ложкою в кармане,
С лысым кактусом в руке,
Я иду пугать бабайку,
Что живет на чердаке.
Автор неизвестен
Пролог
Сентябрь, 202… г.
Где-то в России
Картинка на огромном настенном мониторе больше всего напоминала кадры из старого, девяностых годов, фильма или видеоигры. Синие на траурно-чёрном фоне контуры континентов, развёрнутые в меркаторской проекции, и связывающие их зелёные дугообразные треки, вырастающие из основной плоскости, практически из одной точки. Судя по конфигурации рек и морских побережий, а так же по буквенно-цифровым обозначениям возле пусковых позиций и отметок целей – где-то в районе республики Марий-Эл.
Три линии мигают, постепенно удлиняясь. Ещё три оборвались пульсирующими красными крестиками вблизи высшей точки изгиба. И лишь одна упёрлась в чужой континент и расползается багровой кляксой.
– Четырнадцатая гвардейская ракетная дивизия отстрелялась. – негромко произнёс стоящий за креслом офицер. – Семь пусков, по запросу американцев: Невада, Западное побережье. И ещё два по Мексике.
Генерал обернулся – полковник, на петлицах перекрещенные меч и стрелы под круглым щитом.
– Йошкаролинцы?
Кивок.
– И как результаты?
Ненужный вопрос: всё было видно и без пояснений. Которые, впрочем, последовали незамедлительно.
– Из семи боеголовок, дошёл единственный планирующий блок. – с готовностью отрапортовал РВСН-щик. Видно было, что он рад возможности делать хоть что-то, пусть даже давать никому, в сущности, не нужные пояснения. Что угодно – лишь бы не стоять и не смотреть молча в монитор, бесстрастно транслирующий конец света.
– Цель – Вегас. Ещё три перехвачены и сбиты. Два в данный момент снижаются и маневрируют в плотных слоях.
– Куда они идут?
Как будто бледное продолжение ярко-зелёных дуг не указывает на это яснее ясного…
– Мексиканский Экатепек-де-Морелос и Лос-Анджелес. Но вероятность успеха крайне мала особо – по ним уже трижды стреляли, и с лодок, и «Буревестниками». Сами американцы тоже пробовали. Те всё перехватывают.
Словно услышав его, два трека замигали и на конце у них вспыхнули красные крестики. Секунду спустя та же участь постигла и последний, седьмой.
– Один к шести – неплохой результат. – помолчав, оценил генерал. Следовало хотя бы попытаться добавить подчинённым оптимизма. Не получилось. Впрочем, он особо и не рассчитывал, и это было заметно по тяжёлым морщинам в уголках глаз, где притаились неимоверная усталость и глухая безнадёга.
– Больше наши американцам помочь ничем не смогут. – глухо ответил полковник. – Ни им, ни китайцам, никому. И так уже доскребли по сусекам последние «Ярсы» с «Тополями», остались только старые, шахтные…
Генерал согласно опустил подбородок.
– Да. ПЛАРБы уже отстрелялись и вернулись в базы, а новых «пасхальных яичек» для них нет. «Посейдоны» тоже всё, как и «Буревестники». Стратеги из Энгельса могут теперь достать разве что, цели в Северном Китае – но сколько их осталось, стратегов-то… Да и проку от этого немного: те уже прорвались в Бессарабии, да и в Забайкалье их сдерживают только огромные расстояния да крайне низкая плотность населения. Есть, правда, ещё тактические ядерные заряды, но надолго ли их хватит? Ещё месяц, максимум два – и всё, конец. Аллес.
И снова никто из присутствующих спросил кто это – те. За прошедший год у всех жителей планеты это местоимение – с учётом местной лингвистики, разумеется – приобрело вполне отчётливый, пугающий смысл.
Подумать только, а ведь совсем недавно люди были уверены, что 2020-й – худший год в истории…
Те. Именно так – «те». Которые нас сейчас… нет, не убивают – с этим мы и сами неплохо справляемся. Надевают. Как надевает человек новый костюм взамен истрёпанной одежды. Но чем, скажите на милость, это отличается от убийства – для самих людей?
