Текст книги "Проданная деревня (сборник)"
Автор книги: Борис Можаев
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
В прошлом годе только что район у нас открыли (на десять лет закрывали нас); пришел я в Тиханово насчет пензии. Поселился в доме приезжих. Дежурила как раз Агафья Ивановна. «Здорово!» – «Здорово!» – «Как вы, да как я… Давненько, мол, не виделись». Я, бывало, в бытность председателя повозил ей и кур, и гусей, и меду… Дело прошлое, как говорится.
– Жизнь к нам вернулась, – говорит Агафья Ивановна. – В магазинах и хлеб и сахар появился. Чего теперь не жить? Одно вот плохо – выбрали меня в судебные заседатели. И каждый день все заседаем.
– Чего вы там заседаете? Или вам делать нечего?
– Дак все судим. По новому указу за хулиганство. Вчера Валерку Клокова засудили. Шофера из Провотарова.
– За что?
– Колхозное собрание разогнал.
– Там же Иван Свиненков в председателях.
– В нем-то вся и притчина. Его раньше из потребсоюза в председатели к ним назначили. Ну! Когда район закрывали… А теперь открыли район – колхозники и говорят: «Забирайте его обратно». Но кому он нужен? Он же работает у них, а живет в Тиханове. И заместителя себе тихановского назначил. И тащат за компанию из Провотарова. Колхозники роптали, роптали. Да кто их слушает? А тут как раз отчетное собрание. Народ собрался возле правления, и председатель со своим заместителем тут. Вот тебе, подъезжает на самосвале Валерка, пьяный. Встал он на крыле и говорит колхозникам: «Чего вы по углам все шепчетесь? Вяжите Свиненкова да его заместителя и ко мне в кузов бросайте. Я их в Тиханово на свалку отвезу».
Все засмеялись. А Свиненков крикнул: «Взять его!» Бросился к нему заместитель. А Валерка в кузов. Там у него поленья лежали. Заместитель на колесо. Валерка его хлоп поленом по голове. Тот с ног. Этот выпрыгнул из кузова – на него председатель сельсовета. Валерий выхватил из кабины насос… и того успокоил. Свиненков убежал. А Валерка залез на кабинку, как на трибуну, и говорит: «Собрание закрывается». Ну, посмеялись да разошлись. А этому вчера три года дали. Плакал-то… Трое детей осталось.
– Пусть поплачет, – говорю. – Тут потакать нельзя. Острастка – большое дело. Иначе диктатура ослабнет.
– Дак ведь и я не против, – сказала Агафья Ивановна. – Мы вот сегодня опять судим.
– Кого?
– С кирпичного завода. На трубу лазили.
– На какую трубу?
– Да на заводскую. Вон она торчит, как чертов перст.
Я поглядел в окно – как раз труба напротив была… высоченная!
– В ней, – говорю, – метров пятьдесят будет.
– Пятьдесят четыре метра.
– Зачем же они лазили?
– На спор. После работы Ванька Салазкин говорит: «Эй, вы, сосунки! Вот я сейчас залезу на трубу и куфайку на громоотвод повешу. Ежели кто из вас сымет, ставлю поллитру водки. А не сымете – с вас литр». Бригадир было не пускал его. Да он мотанул того: «Не твое дело!» Ну, залез он, повесил на громоотвод куфайку… Вон видишь, он еще отогнут в сторону.
Я посмотрел в окно – громоотвод и в самом деле отогнут был.
– Кто же снял куфайку?
– Витька Бузинов. Подумаешь, говорит, дерьма собачьего! Куфайку повесил на громоотвод. Взял он гармошку, ремень через плечо и полез. Залез на трубу, снял куфайку. Еще покрутил ей над головой и бросил. Потом сел на край трубы, страданье сыграл: «Ты, залетка, залетуха, полети ко мне, как муха». Потом и гармошку бросил. Встал, походил по краю трубы… Еще кепочкой помахал. Стал слезать – ухватился за крайнюю скобу, она вместе с кирпичом и вывалилась. Он и полетел.
– Разбился?
– Нет, жив… Вот сегодня судить будем.
– За что же? За то, что упал?
– Да судить не Витьку, а Ваньку Салазкина. Того, который куфайку вешал. Бригадира ударил. Руку поднял.
– Ну, за это следует, – говорю. – Руку подымать нельзя. Пошел я на кирпичный завод; надо проверить, думаю. Что за чудо? Пятьдесят четыре метра пролетел человек и не разбился. Подхожу. Они все сидят возле красного уголка, суда ждут. А судья-то в Рязани застрял.
– Чего ж вы, – говорю, – на трубу лазаете?
– А чего ж делать? Работа ноне в пять часов кончается.
– А культурно-массовые мероприятия, – говорю.
– Это чего? «Козла», что ли, забивать? Итак руки все отколотили.
– Как же это он не разбился? – спрашиваю. – Святой, что ли?
– У нас там, возле трубы, навес, крытый шифером. Над мотором для подкачки тяги. Он и угодил на этот навес. Навес с прокатом. Вдребезги разбился. Витька пробил крышу да угодил на сетку металлическую – каркас над электромотором… И сетку погнул.
– И долго лежал?
– Да ну!.. Сам встал. До больницы дошел. Вроде бы в больнице дня два кровью помочился. А так ничего.
– Где же он сейчас?
– В чайной водку пьет.
Осмотрел я и навес пробитый, и сетку металлическую – как зыбка прогнулась… Пришел в чайную. Там Свиненков как раз сидел, председатель из Провотарова. «Привет!» – «Привет». Сели, взяли бутылку «райкомовской» (это перцовку у нас так называют), разлили. Я ему рассказываю про чудо на трубе, а он мне:
– Вон, – говорит, – он, герой! Витька Бузинов.
