Читать книгу "Последнее путешествие, или Секрет племени Боро-Роро"

Глава восьмая

в которой барон Греве насмехается над флотом Третьей Республики, а будущие воздухоплаватели наслаждаются морским путешествием, не забывая о делах.

– А ваши судостроители верны себе. – с ухмылкой произнёс Греве. – Их творения отличаются, мягко говоря, своеобразным обликом. Да вот вполне характерный пример…

И кивнул на судно, мимо которого проходил катер. Похожий на калошу корпус с высоченными, очень сильно заваленными внутрь бортами, громадный таран, две сплюснутые с боков трубы, располагающиеся не одна за другой, а рядом, бок-о-бок, как на американских пароходах-заднеколёсниках, курсирующих по Миссисипи – да, «Адмираль Дюпере» (такое имя носил броненосец) мудрено было спутать с «одноклассниками британской или, скажем, германской постройки.

– А бронированный сундук, что достраивают сейчас в Тулоне, на верфи Ла-Сен-сюр-Мер? – барон откровенно насмешничал. – Он едва-едва спущен на воду, а уже удостоился прозвища «Плавучий гранд-отель». И, должен сказать, за дело – более нелепой конструкции я в жизни не видел!

– Полагаю, вы преувеличиваете, друг мой. – собеседник Греве нахмурился. – Этот корабль, конечно, не назовёшь идеалом, но всё же он отличается хорошей мореходностью и способен развить четырнадцать узлов – согласитесь, очень недурно для броненосца! К тому же «Адмираль Дюппере» прекрасно вооружён, в особенности с учётом его многочисленной вспомогательной батареи, подобной которой нет на британских и итальянских аналогах!

– Вы, как я погляжу, разбираетесь в военном кораблестроении? – осведомился Греве. – Вот уж не предполагал, мсье, что ваши познания столь обширны!

– Я стараюсь следить за всем, что связано с морем. – отпарировал литератор, от которого не укрылась ирония в словах спутника. – Но до вас мне, конечно, далеко. Вы ведь в прошлом военный моряк?

Барон проводил взглядом уплывающий назад броненосец.

«Адмираль Дюппере» стоял у пирса, тянущегося вдоль высокого левого берега бухты, над которым высились серые каменные стены и башни Брестского замка, старинной цитадели, строительство которой начали ещё римляне, а перестроил полтора столетия назад сам Вобан. В Брест барон и его спутник приехали из Парижа через неделю после встречи на Елисейских полях. В городе они не задержались – с вокзала отправились в порт, где и погрузились вместе с багажом на поджидавший паровой катер. Сейчас это судёнышко (нарядное, ярко-белое, палисандр и надраенная до ослепительного блеска бронза) торопилось, попыхивая дымом из тонкой трубы, к выходу из гавани – мимо пирсов Военного порта со стоящими на приколе броненосцами и крейсерами, мимо облепивших их борта угольных барж и буксиров – на внешний рейд, где третьи сутки дожидалась на бочке «Луиза-Мария».

Брестский замок. На переднем плане – броненосец «Адмираль Дюпере»

Спущенное на воду как грузовой пароход, это судно могло похвастать отличными мореходными качествами, имея парадные тринадцать узлов хода – показатель, ещё улучшенный после недавней модернизации на верфях в американском Бостоне. Прежний владелец, первый супруг нынешней баронессы Греве, перестроил «Луизу-Марию», снабдив роскошными салонами, комфортабельными пассажирскими каютами и прочим, потребным для длительных морских путешествий. После его смерти судно вместе с принадлежавшей покойному пароходной компанией досталось вдове. А когда та вновь вышла замуж – продолжало использоваться по прежнему назначению, в качестве яхты, способной совершать долгие океанские путешествия. Случалось «Луизе-Марии» выступать и не в столь безобидном качестве – несколько лет назад на судне установили морские орудия, и барон вместе с Вениамином Остелецким отправился на нем к берегам Южной Америки, где им пришлось принять участие в морских боях. Сейчас о тех баталиях напоминали, разве что, подкрепления на палубе под пушечные тумбы – нынешнее путешествие носило сугубо мирный научный характер. В трюмах «Луизы-Марии» ждали своего часа разобранный на части дирижабль, газодобывательная станция с запасом кислоты и железных опилок и прочее оборудование и припасы, потребные для предстоящего перелёта. Всё это было погружено на судно в Петербурге – и вот теперь двое путешественников торопились на борт, чтобы отправиться, наконец, в путь.

