Текст книги "Комонс"
![](/books_files/covers/thumbs_240/komons-210715.jpg)
Автор книги: Борис Батыршин
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Тишина была – можно услышать пролетевшую муху. Геша, и тот замер, стиснув в побелевших пальцах деревянную указку.
– Их перехватили у реки Шах-Булах. Персидский авангард. Скромные четыре тысячи сабель. В то время на Кавказе сражения с за сражения и официально проходили в рапортах как «учения в условиях, приближенных к боевым». Так что, Карягин комплексовать не стал – построил егерей в каре, отбил персидскую кавалерию и встал укреплённым лагерем-вагенбургом. Персы атаковали их до ночи, после чего взяли тайм-аут на расчистку груд персиянских трупов и похоронные стенания. К утру, прочитав в присланном из ставки Баба-хана наставлении…
Я запнулся, чуть не сказав «мануал», как было в оригинале той интернет-истории. Фу ты чёрт…
– …так вот, прочитав в наставлении: «Если враг укрепился и этот враг – русские, не стоит переть на него в лоб, даже если вас двадцать тысяч, а их четыреста человек», персы принялись палить по вагенбургу из пушек. Наши в ответ сделали вылазку, пробились к персидской батарее и повзрывали всё, сбросив в реку обломки пушечных лафетов с похабными надписями и картинками.
Кто-то хихикнул. Геша свирепо выпучил глаза, но промолчал.
– …но положения это не спасло. Провоевав еще день, Карягин заподозрил, что трём сотням егерей перебить целую армию всё же не под силу. Жажда, опять же. Зной. Пули. И двадцать тысяч персов вокруг. Неуютно, знаете ли…
Снова смешок, и сразу – шиканье, адресованное весельчаку. Значит, хотят дослушать? Что ж, пойдём навстречу народу…
– На офицерском совете были предложены два варианта: или остаемся здесь и умираем, кто «за»? Никого. Или прорываем кольцо и, пока персы пытаются нас догнать, штурмуем ближайшую крепость и сидим за её стенами. Там тепло. Хорошо. И мухи не кусают. Правда, нас уже не три сотни, а две, а персов по-прежнему десятки тысяч, и все это будет похоже на голливудский боевик…
Лёгкий гул, тут же сошедший на нет. Ну да, здесь о голливудских боевиках лишь читали разгромные статьи в газете «Советская Культура»…
– …итак, решено было прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, участники шоу «Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя» вышли из окружения. Потом была погоня, перестрелка, наши оторвались в лесу от махмудов и вышли к крепости. К тому моменту вокруг уцелевших – а ведь шел четвёртый день непрерывных боев, штыковых схваток и игр в прятки по ночам – уже сияла золотистая аура…
Галка Блюмина, сидящая на второй парте, ахнула и зажала губы ладошками. Я не отреагировал – Остапа понесло.
– …поэтому Карягин велел разбить ворота крепости ядром, после чего устало спросил у гарнизона: «Ребята, посмотрите на нас. Вы, правда, хотите попробовать? Вот, правда?»
Я сделал паузу, давая слушателям переварить сказанное.
– …ребята намек поняли и разбежались, прирезав по дороге двух своих ханов. Но это был ещё не конец. Выяснилось, что еды в крепости нет. Совсем. Нисколько. И Карягин вновь обратился к егерям.
Что-то сухо треснуло. Я скосил глаза – в руках у Геши две половинки указки.
– «…я знаю, что это даже не безумие, сказал Карягин, что для этого вообще нет человеческих слов. Нас нет и ста восьмидесяти, почти все ранены, истощены, вымотаны. Провианта нет. Боеприпасы кончаются. Зато есть обоз с ранеными, тяжеленные телеги, которые придётся тащить на себе, потому что лошади нужны для пушек. Перед воротами крепости Аббас-Мирза – слышите хрюканье его ручных уродов и хохот его наложниц? Это он ждет, когда голод сделает то, что не смогли сделать двадцать тысяч персов. Но ждёт он зря, потому что ночью мы уйдём, прорвёмся к другой крепости, которую снова возьмём штурмом, имея на плечах всю персидскую армию. А так же уродов и наложниц. Это не боевик. И не эпос. Это русская история, птенчики, и вы ее главные действующие лица…»
Я сделал паузу и обвёл взглядом одноклассников. Поймал взгляд Милады – она слабо улыбнулась. Мне.