– Ещё два месяца – и всё. – медленно повторил генерал, и стоящие рядом увидели, как с виска ползёт крупная капля пота. Порученец, высокий, щеголеватый (даже сейчас щеголеватый!) лейтенант, дёрнулся было, к карману, за носовым платком, но рука замерла на полпути.
– Два месяца – но это только в том случае, товарищи, если мы с вами сегодня не сработаем, как надо. – произнёс генерал и смахнул капельку большим пальцем. – Серёжа, где он там? Ждёт?
Лейтенант заметил, как скривился РВСНщик, услышав ещё одно многозначительное местоимение.
– Разумеется, товарищ генерал. – бодро отозвался он. – Прикажете пригласить?
– Зови. Время вышло.
Часть первая
Игра в четыре руки
Понедельник
4 сентября, 1978 г.
Дворец спорта «Динамо»
Вторая половина дня
Тренера звали Василий Петрович – между собой ребята именовали его «Васич». Долговязый, поджарый, как большинство спортсменов-фехтовальщиков. Ближе к концу занятий, когда подходило время учебных боёв (ребята ждали этого с первых минут тренировки и гадали, кому из них выпадет удача) – Васич сначала наблюдал за схватками, а потом в какой-то момент отодвигал одного из участников в сторону, брал эспадрон, надевал маску и… начиналось.
Он был практически неуязвим, и лишь изредка нарочно придерживал клинок на отбое, чтобы правильный удар оппонента мог достичь цели. А уж если кому-то удавалось его зацепить – это было событие, которое долго потом обсуждали и в раздевалке, и в вестибюле, возле автоматов с газировкой, и по дороге к метро. Но случалось это нечасто и, как правило, с одними и теми же – ну понятно, Васич встаёт на дорожку только с самыми перспективными учениками… С остальными же ограничивается советами и комментариями, порой – весьма язвительными. Как, например, с Женькой Абашиным, не входившим не то что в пятёрку лучших в группе, а наоборот, уверенно прописавшимся ближе к концу списка.
Ну не его это, не его… как выяснилось. А ведь так хотелось! Женька даже уговорил записаться в секцию своего одноклассника, длинного, нескладного Серёжку Астахова, Аста. Было это в самом начале прошлого учебного года, и с тех пор друзья два раза в неделю посещали занятия в спортивном комплексе на метро «Динамо», куда от их родного Речного Вокзала каких-то пять остановок.
Как раз сейчас Аст на дорожке с худым, длинноногим и длинноруким (настоящий фехтовальщик!) Гариком. Оба, будто связанные верёвочками, перемещаются туда-сюда по нарисованной на полу зала дорожке и обмениваются заученными ударами: батман из третьей позиции, удар в маску, отбой маску, отбой в «пятёрку», ответ в открывшийся бок. Аст только этого и ждал (а кто бы на его месте не ждал?) – поспешно пятится, и кончик клинка едва не задевает край свисающей до колен защитной куртки, старой и замызганной. Повеселевший Гарик делает шаг вперёд и снова старательно выполняет батман, готовя новую атаку, точную копию предыдущей.
Что ж, всё правильно. Так их учили.
…но как же хочется выйти самому на «дорожку», позвенеть весёлыми, пружинно-гибкими клинками! И путь заранее ясен исход, пусть он заведомо не удостоится ничего, кроме скептической усмешки Васича – зато в руках будет рукоять сабли, а впереди, в мелкой сетке маски – не опостылевший манекен, а реальный, живой противник.
Свисток, бойцы замерли, вскинув оружие в финальном салюте. Так тоже учили.
– Недурно, Астахов, Голиков. Серёжа, быстрее наноси удар после батмана – противник успевает среагировать, отрабатывай. Садитесь пока…
Васич Задумчиво оглядел скамейку, на которой дожидались своей очереди остальные.
– Теперь Дашьян и… пожалуй, Абашин.
Женька в первый момент не поверил своему счастью. А поверив – вскочил, зацепив ступнёй за ножку длинной гимнастической скамьи.
– Ну-ну, полегче, а то ноги тут переломаешь. – пробурчал Васич. – На дорожку, приветствие… к бою! Абашин, тебя это что, не касается?
Женька поспешно опустил маску, и Васич не успел разглядеть, как счастливая улыбка вдруг, в самый последний момент, когда лицо мальчика уже скрывалось за мятой проволочной сеткой, вдруг сменилась гримасой недоумения.