– Да, вы правы, мсье, я начинал, как военный моряк. – подтвердил барон. – Хотя, с французскими военными кораблями дела не имел – разве что, наблюдал вот так, со стороны. В бою же мне приходилось сталкиваться только с Королевским Флотом, да ещё с чилийцами, во время их недавней войны с Перу и Боливией.

Греве кривил душой – кто, как не он, командуя при Люйшине китайским «Динъюанем», таранным ударом пустил на дно французский броненосец «Ля Глиссоньер»? В этом сражении, поставившем точку во франко-китайской войне, погибла целиком эскадра адмирала Курбэ, включая броненосец «Тюренн», прямой потомок «Адмирала Дюперре», мимо которого только что прошёл их катер. Близнец же «Тюррена», «Байярд» – «систершип», как говорят англичане, – достался китайцам как трофей, а город Люйшунь, в гавани которого состоялся тот бой, циньское правительство передало в аренду Российской Империи[12]12
  Эти события подробно описаны в пятой книге цикла, «Здесь водятся драконы».


[Закрыть]. Сейчас там ударными темпами достраивается база Тихоокеанского Флота Порт-Артур, и это тоже непреложный факт. Но – зачем лишний раз расстраивать человека, с которым предстоит провести ближайшие несколько недель в гондоле воздушного корабля? Тем более, что сам Жюль Верн всегда старался держаться подальше от политики и, насколько было известно барону, не одобрял дальневосточной авантюры французских властей, столь печально завершившейся для флота Третьей Республики.

– Чилийцы – это понятно. – согласился литератор. – А Королевский Флот – это англичане?

– А что, разве есть ещё какой-нибудь Королевский Флот? – улыбнулся барон. Ещё во времена учёбы в Морском Корпусе он накрепко запомнил: Королевский Флот один, его корабли ходят под «Юнион Джеком». Хотя – с тех пор слава «Владычицы морей» несколько потускнела.

– Да, вы правы, разумеется… – собеседник согласно наклонил голову. – Какими бы унизительными не были их поражения в ходе недавней войны, британцы всё ещё необыкновенно сильны на море.

Греве пожал плечами, но отвечать не стал, не желая ввязываться в спор. Зачем? Их нынешнее предприятие имеет мало отношения к политике… или, во всяком случае, выглядит таковым. И чем дольше удастся сохранить эту видимость, тем будет лучше для самих участников – «отчаянных и бесстрашных аэронавтов», как их наперебой называли европейские газеты.

Капитан «Луизы-Марии», бельгиец Девилль держал котлы под парами в ожидании прибытия особо важных персон – каковыми, несомненно, были судовладелец и его знаменитый гость. И стоило тем подняться на палубу, как заскрипели тали, поднимая катер, прокатился над рейдом прощальный гудок, и пароход, провернув винт, описал широкую дугу и двинулся к весту. Предстояло, оставив за кормой берега Бретани, миновать траверз острова Сен повернуть к зюйду, пересечь вечно неспокойный Бискайский залив и, обогнув Пиренейский полуостров, пройти Гибралтаром, воды которого в течение уже полутора веков неусыпно стерегут калибры британских крепостных орудий. Далее следовало пересечь Средиземное море, оставив по борту Мальту, и после короткой стоянке в Александрии, где барона должна ожидать корреспонденция, направиться дальше – на восток, к Порт-Суэцу, к северному входу в Суэцкий канал. Оттуда предстояло идти почти всё время на юг – в Красное море, через ворота Баб-эль-Мандебского пролива. Зайти ненадолго в залив Таджура ради пополнения запасов на новой русской угольной станции возле древней крепости Сагалло, где вырос не так давно городок Новая Москва, форпост Российской Империи на Чёрном континенте.