…нравится? Не поверишь, мне тоже…
– Говорят, на небесах был когда-то ангел, отвечавший за невозможное. Так вот, ночью когда Карягин выступил из крепости, этот ангел умер от недоумения. Егеря – а они беспрерывно сражались уже две недели – выскользнули из крепости. Как ночные призраки, как нетопыри, как существа с Той, Запретной Стороны. Но пик безумия, отваги и силы духа был впереди. Продвигавшиеся сквозь тьму, морок, боль, голод и жажду егеря наткнулись на ров, через который нельзя было переправить пушки, а без них крепость было не взять. Леса, чтобы заполнить ров, рядом не было, а персы могли настигнуть их в любую минуту. Четыре солдата – одного звали Гаврила Сидоров – молча спрыгнули в ров. И легли. Как бревна. Тяжеленные пушки поехали по ним. Под хруст костей, стоны боли. На пушечный лафет брызнуло красным. Изо рва поднялись только двое, и отряд двинулся дальше…
Девчонка, сидящая в ближнем к двери ряду, громко всхлипнула и поднесла к глазам платок. Наташка Воронина, оторви да брось, заводила девичьей половины класса. Вот бы никогда не подумал…
– …за три версты от крепости их атаковали несколько тысяч персидских всадников, сумевших пробиться к пушкам. Зря. Егеря не забыли, какой ценой им достались эти пушки. На лафеты вновь брызнуло красное, на это раз персидское – и брызгало, и лилось, и заливало лафеты, и землю вокруг до тех пор, пока персы в панике не разбежались, так и не сломив сопротивление сотни наших.
Крепость Мухрат взяли с ходу. На следующий день подошёл князь Цицианов с двумя с половиной тысячами гренадер и десятью пушками, вдребезги разбил Аббас-Мирзу и соединился с остатками отряда Карягина.
Я сделал паузу. Класс потрясённо молчит. Как и Геша. Как и затаившийся в нашем общем сером веществе Женька.
– Всё.
И – не удержался:
– Евгений Абашин доклад закончил.
Это сработало как спусковой крючок – заговорили все разом. Не вставая, не поднимая рук, не дожидаясь позволения историка.
– …что, правда, такое было?
– …где ты это прочёл?
– …а почему в учебнике об этом нет?..
– …читал, Пикуля, «Баязет»? Там тоже…
Громкий стук – Геша постукивает обломком указки по столу, призывая класс к порядку.
– Кхм-м… – он натужно откашлялся, и я заметил, что глаза у него покраснели. – Садись, Абашин. Отлично.
И, чуть помедлив:
– В следующий раз, пожалуйста, предупреждай…
Математичку Клавдию Васильевну, средних лет даму с внешностью и манерами не успевшей состариться колдуньи Бастинды, мы недолюбливали. Да и не за что было, если честно: Клавдиша – смерть всему живому и, прежде всего, самой математике. Алгебра всегда была для меня бичом божьим. Геометрия же, если и шла полегче, то лишь самую малость. Так что, этот год нам с Женькой придётся как-то пережить, и тут надежда на жалкие ошмётки моих институтских знаний. Всё ж, Бауманка – это серьёзно, особенно если родная бабуля когда-то преподавала там математику в ранге профессора. Увы, её кровь во мне точно отдохнула…
Ну да ладно – матанализ пойдёт только в девятом классе, а там должна прийти другая учительница.