Бамм!
Хлёсткий удар сверху по голове – звонко, обидно, но совершенно нечувствительно. Свисток за спиной и недовольный молодой голос.
– Стоп! Абашин, не спи, замёрзнешь!
Абашин – это я. Абашин, Евгений Борисович, 1963-го года рождения, образование высшее, москвич, самозанятый… а что это за проволочная хрень у меня перед носом?
– Разошлись, в позицию… начали!
Опять свисток. Короткий, требовательный. Ноги мои сами собой, без малейшего моего участия делают несколько шагов назад, задняя, левая, цепляет за что-то и я с грохотом лечу на пол. Коричневый, покрытый масляной краской пол, на котором проведены две широкие белые линии, ограничивающие длинную, шага три в ширину, полосу.
Снова свисток, невнятное ругательство – никаких матов, что характерно…
– Да чтоб тебя… Абашин! Что ты тут растопырился по-крабьи? А ну вставай, и маску надень. Ещё одна такая выходка – отправишься на скамейку!
Маска? Точно, фехтовальная маска… облезлая, мятая, со стёганым горжетом из грубого светло-бурого брезента. И мои руки, подхватившие с пола этот аксессуар – подростковые, почти без волос и привычных шрамов.
…я что, сплю?..
– В позицию! Ан гард!
Противник – пацан лет пятнадцати. Точнее не определить – его лицо, как и моё, скрыто фехтовальной маской. Стоит в заученной стойке, сабля в четвёртой позиции. Всё, как в учебнике: рука, согнутая в локте, поднята вперед, кисть на высоте пояса, кончик клинка в линии левого глаза, лезвие направлено влево-вперёд…
Пальцы мои явственно ощущают рукоять сабли сквозь тонкую кожу перчаток, но шевельнуть ими я не могу. Не могу – и всё! Могу только бессильно наблюдать, как парнишка напротив делает шаг вперёд, кистевым батманом отбрасывает в сторону мой клинок, и…
…вот уж хрен тебе!..
Клинок послушно отлетает – но не вбок, как рассчитывал противник, готовя академически правильный удар сверху по маске, а по дуге, вниз. Поворот на левом, отставленном назад, носке, передняя, правая нога уходит в выпаде влево-вперёд, далеко за белую ограничительную черту. Кисть переворачивается, взлетает вверх на прямом локте и – вжжжик! – клинок прочерчивает победную линию от колена визави, по криво свисающей стёганке, через грудь, звякает по подбородку маски и улетает вверх.
Туше!
Ноги тем временем сами выполняют следующее па: левая выполняет короткий шаг назад с поворотом, окончательно вынося меня за пределы дорожки, и сгибается в полу-приседе. Корпус пижонски отклонён назад, правая нога выставлена вперёд в почти танцевальной позиции – выпрямлена в колене, носок едва касается пола. Сабля – в вытянутой в струнку на уровне лица руке, клинок повёрнут плашмя и смотрит в спрятанные за сеткой глаза противника. Левая рука покинула положенное ей место на поясе и прикрывает грудь – согнута в локте, словно не чёрная мотоциклетная крага на ней, а толстенная дуэльная перчатка, которую и кирасирским палашом не прорубишь, не то, что тростинкой-эспадроном. Привет вам, маэстро Л'Абба, последний в знаменитой династии тулузских фехтмейстеров. Знаем ваш трактат, читали, ценим, пользуемся…
Свисток – длинный, вкручивающийся саморезом в барабанные перепонки.
– Стоп! Разошлись! Абашин, немедленно вернись на дорожку!
И, гораздо тише:
– Это что сейчас было, а?
…какая ещё АББА? Шведский ансамбль, который «Мани-мани-мани» и «Мамма-мия»? Но тогда – при чём тут тулузский фехтмейстер? Что, вообще, за бред?..
Ноги внезапно сделались ватными, и Женька опустился на пол – не хватало ещё свалиться самым глупейшим образом! Маску он стянул и проложил рядом. Лоб весь в капельках пота, руки трясутся, голова идёт кругом.