Планируя путешествие, барон и его спутник рассматривали вариант старта именно отсюда, с берегов Абиссинии – но по здравому размышлению решили всё же остановиться на первоначальном варианте с Занзибаром. Кроме иных соображений, этому способствовала устойчивая роза ветров, поскольку пассаты, берущие разбег над просторами Индийского океана, способны перенести воздушный корабль через огромный массив суши так же уверенно, как сделал бы это караван верблюдов, тронувшийся в путь где-нибудь в Дакаре или Марракеше. С тем только исключением, что аэронавты собирались пересечь континент не с запада на восток, а в обратном направлении.

А пока – для барона и его спутников наступили недолгие дни отдыха и спокойствия. Белоснежная красавица «Луиза-Мария», более напоминающая своими элегантными, почти гоночными обводами и сильно наклонёнными к корме мачтами, роскошную океанскую яхту, нежели коммерческий пароход, наматывала на гребной винт милю за милей. Шкипер Девилль с мостика обозревал морские просторы и палубу, особо следя, чтобы никто из команды ни на миг не оставался без дела. На борту всё было в порядке – нет, в идеальном порядке! Тиковые доски палубного настила выскоблены до белизны, медяшка надраена и блестит так, что на неё больно смотреть. Жёлтые сизалевые канаты уложены аккуратными бухтами, грузовые тали, свисают, как положено с нижних реев, шлюпки затянуты белоснежными парусиновыми чехлами. Такие же чехлы, только размерами побольше, укрывают крышки люков, под которыми в темноте трюмов («Луиза-Мария», несмотря на роскошное обрамление, всё же, оставалась грузовым судном) ждали своего часа части воздушного корабля и прочее воздухоплавательное оборудование. Матвей, лично отвечавший за техническую сторону подготовки, готов был безвылазно, сутками торчать в трюме, проверяя механизмы, пересчитывая в сотый раз бочки с серной кислотой и ящики с оборудованием – но барон Греве, капитан воздушного судна, категорически это запретил. «Вот встанем под погрузку угля в Новой Москве, всё и проверишь. – говорил он. – А сейчас отдыхай, приходи в себя, набирайся сил. Скоро они тебе понадобятся, как и всем нам, а измождённый, вымотанный, бледный, словно привидение, ты мне на борту ни к чему!»

Спорить было бесполезно, и после нескольких безуспешных попыток проникнуть в трюм, Матвей смирился и принялся выполнять распоряжение барона – отдыхать. Вместе с ним наслаждались морским путешествием и другие члены экипажа «Капитана Немо» – такое название после долгих раздумий и споров дали дирижаблю. А раз в сутки, после седьмой склянки будущие покорители воздушного океана собирались в пассажирском салоне, где обсуждали детали предстоящего путешествия. Для этого Греве с помощью литератора развешивал на стенах салона большие карты с нанесённым на них маршрутом, рисунки и дагерротипы, изображающие африканские ландшафты и их обитателей, туземцев и диких животных. И с теми и с другими им предстояло встретиться в самое ближайшее время.

Было и ещё кое-что. Время от времени другой член экипажа «Капитана Немо», отвечавший за вооружение экспедиции, расстилал на столах парусиновые полотнища и раскладывал на них охотничьи двустволки, револьверы, карабины и даже небольшую картечницу системы Гатлинга под револьверный патрон сорок четвёртого калибра. – такие, объяснял он, производятся в Североамериканских Штатах для вооружения полиции.

Всё это следовало тщательно изучить, научиться поддерживать смертоносный металл в исправности и полнейшей боевой готовности. Матвей получал от этого процесса истинное удовольствие – он вообще любил оружие и не упускал случая освоить новый образец, будь то приобретённый на рынке в Маниле малайский крис с волнистым лезвием, самодвижущаяся мина Уайтхеда, или винтовка с телескопом для точного прицеливания – вроде той, что подарил ему Вениамин Остелецкий во время путешествия в Абиссинию. Этой винтовкой – магазинным «Винчестером, снабжённым скобой Генри – Матвей недурно овладел искусством меткой стрельбы, и этот навык не раз с тех пор ему пригодился. Ему и с картечницами приходилось иметь дело – когда он вместе с казаками-ашиновцами отражал нападение французской эскадры на форт Сагалло[13]13
  Подробнее эти события описаны в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё».