На этой мысли я себя осадил. Я что, собираюсь, подобно книжным попаданцам, взрослеть, готовя себя (и альтер эго, конечно), к великой цели – но когда-нибудь потом, в далёком будущем? Ох, сомнительно, что я тут ради такого именно расклада. Уж очень всё… не то, чтобы зыбко – построено на своего рода динамическом равновесии. И наше с Женькой «соседство», подразумевающее нахождение какого-то компромисса, а вовсе не полное поглощение, а то и замещение его личности моей. И флэшбэки эти… в смысле – этот. Потому как до сих пор случился только один. Но что-то подсказывает мне, что им дело не обойдётся. Так что, не стайер я, не стайер. Моя дистанция – в лучшем случае, полторашка, да и то…
Урок тем временем шёл своим чередом. Тема была не бей лежачего: «В курсе седьмого класса вы начали изучать векторы и действия с ними. В этом году изучение будет продолжаться. Поэтому Сначала вспомним основные сведения о векторах…»
В общем, до конца урока я пребывал в медитативной дрёме. Аст (на этот раз я устроился подальше от учительского престола) поначалу толкал меня локтём, но быстро понял бессмысленность этого занятия и отстал. Я же лениво наблюдал за попытками Женьки обрести контроль над телом – безрезультатные, в общем, попытки. Так, дёрнется чуток рука, или голова повернётся в сторону нашей классной секс-бомбы Оленьки Канищевой – вот кому мода конца семидесятых на экстремальное мини пришлась особенно кстати…
А вот когда прозвенел, наконец, звонок, и мы выскочили, с облегчением в коридор – вторая перемена, аж четверть часа! – меня накрыло. Всерьёз. Потому что…
Мы, наш класс «А» был дружен – и в последние два года учёбы, и потом, после школы. Встречались, общались, перезванивались. А раз в год, девятнадцатого октября, в «день лицеистов» собирались у памятника на Пушкинской. Кое-кто переженился, потом развелись, ясное дело… Другие пропали с концами, а кто-то и сохранил школьную связь на долгие годы.
И вот – они. Все. Подумайте, каково это – видеть вокруг своих живых мертвецов, уже оплаканных и потерянных годы назад. Жёлтый лоб этого целовал на отпевании. Гроб того нёс, этому на могилу – нет, на плиту, под которой капсула с пеплом из горелого БТРа – приносил цветы. И они, живые, рядом, огрызаются если случайно толкнул в суете большой перемены… А других, о ком услышал случайно: «Ада Михайловна – помнишь твою первую учительницу? Умерла два года назад» – ты встречаешь в школьных коридорах – деловитых, грустных, весёлых, не знающих своей обречённости. Тот разбился на мотоцикле, этот попал в плен в Кандагаре, а через неделю его голову подкинули к блокпосту – без глазу, ушей и языка. Этот умер в сорок, этот в сорок три, от цирроза – спился, ясное дело… А этот жив, но не выходит из дома, перенёс четыре операции. И живы ещё Высоцкий, Окуджава и Визбор. БГ – молод, ни у кого нет ни смартфона, ни даже интернета. И друзья кричат тебе с другого конца школьной рекреации «Женька, давай сюда!» – а ты поворачиваешься и видишь кучку стариков, мертвецов и предателей в юных телах…
Да, сейчас я вполне могу сработать под девочку Алису из финальных кадров «Гостьи из будущего» – рассказать каждому, что его ждёт. Только вот обрадуют ли их мои откровения?
Нет уж, нахрен такое попаданство. Остаётся надеяться, что Женька не способен воспринимать мои эмоции, и главное – мою память в полном объёме. Пока не способен.
И тут – щёлкнуло. Уж не знаю, наложилась ли Женькина попытка на мой эмоциональный всплеск, или я сам интуитивно захотел спрятаться поглубже, уйти в мозговую тину – что угодно, лишь бы подальше от этой реальности, – а только из узкого тупичка возле кабинета труда на первом этаже наше общее тело вывел уже он. Я перепугался, что у альтер эго случится после такого насыщенного утра откат, и он с рёвом ужаса кинется в медкабинет. Откуда его увезут прямиком в заведение, где персонал необычайно ласков, двери в палатах лишены ручек, а рукава рубашек по странному капризу портного завязываются за спиной.
Но Женька приятно меня удивил. Нет, завис, конечно, ненадолго – благо перемена была длинная, в четверть часа. Но – собрался, выбрался из «убежища» и поплёлся на третий урок. А мне оставалось только сидеть в уголке и обдумывать случившееся.
Выходило так, что после того, первого щелчка, поменявшего нас местами, мой разум испытал нечто вроде эйфории. Отсюда и всё последующее фанфаронство – что на лестнице с завучихой, что потом, на уроке истории.