«Сейчас Васич меня убьёт. А потом – выгонит из секции. Но за что? Это не я! Ноги и руки вдруг начали действовать сами по себе, а я даже понять не успел, что они вытворяют…»
– Тебе плохо, парень?
В голосе тренера сквозила самая настоящая тревога.
– Может, к врачу?
Женька встал, пошатнулся, поднял маску. Эспадрон он зажал под мышкой.
– Нет, спасибо, Васи… Василий Петрович. Голова закружилась, душно, наверное. Сейчас пройдёт.
Тренер шумно втянул носом воздух.
– Да, что-то надышали мы тут… Астахов! – скомандовал он. – Ну-ка, живо – открой окно, то, дальнее!
Долговязый Аст послушно метнулся в угол зала и заскрипел там оконной рамой.
– А ты, Абашин… – Васич ненадолго задумался. – Ступай-ка ты, пожалуй, домой. Или тебя лучше проводить? Вы с Астаховым, вроде, рядом живёте, верно?
Женька мотнул головой.
– Да, в соседних домах. Ничего, Василь Петрович, я сам. Посижу только немного в раздевалке и пойду.
– Ну, как хочешь… – неуверенно протянул тренер. И добавил, уже с воспитательными нотками в голосе: – А к твоему фокусу мы вернёмся в следующий раз. В кино подсмотрел, что ли?..
Женька ещё раз кивнул, поставил эспадрон в стойку и направился к выходу из зала, на ходу нащупывая за спиной тесёмки.
…а действительно – что это было?..
Сентябрьский денёк чудесен. Женька шагал к метро через жиденький сквер, разбитый перед стадионом «Динамо» и едва сдерживался, чтобы не пуститься вприпрыжку. Несолидно – всё же, восьмой класс, не сопляк какой-нибудь мелкий… Солнце весело подмигивало из луж, оставшихся после утреннего дождика, листва, ещё не знавшая, что лето уже три дня, как закончилось, шелестело над головой, и лакированные листочки лип отбрасывали по сторонам едва уловимые солнечные зайчики. Голуби – здоровенные, жирные, совершенно ничего не боящиеся, – паслись на аллеях сквера, деловито разгоняя наглых воробьёв, претендующих на свою долю исклёванной до дыр горбушки. Благодать, да и только!
Радостную картину слегка омрачало происшествие на тренировке. С одной стороны, обошлось без выволочки от Васича, причём выволочки заслуженной. Ещё бы – сошёл с дорожки, финт какой-то отколол…
А с другой – в чём, собственно, было дело? Он помнил, в какой момент случилось помутнение: это когда он поднялся после падения, а Димон, его партнёр по тому бою, изготовился атаковать. И вот тут-то руки и ноги словно зажили какой-то своей, отдельной от него жизнью…
И, ладно бы, всё это осталось позади! Так ведь нет: несколько раз, уже на улице, он ловил себя на мелких странностях: то ноги несли совсем не туда, куда он собирался идти, то руки вдруг сами по себе пытались открыть свисающую с плеча школьную сумку – большую, плоскую, из синего кожзама, с белыми «Жигулями» и надписью «AutoExport». Последний писк школьной моды, между прочим, пол-лета у родителей выцыганивал…
– Бабай, погоди!
«Бабай» – это школьное прозвище. В третьем классе его звали «Абаш», попросту, без затей, урезав фамилию. Классу к пятому оно как-то само собой превратилось в «Абай», ну а дальнейшая трансформация была уже неизбежна.
Женька обернулся. Размахивая сумкой, перескакивая через лужи, его догонял Аст.
– Васич велел тебя всё-таки проводить, – сообщил он, переведя после недолгого забега дух. – Как ты ушёл, он постоял, подумал, а потом меня и отправил. Говорит: мало ли что случится, дорогу там будешь переходить, или ещё что?..
Женьке хотелось улыбнуться – радостно, во всю физиономию. Как же здорово, что есть друг, и он взял и догнал его! Честно говоря, Серёгино общество – это как раз то, что сейчас нужно. Нет, рассказывать о своих мелких странностях он ему, может, и не стоит, но… всё равно, здорово ведь!
– А классно ты его! Прав Васич, действительно, как в кино! – продолжал восторгаться Аст. – Бамс – и готово, Димон даже защиту взять не попытался! А ты постоял-постоял да и хлопнулся на задницу, я прям обалдел. Что с тобой случилось, а? Может, правда, духота?