[Закрыть].

В тонкости обращения со смертоносным металлом воздухоплавателей посвящал Игнат Осадчий – отставной унтер морских пластунов, участник множества рискованных операций в разных концах света и четвёртый член команды «Капитана Немо». Матвею уже приходилось действовать с ним плечом к плечу – и у форта Сагалло, и в джунглях Тонкина, и на улицах мятежного Сайгона. Многим из команды «Капитана Немо» пришлось в своё время повоевать (литератор Жюль Верн составлял в этом плане исключение), и все признавали: во владении оружием Осадчему равных нет. Как и в плане жизненного опыта, весьма, надо заметить, специфического свойства…

Много лет назад его, артиллерийского кондуктора с клипера Яхонт» затащили, напоив, в одном иностранном порту на борт американского китобойца из Нантакета – «зашанхаили», как называют такой метод вербовки. В результате новоиспечённый гарпунёр два года бороздил Южные Моря, пока однажды не встретил в каком-то порту русский корвет и не сбежал вплавь с опостылевшей посудины. Из этого приключения Осадчий вынес массу полезного опыта: при необходимости он мог объясниться с матросом любой национальности, превосходно знал повадки портового жулья, а заодно и овладел владел «пиджином» – дикой смесью из английского, испанского и французского языков, на котором изъясняются моряки по всему миру. Хитрый и находчивый от природы, он был взят Остелецким в морские пластуны, где так же приобрёл массу полезных навыков – например, научился пользоваться приспособлениями для подводного плавания и устанавливать адские машинки под днища стоящих в гавани кораблей. И хоть большая часть этих навыков вряд ли могла пригодиться в предстоящем перелёте – никто не сомневался, что боевой опыт, отвага и огромная физическая сила бравого унтера станет залогом безопасности его спутников.

То же самое можно было сказать и о навыках пятого и последнего члена маленькой команды – судового механика, знатока паровых машин Клода Мишона, для друзей – «Шассёра». Прозвище это, означающее «башмак», он получил на службе во флоте Третьей Республики за характерную форму носа, в самом деле, напоминающего тупой носок матросского ботинка. Несколько лет назад в сражении при китайском Фунчжоу (там он в чине премьер-старшины командовал сорокатонной железной миноноской) Шассёр попал в плен и после множества перипетий оказался в составе отряда, которым командовал капитан второго ранга Казанков. Отряд этот, составленный из русских добровольцев, помогал повстанцам-аннамитам в действиях против французских колонизаторов, и Шассёр, оказавшись перед выбором – сдохнуть от голода и лихорадки в гнилой яме, накрытой бамбуковой решёткой, или перейти на другую сторону – принял верное решение. И – не разочаровал ни кавторанга, ни новых своих сослуживцев, унтера Осадчего ни Матвея Анисимова, превосходно управляясь с механизмами катеров и трофейных французских канонерок.

Когда дело доходило до боя, бывший премьер-старшина не отсиживался за спинами своих новых товарищей, а на вопросы же – не мучает ли его совесть из-за «смены флага» – отвечал, что раз уж бывшие сослуживцы пальцем не пошевелили, чтобы вытащить его из плена, то и он больше ничем им не обязан. Словом, Шассёр повёл себя истинным французом – как прокомментировал это Вениамин Остелецкий, который по завершении кампании взял француза под своё крыло. Он же устроил его в воздухоплавательное бюро механиком, где бывший премьер-старшина и трудился, пока не получил предложение войти в экипаж «Капитана Немо», став, таким образом, четвёртым и последним из спутников барона Греве. Сейчас он вместе с остальными ковырялся с разобранными на части винтовками и револьверами в пассажирском салоне «Луизы-Марии», добродушно переругиваясь с Осадчим. Эти двое ещё в Индокитае успели присмотреться друг к другу и с тех пор между ними установились уважительные отношения – как и подобает профессионалам, способным оценить по достоинству чужое мастерство. Матвей, узнав, что эти двое войдут в команду дирижабля, не на шутку обрадовался – лучших товарищей для рискованного предприятия сыскать было трудно.