Почему? А хрен его знает. Вот, к примеру, объяснение: немолодой разум не справился с выбросом молодых гормонов, захлестнули эмоции, а в результате…
Впрочем, ничего страшного ведь не произошло? На переходный возраст можно списать многое – особенно в самом начале учебного года, после трёхмесячного перерыва. А вот дальше следует быть осторожнее. Пусть Женька сейчас обвыкнется с мыслью, что нас в его теле двое – похоже, это он уже понял. И прошёлся-таки по самым верхам моей памяти. Успокоится, уверится, что его не собираются выбрасывать на помойку, чтобы освободить место для другого разума.
И ещё. Теперь я воспринимаю его мысли и эмоции гораздо глубже, чем раньше. А он, зная о моём существовании, сможет отнестись более взвешенно и осмысленно к попыткам «вмешательства» изнутри. В том числе и попробовать от них «закрыться».
Получится ли? Проверяется опытом. Но с этим лучше пока повременить – ещё один спонтанный щелчок, да ещё посреди урока нам точно не нужен. Посижу-ка я, пожалуй, спокойно, посозерцаю, отложив любые эксперименты.
А дальше – будем посмотреть, как говорят в одном южном приморском городе.
Следующей, третьей по счёту, была физика. Как и геометрия, это был первый урок по данному предмету в новом учебном году. Женька открыл учебник (Пёрышкин, тоже, между прочим, легенда…), и там обнаружились… сплошные «тепловые явления». Причём на начальном, самом примитивном уровне – никаких тебе трёх законов термодинамики и циклов Карно.
Даже обидно – всё же по своему образованию я теплофизик…
Попробовать лёгким, наилегчайшим таким толчком помочь «реципиенту»? Нет, не стоит. Раз уж решил подождать с экспериментами – изволь исполнять. Тем более, что на первом уроке ничего серьёзного не ожидается. А я пока отдохну – все эти «щёлк-щёлк» даются, как выяснилось, довольно тяжело.
В то, что произошло дальше, с трудом поверит любой ценитель «попаданческого» жанра. Я… заснул. Нет, Женька продолжал бодрствовать – сидел на уроке (снова на одной парте с Астом), впитывал крупицы знаний, балбесничал, как водится, помаленьку. Отрубился именно я, моё сознание – видимо эмоциональная перегрузка оказалась слишком сильной, и разум словно провалился в тёмный глухой омут без флэшбэков и сновидений, оставив юное альтер эго в гордом одиночестве.
Очнулся я часа через два, причём на улице. Уроки уже закончились, и Женька вместе с Астом неторопливо шли домой, на ходу обсуждая школьные события. Серёга напирал на «доклад» о полковнике Карягине, «реципиент» благоразумно отмалчивался. Ну, ещё бы – а что он мог сказать?
После физики был ещё один урок, география, после чего случился классный час, который я, естественно, проспал. А зря, как выяснилось.
В прошлом году классной руководительницей нашего седьмого «А» была Алла Давыдовна, та самая миловидная «англичанка». В этом же её место займёт учительница русского языка и литературы Галина Анатольевна – и останется нашей «классной» все три года, до самого выпуска.
Это были особенные, ни на что не похожие годы. Многочисленные поездки двух классов – нашего «А» и параллельного «Б», где классной была её сердечная подруга, тоже «литераторша». Питер-Ленинград, Михайловское, Константиново, Шахматово, Бородино, просто лес с костром и ночевками в палатках… Пушкинская перемена 30 января – большая двадцатиминутная перемена, во время которой актовый зал был набит битком, а мы читали стихи. Уроки, на которые она приносила из дома подсвечники, зажигала свечи и запирала на ключ дверь, чтобы не зашла ненароком завуч и не поломала атмосферу. Парты отодвигались, мы усаживались в кружок, и начиналось чтение Пушкина. Начитывала в основном сама: «И поводила все плечами, все улыбалась Натали» – почти ее портрет. Потом – ранний программе появился Толстой… Темы сочинений: «Почему Андрей Болконский не женился на Наташе?», «Понял бы князь Андрей русскую пляску Наташи?», «В какой семье вы хотели бы воспитываться? У Болконских или у Ростовых?». Лет через двадцать после выпуска, на юбилейной встрече она как-то проговорилась: «мы с Татьяной Иосифовной (та, вторая литераторша) раскладывали тетради и, беря каждую следующую, загадывали – этот у Ростовых, этот у Болконских. Почти ни разу не ошиблись». А я помню, как Галина Анатольевна, придя в класс, сказала: «Я поняла, почему так часто плачу от вас – почти все хотят жить в семье Болконских».