– А? – рассеянно отозвался Женька. – Наверное. Помутнение какое-то нашло…
Он помолчал и вдруг решился:
– Понимаешь, оно и сейчас продолжается, правда, слабее. Я на секунду как бы теряю власть над собой… то есть, над своим телом.
– Да ну? – Серёга аж встопорщился от любопытства. – А дальше что?
– А дальше – проходит.
– Это тебя контузило. – с глубокомысленным видом заявил он. – Я читал: такое на войне бывало, когда снаряд рядом взрывался, или по каске бойцу прилетало чем-нибудь. Может, это тебе Гарик так саблей заехал?
– Не, вряд ли. – Женька помотал головой. – Он несильно бил. Да и сам клинок лёгонький, какая от неё контузия…
И замолк, чуть не прикусив язык, потому что шея опять зажила своей жизнью, развернув голову вслед двум ничем не примечательным девицам, спешащим куда-то по своим делам и громко, на ходу, щебечущим.
…и чего ему, спрашивается, эти девицы? Уже совсем взрослые, лет по двадцать, наверное…
…совсем молоденькие, не больше двадцати, девчонки. В остроносых шпильках, складчатых, не достающих до колен, юбках и пёстрых блузках с отложными воротничками, легкомысленно расстёгнутых на две-три пуговки. Бог ты мой, а ведь я совсем забыл, что носили в конце семидесятых! Вот и парни – все, как один, в расклешённых джинсах и рубашках-батниках. Неужели и на мне сейчас такой? Нет, вроде, обычная школьная форма: синие брюки и пиджак, белая рубашка, на шее… угадайте, что? Правильно, галстук. Пионерский. Тот самый, у которого три конца – пионерия, комсомол, партия… или как там? Один из кончиков истрёпан – точно, была у меня дурная манера грызть его в минуты задумчивости, в точности как некий, недоброй памяти грузин…
Ладно, Бог с ними, галстуками и девицами, хотя, последние вполне себе ничего, да и мода на мини-юбки заслуживает всяческого одобрения.
Итак, я попал, и в этом нет ни малейших сомнений. Тело подростка, вокруг Москва конца семидесятых… Сколько мне сейчас лет – пятнадцать, четырнадцать? Скорее всего, четырнадцать – пионерский галстук отчётливо указывает на восьмой класс, да и фехтование я к девятому уже бросил. Грызёт, правда, уголок сознания эдакий червячок, и недаром, надо сказать, грызёт: если верить неоднократно перечитанным авторам, попаданец, оказавшийся в «себе, ребёнке», должен чувствовать себя, как рыба в воде. Ну, разве что, случится некий кратковременный «стартовый шок», придётся слегка поучиться владеть юным телом, вживаясь заодно в давно и прочно забытую действительность. А тут – сижу, как в клетке. Вернее, в невиданном 3D-кинотеатре, когда действительность вокруг и объёмная, и даже насыщена всеми положенными запахами и тактильными ощущениями. Только вот повлиять на происходящее я не могу от слова «никак».
Значит – шизофрения? Хотелось бы верить, что нет. Хотя, если вдуматься – разве оказаться в шкуре попаданца лучше? От шизы хоть вылечить могут. В теории.
Вот чёрт, и обдумать толком ничего не выходит – непослушные ноги несут вперёд, голова (опять-таки, помимо моей воли) крутится по сторонам. В уши, в ноздри, в глаза непрерывным потоком вливаются ощущения, впечатления – давно забытые, радостные, наполняющие общее наше тело миллионами щекочущих пузырьков. А ведь по-хорошему, сейчас самое время присесть вон на ту, скажем, скамеечку, прикрыть глаза и не торопясь, спокойно обдумать создавшуюся ситуацию. А потом осторожно разлепить веки, исподволь надеясь, что это всё был сон, и вокруг будет снова…
…этого только не хватало! Оказывается, я никак не могу уловить воспоминание, предшествующее переносу – или как ещё обозвать процесс прекращения существования в прежнем теле, и осознания себя вот в этом? Когда, откуда, что делал в этот момент – всё скрыто в каком-то тумане. Мелькают, правда, какие-то обрывки, но их ещё собирать и собирать, словно дурной паззл…
А может, дело в обилии внешних раздражителей? И, стоит только мне (…или ему? Нет, так точно крыша скоро поедет…) хоть чуть-чуть успокоиться – и мысли снова обретут привычное плавное течение?