– Ну что, подельнички, авралу конец? – прогудел Осадчий. – Всё, зашабашили?

На своих занятиях бравый унтер прибегал к своеобразной манере речи, вворачивая словечки и обороты из казачьего, матросского, арестантского и бог ещё знает каких жаргонов. Греве, единственный среди присутствующих офицер, не возражал и даже посмеивался над пассажами Осадчего бравого унтера; что касается французского литератора, то он ни слова не понимал, догадываясь о смысле слов «инструктора» лишь по ухмылкам прочих слушателей.

– Ежели все – выкладывайте стволы на стол и грабки, ручонки то есть, приберите! – продолжал разливаться бывший унтер. – Проверять буду, а ежели кто забыл прикрутить какую пумпочку – ещё сто раз будет заново собирать и разбирать, пока остальные на палубе груши известно чем околачивают. Самолично прослежу безо всякого снисхождения!

Глава девятая

в которой ротмистр Кухарев встречается со старым знакомым, узник Алексеевского равелина решается на отчаянный шаг, а Вениамин Остелецкий появляется ниоткуда.

Кухарев вышел из вагона поезда на станции Клэпхэм-Джанкшен, в Уондсуэрте, графство Суррей. Сюда можно было добраться и на кэбе, истратив ненамного больше времени, зато избегнув духоты и толкотни в железнодорожном вагоне – но ротмистр рассудил, что подобный способ передвижения скорее позволит избежать непрошенного внимания. Личность человека, в гости к которому он направлялся, делала его весьма вероятными.

Кухарев оказался прав – и в то же время ошибался, причём дважды. Стоило покинуть дом на Бейкер-стрит, как к нему прилепился неприметный тип. Слежку ротмистр так и не сумел обнаружить, хотя не раз проверялся по дороге – несмотря на то, что собаку съел в деле негласного наблюдения (как и уклонения от оного) ещё во времена службы в криминальном сыске Варшавы. Так что, оставшийся незамеченным соглядатай последовал за мнимым чешским коммерсантом до вокзала Ватерлоо, где – опять-таки незаметно для подопечного – передал эстафету своему коллеге, столь же безликому и неприметному. Тот доехал вместе с Кухаревым до пункта назначения и, выбравшись на платформу, направился за ним следом, что, несомненно, демонстрировало высокий профессиональный уровень местных «топтунов» – ротмистр не знал, как называют подобных типов в лондонской полиции. И это стало ещё одной ошибкой – он-то был уверен, что интерес к нему проявят власти, в то время, как нынешние соглядатаи стояли по другую сторону баррикад в непрекращающейся войне сыщиков и преступников. Но поскольку Кухарев слежки, повторимся, не заметил – то так и остался в благословенном неведении.

Часы на башенке станции отзвонили три пополудни. На этот раз пришлось взять кэб – хотя ротмистр, отправляясь на встречу, внимательно изучил карту графства Суррей, он не очень хорошо представлял себе, куда нужно ехать. Соглядатай кэб брать не стал – подал незаметный для посторонних знак кэбмену и, дождавшись ответного кивка, повернул восвояси. Да, если бы ротмистр заметил эту пантомиму – он вряд ли сохранил бы спокойствие…

Впрочем, у него и без того хватало поводов для волнения. Однажды Кухареву приходилось обращаться к человеку, ожидавшему его сейчас, за услугой. Тогда их сотрудничество было вполне успешным, но лично они так и не встретились, прибегая к услугам посредников. На этот раз контрагент ротмистра, сочтя, что имеет дело с проверенным партнёром, настоял на личной встрече – и состояться она должна была на его территории и под присмотром его людей. Ротмистр же, принуждённый обстоятельствами действовать в одиночку и в чужой стране вынужден был ограничиться единственной мерой предосторожности в виде бельгийского «бульдога» в заднем кармане брюк да узкого стилета, скрытого в тяжёлой, чёрного дерева трости с бронзовым набалдашником в форме шара – при необходимости таким можно было с одинаковой лёгкостью расколоть и кирпич, и череп супостата. И, конечно, навыки опытного секретного агента, отточенные во множестве головоломных операций – это ведь чего-нибудь, да стоит?