…я тогда, помнится, выбрал Ростовых. Ну, симпатичен мне открытый, прямолинейный, как кавалерийская пика, гусар Николенька…
Вот такая учительница. А я самым вульгарным образом проспал её первый классный час!
Видимо, Женька сумел уловить моё смятение, потому что по-быстрому закруглил разговор, попрощался с Серёгой и заторопился домой. На прощание они договорились насчёт завтрашней тренировки, и тут я снова слегка напрягся. Недаром, ох недаром Васич сулил ещё вернуться к разговору о вчерашней моей фехтовальной эскападе…
Вторник
5 сентября, 1978 г.
Ул. Онежская
Дело к ночи
Рефлексия – это «наше всё» для истинного попаданца. Именно она, а отнюдь не стремление:
…затащить в постель свою первую любовь и вообще всех попавшихся по дороге красоток;
…отмудохать школьных уродов, которые нещадно его чморили и вообще, ставили в неприличные позы;
…перепетьпереписать все бестселлеры девяностых и нулевых под своим именем;
…поднять тучу бабла на фарце, кладах, подпольных тотализаторах, выигрышных номерах «Спортлото» и прочих тёмных и не очень схемах;
…сдать компетентным органам всех сколько-нибудь известных предателей, перебежчиков, маньяков;
…et cetera, et cetera, et cetera[3]3
(лат.) – «и тому подобное», «и так далее».
[Закрыть] – далее по всем известному «обязательному списку» попаданца в поздне-советское прошлое.
Итак, рефлексия. Почему? Тут всё элементарно. Вы думали, что самым сложным будет справиться с валом новых впечатлений, а так избежать оговорок, анахронизмов и прочих «проколов», способных засветить попаданца перед органами и прочими заинтересованными и не очень лицами? Да ничего подобного. Потому что самое сложное – совсем другое.
Авторы, как и потребители «попаданских» романов редко дают себе труд задуматься: а куда девается тот «я», который был «мной» в детстве, если я его заменил? Исчезает без следа? Растворяется в ноосфере? Живёт вместе со мной?
Представьте, что вы – ребёнок, в сознание которого начинает ломиться больной, выгоревший, проживший лучшие годы старик, стараясь сожрать его, вытеснить, не признавая за ним права на существование, как таковое.
А с другой стороны: представьте, что вы взрослый, разумный человек, на которого обрушивается эмоциональная нестабильность подростка – вместе со всеми моментами детства, которые давным-давно превратились для вас в остаточное сияние выгоревших звёзд. Ребёнок, которому вдруг стало со всей очевидностью ясно, что всё, что на земле дышит и живёт, рано или поздно ложится под разящую косу времени – и вот оно, непреложное тому доказательство.
Представили? Ау, санитары…
И тут-то на помощь приходит она – рефлексия. Способ разложить по полочкам собственные эмоции, побуждения, намерения. Мало того – единственный, как выяснилось, разумный способ примирить с собой подростка, с которым вы делите тело. Не дать свихнуться обоим. И – мягко, шаг за шагом, на кошачьих лапках, обходя по мере сил острые углы и стараясь не делать резких движений, которые всё равно неизбежны…
Короче, я оставил Женьку в покое. Нет, больше не засыпал – вместо этого сумел вогнать себя в медитативный транс, сквозь который и воспринимал окружающую действительность. И пока он поглощал ужин (мама вернулась рано, сказала, что отпросилась с работы, благо, ВНИИТЦ, где она числилась старшим научным сотрудником, неподалёку, на Флотской), пока рассказывал о новой классной, пока хвастался пятёркой по истории (ни слова о «совместном» докладе, мошенник эдакий!), пока делал вид, что готовит уроки (уселся за стол, пристроил перед собой учебник, а сам выдвинул ящик с розовым томиком Вальтера Скотта…) – так вот, пока «реципиент» занимался обычными своими делами, я раскладывал по полочкам, нумеровал, выстраивал намерения, мысли, воспоминания. Делал всё, чтобы после нового «щелчка» он получил стройную картину, материал для размышлений, почву для шага вперёд в налаживании контакта. И сам не заметил, как сполз в глухое забытье.