Так, ладно, с этим потом. А пока – попробуем найти в новом положении хоть что-то хорошее. Как там, в старой, слышанной ещё в студенческой молодости, песенке?
Стоп-стоп! А вот это уж точно шиза: распевать песню, неизвестно, сочинённую уже, или нет, когда сам по сути, в полной… ну, вы поняли. Хотя – а что ещё остаётся? Попадать так с музыкой…
Итак: некое преимущество перед книжными попаданцами у меня, пожалуй, имеется: можно не тыкаться во все углы, как слепой щенок, а неторопливо, ничего не предпринимая, наблюдать, постепенно восстанавливая в памяти необходимые детали, свыкаться, овладевать… чем?
Хороший вопрос – особенно с учётом того, что я сейчас даже рукой пошевелить не очень-то могу. А если бы и мог: надо ещё не напугать «себя-подростка». Он ведь действительно может решить, самом деле, что чем-то серьёзно болен и пожалуется взрослым… маме? Проси-прощай тогда нормальная жизнь, здравствуйте врачи-невропатологи, а то и кто похуже. Нет уж, с экспериментами по «перехвату управления» надо быть очень, очень осторожным. Утро вечера мудренее – это про меня…
…какой ещё вечер? Женька тряхнул головой. Тренировка началась как обычно, в семнадцать-ноль-ноль, ушёл он спустя примерно час. На круглом циферблате часов, что закреплены на столбе возле вестибюля метро «Динамо», стрелки показывают восемнадцать-двадцать три. Темнеет в первых числах сентября поздно – жизнь прекрасна! Девицы скрылись за поворотом аллеи, Аст шагает рядом, то глубокомысленно рассуждая о контузии, то вдруг перескакивая на виденные в кино фехтовальные приёмы – недавно мы ходили в «Иллюзион» на «Скарамуша»[2]2
Фильм 1976-го года, производства Германия-Италия-Югославия.
[Закрыть], и он до сих пор под впечатлением.
– …может, тебя под локоть поддержать? – закончил очередную фразу Аст. – А то ещё свалишься прямо на эскалаторе…
Они, и правда, подходили к метро. К низкому, оконтуренному со колоннадой, вестибюль станции «Динамо», ведёт широкая лестница из десятка ступеней. Верху, чуть в стороне белый с тёмно-синими буквами киоск.
– Нет, не надо. – помотал головой Женька. – Я что, девчонка? Сам дойду. Давай лучше по пломбиру, у меня осталось ещё копеек тридцать, мама дала. Пятачок только на метро оставить…
Аст порылся в кармане.
– У меня тоже есть: вот, два гривенника и двушка. И на проезд хватит, и на два стаканчика с розочкой!
…стаканчик сливочного пломбира с розочкой – это нечто! Мне досталась розовая – помнится, были ещё зеленоватые и жёлтые. Честные, на сливочном масле, а не на маргарине, как станут делать уже потом, в перестроечные годы. А дальше «розочки» и вовсе пропадут, чтобы вернуться уже в конце нулевых – увы, совсем не с тем вкусом.
…а может, дело в том, что я сам к тому времени успел состариться?..
Понедельник
4 сентября, 1978 г.