Станционные часы едва отбили половину четвёртого пополудни, а ротмистр уже стоял на перроне в ожидании лондонского поезда. Таким образом, весь визит, считая поездку туда и обратно через весь парк Кэпхэм-Коммон занял не более полутора часов. Что ж, его недавний собеседник не любил терять время даром – сухо поздоровавшись, он предложил гостю присесть и в нескольких словах изложил то, ради чего ротмистр сюда и явился. Получил в ответ глухо звякнувший мешочек с гинеями – и встал, давая понять, что встреча закончена.

Что ж, подумал Кухарев, те лучше, у него тоже не было никакой охоты задерживаться. Хотя – нельзя не признать, что владелец особняка на Уэст-Лодж был личностью во всех отношениях незаурядной. Внешностью типичный американец, с волевым, широким лицом, украшенным пышными усами и бакенбардами, во время Гражданской Войны сражался на стороне северян, получил ранение, попал в госпиталь. А выйдя оттуда, решил поправить свои финансы, вербуясь под вымышленными именами в разные полки и получая за это положенные добровольцам денежные выплаты. Когда же на его след вышли ищейки из бюро Пинкертона, занимавшиеся розыском дезертиров, он сбежал в Нью-Йорк, сколотил там шайку из таких же, как он отчаянных парней и стал промышлять грабежами банков и контор ростовщиков. Примечательно, что при этом Адам Уорт (такое имя носил этот предприимчивый джентльмен) обходился без оружия. «Человеку с мозгами – повторял он, – незачем таскать в кармане револьвер. Всегда можно найти способ добиться своего, хорошенько подумав…»

После нескольких крупных дел, Уорд с компаньоном бежали за океан, унося с собой около миллиона долларов наличности и в ценных бумагах.

Адам Уорт

В Британии Уорт назвался редактором «Нью-Йорк таймс» Генри Раймондом (тот к тому времени скончался и не мог предъявить самозванцу претензии) и быстро сделался некоронованным королём преступного мира, создав в Лондоне настоящую уголовную империю. Рядовые уголовники, которых подбирали для очередного дела через цепочку посредников, ничего о нём не знали и, даже попавшись с поличным, не могли выдать ни самого Уорта ни его ближайших помощников.

А ещё – Уорт, опять-таки через цепочку посредников оказывал разного рода щекотливые услуги тем, кто в них нуждался и мог заплатить за помощь. Кухарев однажды обращался к нему – и вот, пришлось повторить этот опыт. Впрочем, пока пожаловаться было не на что. Уорт ясно и точно изложил план действий: мнимому торговцу сельскохозяйственными машинами требовалось отправиться в Бирмингем и там, в вокзальном ресторане, строго в назначенное время (опоздание хотя бы на пять минут приведёт к расторжению договоренности, подчеркнул Уорт, причём деньги при этом возвращены не будут) встретиться с неким джентльменом, способным помочь в решении проблемы…

Станционный колокол звякнул раз, другой – прибытие! Состав, влекомый попыхивающим паром локомотивом, подполз к дебаркадеру и замер. Услужливые кондукторы побежали вдоль перрона, распахивая дверки отдельных, на четыре сидячих места, купе. Кухарев ещё раз оглянулся, помахал на прощание тростью провожатому (очередной невзрачный тип, сопровождавший его от особняка на Уэст-Лодж до станции) и вошёл в вагон. Что ж, если так и дальше пойдёт – он уже завтра выполнит задание Остелецкого и отправится в Ливерпуль, откуда на пароходе поплывёт в Марсель. В дом 208 по Бейкер стрит он больше не вернётся, и квартирной хозяйке, милейшей миссис Помфри придётся гадать, что делать с корреспонденцией, исправно приходящей на имя Воцлава Ковражича, пражского торговца сельскохозяйственными машинами. Не приходится сомневаться, что поступит она именно так, как поступил бы на её месте любой законопослушный подданный королевы Виктории: отошлёт письма и телеграммы обратно в почтовую контору. И, конечно, посетует явившемуся за ними почтальону на невоспитанность иностранцев – взять хотя бы её пропавшего постояльца, этого сомнительного типа с невыговариваемой фамилией «Ковраджешш», не удосужившегося не то, что предупредить о своём отъезде, но хотя бы оставить адрес для пересылки корреспонденции – как, несомненно, поступил бы всякий истинный джентльмен и англичанин…