На этот раз обошлось без наводящих оторопь новостных репортажей с ядерными ударами и огнемётными танками. Монитор, правда, имелся – он висел на противоположной стене, чёрный, кажется даже покрытый пылью. Стол, пластиковая бутылочка газированного «Святого источника» (эта деталь почему-то отчётливо бросилась в глаза – всё остальное было слегка размыто, не в фокусе, и лишь бутылка имела нормальный вид), россыпь разноцветных файлов, несколько ручек. Одним словом, офисная рутина.
А вот сидящий напротив человек в это понятие никак не вписывался. Казалось, он только что выбрался из бункера – а может, это место тоже располагалось глубоко под землёй? Нестарое ещё, лет пятидесяти с небольшим, лицо уродуют мешки под глазами и какая-то неистребимая серость – словно кожа месяцами не видела солнца, а воздух его овевал исключительно кондиционированный, мёртвый. Генеральский мундир, хоть и сидит аккуратно, но носит следы застарелой несвежести. Китель нараспашку, узел галстука слегка распущен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Так и видишь, как владелец не которую по счёту ночь засыпает прямо в рабочем кабинете, не снимая брюк, повесив китель и рубашку с галстуком на спинку стоящего возле кожаного дивана стула.
И за всем этим – серым лицом, несвежим кителем, отёчными веками – прячется неимоверная усталость, тоска, обречённость.
Бункер – он бункер и есть.
– Вас выбрали за некий присущий вам взгляд на окружающий мир. – заговорил генерал. Голос у него был хриплый, свистящий, одышливый – человек явно злоупотреблял сидячим образом жизни. – А так же, и далеко не в последнюю очередь, за родственников и близких, причём не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…
– То есть, и в прошлое теперь отправляют по блату?
Второй голос – мой. Обычно человеку непросто узнать себя на звукозаписи, если, конечно, он не блогер, артист или телеведущий. Но тут сомнений почему-то нет. Причём голос этот явно принадлежит мне шестидесятилетнему, как и сказал только что незнакомый генерал. Голос деланно-ироничный, слегка небрежный – ясно, чтобы скрыть неуверенность, а пожалуй, и испуг. Обычное дело.
– Не совсем по блату. Точнее – совсем не по блату. Впрочем, можете считать и так, для дела это значения не имеет. Вы были отобраны по многим критериям, и родственные связи – лишь один из них. Главное, что вам следует запомнить: без сотрудничества со своим юным альтер эго, вы не добьётесь ничего. Ясно? Ни-че-го. Либо выгорите, рассосётесь в подростковом сознании, оставив после себя заведомого неврастеника, а то и законченного инвалида по психиатрии. Либо наоборот, поглотите, подавите его, и тогда придётся заново прожить жизнь, совершенно точно зная, какая беда ожидает и вас и всех на этом шарике – и понимать, что единственный шанс отвести её безвозвратно упущен. Вами. И долго вы так протянете, прежде чем потянетесь к бритве, пачке снотворного или открытому окну?
Генерал умолк, наклонился вперёд – при этом кончик галстука зацепил одну из авторучек, и та покатилась по столешнице – протянул руку к бутылке и…
Женька сидел на диване – встрёпанный, перепуганный. За окном глухая беззвёздная ночь, будильник на столе показывает четверть третьего. Что до меня – то я пришёл в себя, как и в прошлый раз, одновременно с ним, и теперь лихорадочно пытаюсь осмыслить этот, второй по счёту, флэшбэк. Чем он отличается от предыдущего? А вот чем: в нём я увидел (ну хорошо, услышал) себя самого. А ещё – из него можно почерпнуть информацию, касающуюся меня лично. Точнее – нас. Обоих. А ещё точнее – того, зачем с нами происходит… то, что происходит. Потому что, кого, как не Женьку имел в виду генерал, рассуждая о том, что мне – нам – предстоит сделать?