ст. м. Речной Вокзал, р-н Ховрино
Дело к вечеру
Станции зелёной ветки – «Аэропорт», «Сокол», «Войковская», «Водный стадион» – промелькнули, не оставив особых впечатлений. Если там что и изменилось, то лишь дизайн информационных табличек. Даже вагоны поезда не вызвали особой ностальгии – и начале двадцатых годов следующего века в столичном метрополитене хватало таких – то ли старательно восстановленных, то ли новых, но с «классическим» дизайном. Но стоило выйти на станции «Речной вокзал» (ох уж этот «сортирно-кафельный» архитектурный стиль станций московских окраин!) и подняться наверх…
Квадратная коробка вестибюля с бетонной нашлёпкой-козырьком – вот, пожалуй, и всё, что осталось тут от 21-го века. В моём времени она стыдливо прячется за пятиэтажной коробкой торгового центра и ядовито-зелёным, застеклённым от фундамента до конька крыши, «Макдональдсом», а не стоит в гордом одиночестве, на фоне жиденьких деревьев парка «Дружба» и типового набора ларьков – «табак», «Союзпечать», «Мороженое». Сочная, не увядшая ещё зелень газонов, вдоль тротуара газетные стенды: «Правда», «Комсомолка», «Труд» «Известия». Сама площадь стала заметно шире – да что там, она почти пустая, хоть в футбол играй…
На противоположной стороне, у северного вестибюля изменения не столь незаметны. Но нам-то нужен этот, южный, выводящий к автобусам. Вот, кстати, и остановки – 188-го и 233-го. Помнится, можно было ездить и на 90-м, но потом его пустили в обход, и до родимой Онежской получается чуть ли не вдвое дальше – крюком по Лавочкина и Петрозаводской. Ну и ладно, вон, как раз подкатывает жёлтый двухзвенный «Икарус» с номером «233»…
– А билеты? – озабоченно спросил Женька, глядя на подъезжающего автобуса. – Денег же не хватит!
И подкинул на ладони россыпь бронзовых чешуек, по копейке каждая.
– Всего шесть, а надо десять…
Аст осмотрел жиденькую кучку людей на остановке.
– Народу мало, передавать «на билетик» не нужно. Высыплем, что есть, а оторвём два.
– А заметят? – опасливо спросил Женька. – Тетка какая-нибудь глазастая… Прицепится – стыда не оберёшься!
– Ты меня загородишь, когда буду отрывать – предложил Аст, и он немедленно устыдился собственной трусости. Да и идти пешком не хочется – ноги гудят после тренировки.
Серёга оказался прав – никто в их сторону даже и не глянул. Он, воровато озираясь, открутил билет (резиновая рубчатая лента под прозрачным пластиковым колпаком послушно поползла, сбрасывая их мелочь в недра кассового аппарата), и они устроились там, где и хотели – в соединяющем две половинки отсеке, на поворотном круге, и наблюдать, как он проворачивается, как растягиваются резиновые складки «гармошки». Или же, встать одной ногой на круг, а другой – в соседнюю часть салона, и тогда при повороте ноги сами собой разъедутся в разные стороны…
Но сейчас есть дело поважнее: обязательный ритуал автобусного пассажира, выявление «счастливых» билетиков. Проще простого: номер на билете, состоит из шести цифр, две группы по три. Если суммы цифр в обеих половинках совпадут – тебе повезло.
Аст считал, шевеля губами. Женька, чуть привстав, заглянул ему через плечо (Серёга был выше на полголовы) и вдруг отчётливо услышал прозвучавшее в голове:
«…а вот „Тройку“ или смартфон, которым с некоторых пор можно оплачивать проезд в наземном транспорте на „счастливость“ не проверишь…»
Салон покачнулся, поплыл, и Женька, чтобы не упасть, ухватился за гнутый поручень. И снова чуть не полетел с ног, потому что металлическая труба под ладонями поехала вбок – автобус сворачивал с площади на Фестивальную, и поворотная площадка повторила его маневр.
…Какая ещё «тройка»? И что такое «смартфон»? Снова – последствия контузии? Может, и правда, заболел? Только этого не хватало…
– Во! Одиннадцать и одиннадцать! – Аст крикнул так, что на них стали оборачиваться. – Разыграем на камень-ножницы-бумага?
Женька выиграл – со второго раза, когда его ладонь-бумага завернула Серёгин кулак-камень. Запихал билет из жёлтой, тонкой до полупрозрачности, бумаги в рот, и принялся жевать.
Повезло!
…это хорошо, удача мне не помешает. Потому что – мама. Отца нет дома, он в командировке – этот жалкий обрывок сведений я ухитрился выудить у своего юного «альтер эго», чему изрядно порадовался: идёт контроль, идёт!