* * *

– … ах ты … мать его… через семь гробов… поперёк!..

– Ну, ты и … увалень! Вроде тверёзый, а на ровном месте, …, спотыкаешься, аки …! Нога-то цела, …?

– А хто ж … знает её, клятую! К дохтуру бы!..

– Ща, дохтура тебе, … храпоидолу! А арестанта ентого куды девать, чтоб его …?

– Ну не дохтура, так хоть водки налейте, …, Христом-богом …прошу! Мочи моей нету, … болит, чтоб … прям … страсть!

Реплики густо перемежались словечками из числа тех, которые не звучат в оксфордских аудиториях на лекциях русской лингвистике – причём до такой степени, что человеку, изучавшему язык Державина и Пушкина на упомянутых лекциях, непросто было бы ухватить суть диалога. Однако мужчина, прислушивавшийся к ним из нутра обитого железом ящика на четырёх высоких колёсах, недаром считался полиглотом. Увлёкшись изучением языков ещё в колледже, он мог говорить или хотя бы изъясняться на двадцати девяти языках – причём не менее десятка знал так, что мог легко сойти за местного жителя. К их числу относился непростой для европейца арабский, и его он знал настолько, что в свои тридцать два года совершил под видом паломника путешествие в Мекку, наглухо закрытую от европейцев – и сумел избежать разоблачения, находясь среди толп паломников. В своё время он выучил и русский язык, а позже, проведя полтора года в российской тюрьме, овладел в совершенстве местным бранным лексиконом – как и особым тюремным жаргоном, именуемым «феней». Так что разговоры, доносящиеся из-за зарешёченного окошка в задней двери кареты, он вполне понимал.

Сидящий напротив арестанта жандарм в шинели, круглой чёрной с алым верхом мерлушковой шапке прислушивался к происходящему снаружи с не меньшим интересом. Вообще-то по инструкции с важным арестантом внутри кареты должны находиться двое, ещё один – снаружи, стоя на подножке и держась за поручень, и четвёртый, начальник караула, на козлах, рядом с кучером. Но вот незадача: один из жандармов оскользнулся, забираясь в карету и до того неудачно приложился голенью о подножку, что сломал кость, и теперь нужно было решать – оставить пострадавшего здесь, на «секретной» квартире, куда узника регулярно возили на допросы, или же засунуть в карету и увезти с собой?

После недолгого, но бурного обсуждения был избран первый вариант. Кучер и старший караула отволокли охающего товарища наверх и, вернувшись, устроились на козлах. Третий жандарм взгромоздился, как и предписывала инструкция, на подножку, кучер тряхнул поводьями, карета тронулась и, обдирая железными боками углы подворотни, со двора.

Дорога от дома с «секретной» квартирой до Петропавловской крепости занимала не больше тридцати минут, но жандармы со своим подопечным порой тратили на неё больше часа – а всё из-за того, что маршрут был проложен так, чтобы избегать центральных улиц и не пугать лишний раз петербургских обывателей видом тюремного экипажа. Вот и сейчас – вместо того, чтобы вывернуть на прямой, как стрела Невский, кучер направился в объезд, то и дело сворачивая и придерживая лошадей на самых узких участках. Карета немилосердно тряслась на скверных мостовых, жандарм, сидевший с зажатым между коленей палашом в ножнах, ругался по-чёрному при каждом толчке. Арестант делал вид, что поглощён тем, чтобы не приложиться головой о стенку кареты – а на самом деле исподволь наблюдал за конвоиром. Пока жандармов внутри кареты было двое, о побеге нечего было и думать – здоровенные, плечистые, они задавили бы узника массой, и не помогли бы даже приёмы рукопашной схватки, освоенные им в путешествиях по Востоку. А вот с одним появлялся шанс – но что толку от него, если дверца кареты заперта на ключ, а снаружи на подножке трясётся ещё один усатый цербер с карабином на плече?