А, собственно, что именно нам предстоит? Ни слова о природе опасности, грозящей «шарику», как и природе «особого взгляда» на действительность, якобы мне присущий, и тех «родных и близких», из-за которых меня выбрали, он не сказал. Может, потом? В очередном флэшбэке? Похоже, им положено случаться именно во сне. Конечно, двух случаев маловато для уверенной статистики, но ведь будут и другие, будут! А значит – подтверждается ещё одно заключение: я не стайер. Генерал и те, кто за ним стоят (а стоят ведь, к гадалке не ходи!) похоже, ждут от меня вполне конкретных действий. И откладывать их «на потом» никак нельзя категорически.
И при всём при том – отчётливое, засевшее, как гвоздь в сапоге и оттого столь же раздражающее чувство, что я совершенно точно знаю, о чём идёт речь.
Вот и понимай, как хочешь…
– …и как же всё это понимать?
Женька уже немного пришёл в себя. Паники, как прошлой ночью нет – наоборот, есть ясное осознание реальности происходящего. Похоже, мои усилия не пропали даром.
А понимать это надо так, что мы имеем бонус. Причём – чертовски важный бонус. Уж не знаю, где тут курица, а где яйцо, был ли флэшбэк следствием налаживания контакта общения, или, наоборот, стал толчком к нему – но факт есть факт. Теперь у нас получается не просто обмениваться «подталкиваниями», ощущениями, намёками, но и общаться напрямую.
А может, сам флэшбэк – следствие того, что я дал «реципиенту» доступ к моей памяти? А что, вполне себе версия: он просматривает её и как бы собирает заново – то есть, делает то, до чего у меня самого никак не дойдут руки. Текучка заедает, хе-хе…
В общем, мы сумели поговорить. Недолго и не слишком вразумительно, но ведь лиха беда начало? Разговор этот вымотал обоих почище самого флэшбэка, но Женькину фразу, произнесённую перед тем, как мы оба провалились в сон, я расслышал хорошо:
«Пожалуйста, только не надо больше так делать – силой выкидывать меня из меня…»
Среда
6 сентября, 1978 г.
Ул. Онежская
Новое утро
Удивительно, но трудности диалога двух наших личностей рассеялись вместе со звонком будильника. Потому что уже в ванной, за обязательным утренним туалетом мы с альтер эго попробовали поболтать – и выяснили, что не испытываем при этом особых трудностей. Больше всего диалог походил на телефонный разговор. Или, скажем, на беседу людей, совместно занятых достаточно сложным делом.
Хороший пример: раллийный экипаж на каком-нибудь «Даккаре». Есть пилот и есть штурман. В каждый конкретный момент нагрузка на них сильно различается, но ведущим в этой паре всё равно пилот. Что не мешает им беседовать по ходу гонки, в том числе – и на тему управления общим «транспортным средством». Когда же нагрузка на одного из них резко возрастает – скажем, особенно сложный поворот, или штурман должен быстро выбрать новый вариант маршрута – то он может и выпасть на время из беседы. Или ограничится тем, что будет слушать рассуждения напарника.
И вот что у нас получилось:
Я: «Ладно, договорились, я пока не лезу. Но если понадобится помощь – имей в виду, я всегда готов, как юный пионер. Ты только пропусти, а дальше уж я сам…
Женька (хихикая): Это как в анекдоте про вьетнамского лётчика?
– В каком это анекдоте? – машинально спрашиваю я, и вспоминаю. Сам, прошу заметить, без подсказки!
Да вы наверняка слышали:
Поставили это наши во Вьетнам новейшие МиГи. Ну, инструктируют летчика-истребителя по имени… скажем Сунь Хунь Чай:
„Управление простое. Если плохо будет, жми первую кнопку. Если хуже – вторую. Если совсем кранты – вот эту, красную“.