Итак, отца нет, а вот мама дома, и через несколько минут мне предстоит с ней встретиться. Да, конечно, я буду сидеть в дальнем уголке сознания «себя-подростка», как мышь под веником, никак себя не проявляя, но… получится ли? Стресс предстоит сильнейший, особенно с учётом того, что мама в оставленном мной прошлом (во всяком случае, той ей части, что сохранилась в моей памяти) ещё жива, благополучно отпраздновав восьмидесятилетие… Не захлестнёт ли «юного меня» волна взрослых неконтролируемых эмоций? Это риск, ему ведь и так досталось сегодня не по-детски. И, ещё подозреваю, достанется: завтра школа, встреча с одноклассниками и учителями – эмоции и прочие непредвиденные реакции попрут из меня бурлящим потоком, и далеко не факт, что я сумею его обуздать…
– Завтра первым уроком что, история?
– Ага. – кивает Аст. – Геша ведёт.
– Здорово! – обрадовался Женька. Историю он любил и уже успел наскоро полистать оба учебника – и «Новую историю» с картинкой, изображающей штурм Бастилии на бежевой картонной обложке, и «Историю СССР», где на голубом фоне красовались четыре цветных иллюстрации из жизни девятнадцатого века.
А Серёга к истории равнодушен. Ему географию подавай. Ну, ещё бы, мать – геолог, весь Союз исколесила. Вот и сын нацеливается по её стопам, в Геологоразведочный институт.
Они расстались возле Серёгиного дома – известного на весь микрорайон «дома циркачей», на торце которого красуется огромное изображение клоуна и цирковых львов. Дом (как, впрочем, и большинство соседних) был кооперативным, и немалую часть его обитателей составляли сотрудники разных структур Союзгосцирка. Дети из цирковых семей были нередкими гостями в Женькиной школе – они появлялись ненадолго, проводили с классом одну-две четверти, после чего исчезали на очередные гастроли.
– Слышь, Бабай, что-то ты сбледнул с лица. – озабоченно сказал Аст. – Нет, правда, бледный какой-то, и вспотел… Может, тебя, и правда, до дома проводить?
– Не надо. – отмахнулся Женька. – Тут два шага, сам дойду как-нибудь.
Они стояли возле Серёгиного подъезда. Женькин дом был чуть дальше, за длинной пятиэтажкой, стоящей на невысоком пригорке – у его подножия угнездилась крошечная, на три машины, парковка и старая, оставшаяся от снесённой деревеньки Ховрино, голубятня.
…в самом деле, чего это он взмок? И руки вот трясутся…
– Ладно, я пошёл. До завтра!
Он с деланно-беззаботным видом закинул сумку за спину и зашагал прочь.
…а ведь прав Серёга: его колотит, и ещё как. И справиться с этим, как Женька ни старался, не получалось. С чего бы это, а?..
…вот и мой (наш!) подъезд – предпоследний слева, пятый в стандартной панельной девятиэтажке, которыми, как грибами, поросли московские окраины вслед за знаменитыми «хрущёвками». Скрипнула пружиной дверь парадного – никаких домофонов, никаких стальных листов, только деревянные планки и узкое, почти во всю высоту, стеклянное окошко, вечное замызганное, едва пропускающее свет. Пол-пролёта лестничных ступенек, ведущие на площадку первого этажа, неровные пластиковые перила, по которым в иной ситуации так весело скатываться, сидя на пятой точке… Лифт – старый, с открывающейся вручную гулкой железной дверью и окошком, забранным металлической сеткой.
…закрыть наружную дверь, потом распашные дверки самой кабины – из обычного ДСП, покрытого потрескавшейся, выщербленной отделочной панелькой «под дерево». Кнопка, шестой этаж – в окошках замелькали кабели и торцы межэтажных перекрытий. Если прямо сейчас приоткрыть одну из створок, лифт остановится, и я получу желанную отсрочку.
…а смысл?..
Всё. Поздно. Лифт, звякнув, остановился.
Вправо, чёрная, обтянутая дерматином, с латунными гвоздиками-розочками, дверь. На плексигласовой табличке цифры – «164», под ногами – потрёпанный жизнью резиновый рельефный коврик. Иногда под него прятали ключ…
Три звонка, это я отлично помню – два коротких и длинный. Нехитрый код, один и тот же для половины обитателей многоквартирных домов большой страны.
Приближающиеся шаги, за дверью – лёгкие, торопливые.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?