Толчок, на этот раз особенно сильный, громкий треск – и экипаж замер, перекосившись на левый бок. Снаружи донеслись матерные пассажи – «густопсовые», припомнил характерное словечка арестант, – и звуки щедро раздаваемых тумаков.

– Эй, Митяй, что … там … стряслось? – заорал жандарм в окошко. К арестанту он повернулся спиной, и тот увидел висящий на поясе, рядом с кобурой, из которой выглядывала рукоять револьвера, ключи на железном обруче.

– Ломовая подвода, чтоб её … проулок напрочь … перегородила! – отозвался невидимый Митяй. – Кучер, …, стал объезжать по тротуару да … зацепил осью … тумбу, колесо-то и слетело на …! Ты погоди, посиди там – сейчас мы карету … эту подважим и … колесо … на ось наденем!

Послышался глухой удар и бряканье. Арестант понял, что жандарм, весящий на глаз никак не меньше шести пудов, спрыгнул, лязгнув амуницией, с подножки и двинулся на помощь товарищам. Тот, что сидел внутри, притиснулся щекой к дверной решётке и стал давать советы, обильно сдабривая их нецензурщиной. Ключи при этом болтались у него на поясе – и арестант понял, что другой возможности судьба ему не даст.

Раздался долгий, пронзительный скрип, карета качнулась. Толчок, ещё толчок, снова скрип – и оглушительный треск. Подсунутая под днище оглобля, на которую налегли сразу трое здоровенных детин, не выдержала и переломилась пополам, угол обитого железом ящика с грохотом ударился о мостовую. Отчаянные вопли человека, придавленного тяжёлым экипажем, перекрыли взрыв матерщины, и арестант понял – пора!

Он схватил за ворот прильнувшего к решётке жандарма и с размаху приложил усатой физиономией о железо. Раз, другой, третий – после четвёртого удара конвоир обвис на его руках, по железу растеклось кровавое пятно. Арестант сорвал с пояса кольцо с ключами, выдернул из кобуры Смит-Вессон. В карете было темно, скудный свет, проникавший сквозь решётку, не освещал замочную скважину, пришлось действовать наощупь. Матерщина, топот, крики снаружи не утихали, сквозь них пробивались оханья и стоны придавленного, так что скрежета ключа в замке, никто не услышал. Арестант приоткрыл дверь, с трудом справившись с первым порывом – выскочить и кинуться прочь без оглядки. Позади кареты никого, все возятся с другой стороны… Как у него хватило хладнокровия на то, чтобы стянуть с валяющегося без чувств стражника шинель, накинуть её на плечи, прихватив заодно жандармскую шапку – оставалось только удивляться. На поспешное преображение ушло не больше пяти секунд – один раз арестант покрылся холодным потом, когда один из жандармов обежал вокруг кареты, таща на плече половину сломанной оглобли. По счастью, цепной пёс самодержавия ничего не заметил – узник, затаив дыхание досчитал по пяти и осторожно толкнул дверь. Та медленно приоткрылась и он, выскользнув на мостовую, поспешил прочь. Сердце в груди колотилось гулко – казалось, звуки ударов должны барабанным боем отражаться от стен, привлекая внимание столпившихся вокруг зевак. Он, едва сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, дошагал до подворотни и нырнул в её спасительную темень. Остановился, прислушался – криков «держи! Лови!» по-прежнему не слышно… Беглец содрал с шинели унтер-офицерские нашивки, засунул их вместе с шапкой в стоящую неподалёку бочку. Саму шинель швырнул на землю, потоптал, так чтобы она запылилась и украсилась разводами грязи, натянул на себя. Оглядел себя, оставшись удовлетворённым новым обликом – вылитый оборванец из городских трущоб! – и скорым шагом направился через проходной двор на параллельную улицу.