Ну, сел Сунь Хунь Чай и полетел. Навстречу – „Фантом“. „Ой, плёхо“, – думает Сунь. Нажал первую кнопку. Пых! – „Фантома“ как не бывало. Порадовался, летит дальше. Навстречу – звено „Фантомов“. „О, хузе“, – понимает Сунь. Нажал вторую кнопку, те и попадали. Полёт продолжается. Навстречу – уже целая эскадрилья „Фантомов“. „Ну, всё…“, – думает Сунь Хунь Чай, и нажимает красную.
Сзади кто-то хлопает его по плечу: „А ну-ка, косоглазенький, подвинься, сейчас мы их…“»
Сам, прошу заметить, вспомнил, без подсказки. Или это опять штучки общей памяти?
Завтрак. «Овсянка, сэр!» – проинструктированный мною Женька приводит маму в восторг анекдотом про британского лорда и наводнение на Темзе. А дальше: «Вы слушали Пионерскую зорьку», «реципиент» (вполне на этот раз выспавшийся) хватает собранную с вечера сумку и выбегает из дома.
Маршрут выбирается в обход – дольше минут на пять, зато меньше вероятность встретить одноклассников. Нет, мы никого не боимся, просто тогда придётся здороваться и дальше идти вместе. А нам сейчас есть с кем поговорить.
«Я: Слушай, третьим уроком русский. Пусти порулить, а? Очень хочется с Галиш… с Галиной Анатольевной хоть после урока поговорить.
Женька: Успеется. Договорились же – ваша сегодня будет тренировка.
Я: Да брось ты „выкать“. В конце концов, я – это ты.
Женька: Хорошо. Тренировка ваш… твоя. А в школе я буду главный. В конце концов, это мне надо учиться, а ты и так всё знаешь. Ну и дров вчера достаточно наломал, ребята неделю ещё будут вспоминать…»
Тут он прав, причём по обоим пунктам. Особенно насчёт дров – их было наломано от души, и с завучихой, и на уроке истории… Жалкие мальчишеские выходки, не достойные шестидесятилетнего мужика. А перед Гешей-то как стыдно, и не передать… впрочем, он, конечно, ничего не понял и воспринял происходящее именно так, как я и рассчитывал: как попытку самоутверждения очередной жертвы переходного возраста.
Кстати – что-то незаметно, чтобы сопливое альтер эго слишком уж горевало по этому поводу. Ну да, помню, какими глазами смотрела тогда Милада…
Вот и ограда школьного палисадника. Сегодня на «тропе Хо Ши Мина» дежурят два хмурых десятиклассника – разворачивают особо торопливых к воротам. Вон, уже и по уху кому-то заехали – не слишком сильно, для порядка. И правильно, нефиг беспорядок нарушать и дисциплину безобразничать! Крюк-то невелик, всего каких-нибудь метров пятьдесят. Крыльцо, распахнутая дверь, ещё один блокпост – «А сменка где?» Да вот она, вот – полиэтиленовый пакет с кедами засунут в сумку поверх учебников. Не в тряпичном же мешочке её носить – за шнурок, как пятиклашка?
Первый звонок, бегом наверх, на второй этаж. Родной семнадцатый кабинет, прямо напротив учительской…
Учебный день начался.
Среда
6 сентября, 1978 г.
Ул. Фестивальная, школа № 159
Ещё один день
На этот раз я не опоздал. Сел, снова рядом с Миладой – она рассеянно улыбнулась и пододвинула в сторону тетрадку, давая мне место – выложил из сумки всё положенное и…
– Здравствуйте, ребята!
Дверь открылась и в класс вошла большая красивая женщина в шали, с расписной брошью на шелковом платье. У меня потемнело в глазах. Именно у меня – Женьке-то пофиг, он моего пиетета перед новой классной руководительницей не разделяет, и это неудивительно – до сих пор наш класс встречался с ней от раза к разу, в основном, по случаю замены заболевших учителей.
Как же обидно, что сейчас не литература, а русский! Да и литература, если честно… что там в первой четверти – «Слово о полку Игореве», Радищев, Фонвизин? Зато дальше Жуковский с Рылеевым, а там и до Грибоедова недалеко.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?