Тот ходит и в самом деле героем – свитер на нем в полоску, да еще шарф пестрый поверху. У одного стола выпьет, к другому садится.
– Витя, давай к нам! – позвал его Свиненков.
Он подходит, берет мою стопку – и в рот.
– Привет, – говорит, – Свиненкову!
А мне руку подает, как тот космонавт:
– Виктор Бузинов. Я тоже называюсь:
– Булкин Петр Афанасиевич, из Брёхова.
– О-о! – ахнул он. – Уже туда пошло.
– Витя, – спрашиваю его, – долго ты летел с трубы?
– Долго.
– Успел что-нибудь подумать?
– Успел.
– О чем же ты думал, когда летел?
Он выпил еще и говорит:
– Лечу я с трубы и думаю: вот дьявол! Опять дома будет неприятность…
Как видите, все здесь сводится к чисто домашним неприятностям. Никакой непримиримости тут нет. Ну самое большое – это недоразумение в масштабах колхоза, как было в случае со Свиненковым и шофером из Провотарова. Опять-таки чисто местное противоречие. В самом деле – все встало на свои места: и председатель работает, и его заместитель. И колхозники, то есть общество, не страдает от такого хулиганства. А ежели общество не страдает, то, значит, никакого антагонизма в нем нет. Дурость одна, и больше ничего.
Как меня судить хотели
Погорел я на мелочи – обиделся на меня Семен Мотяков через заведующую райздравотделом Степаниду Пятову.
Женщина она была образованная и потому в любой мороз ходила не в валенках, а в белых ботиках, которые натирала мелом или зубным порошком. Однажды в предвыборную кампанию поехали они по району для встречи с избирателями.
Позвонили нам из района. Мы вышли встречать их всем колхозом. Стали вдоль дороги на краю села, ждем-пождем, а их все нет. Уже стемнелось. Мужики спор завели; одни говорят – депутат едет, а другие – кандидат. А Парамон Дранкин говорит: «Дурачки! Ни то, ни другое… А едет к нам депутат в кандидаты».
Наконец показались… На паре едут, с колокольцами. И песняка наяривают – пьяные. Мы: «Ура! Ура!» – и шапки вверх бросаем. А они галопом мимо нас… Свернули к моему дому. Бегу.
Маруська моя уже печь растопила и возле огня ноги Степаниде растирает. Говорит, с пару зашлись. И ботики ее тут же валяются, как деревянные колодки. Мотяков ходит по горнице босой, депутата нет, а Смирнов, агитатор, на стол облокотился и вроде бы заснул.
– Петька! – говорит мне Мотяков. – Народ собрал?
– Дак вы же сами видели. Мимо проехали.
– Это на случай проезда… А для политической беседы?
– Все пошли в клуб.
– Хорошо. Потормоши нашего агитатора. Веди его к народу…
Я только тронул его за плечо – он встал, как по команде.
– В каком направлении идти? – говорит, а сам за стул держится.
– Может, отложим на утро? – спрашиваю Мотякова.
– Веди! Он человек привычный.
И в самом деле привычный… Пока вел его до клуба, он висел на мне. Но как только увидел трибуну на сцене – сразу воспрянул, оттолкнул меня, сам дошел, обнял ее обеими руками и заговорил, будто с перерыва вернулся:
– Товарищи! Как мы все с вами знаем – наши достижения налицо…
Ну, шире – дале. Рассказал о росте благосостояния народа, о происках международных агентов империализма, и про двенадцать держав, которые шли на нас в гражданскую войну, и про внутреннюю контрреволюцию на колхозном фронте, и про путь к изобилию. Словом, все этапы исторического развития отметил. И заздравием кончил за кого следует. Все честь честью…
Что значит – была верная руководящая линия! Даже ребенок знал, с чего начинать надо и чем кончать. И на каких этапах остановиться… то есть все перечислить по порядку… Вот что главное. А таперика некоторые говорят, что, мол, в любом выступлении главное, якобы есть внутреннее содержание. Но позвольте задать вопрос: что важнее, порядок или внутреннее содержание? Конечно же, порядок, потому что он задается враз и навсегда и спускается он сверху. За ним можно следить, его удобно контролировать. А как ты проконтролируешь внутреннее содержание? Во-первых, его сочиняют все, кому не лень, а во-вторых, оно бывает разное. Поэтому я и говорю: надо иметь что-нибудь одно – либо порядок и дисциплину, либо внутреннее содержание. Но еще неизвестно, куда оно приведет. Вот так.
Таперика возвратились мы домой с агитатором. Я еще Якова Ивановича с собой прихватил – бухгалтера. Пельменей много наделала Маруська, и водки всем хватит. Пей, по случаю народного гуляния.
Приходим ко мне домой – за столом одна Маруська.
– В чем дело? Где остальные?
– Они в горнице, обогреваются…
Я шасть в дверь. Брат родной! Семен Иванович ее приобщает прямо в кровати. Остолбенели мы все на пороге, язык не поворачивается. А Семен Иванович эдак, через плечо:
– Ты что, провокации в собственном доме устраиваешь?
– Пельмени готовы…
– Да подавись ты своими пельменями. Закрой дверь!
Я прикрыл дверь, а в горнице завозились. Ну, будет буря. Мой бухгалтер выпил стакан водки, утерся – и только его видели. Агитатор захрапел на диване, а мы с Маруськой сидим друг перед дружкой, нос к носу, как две кукушки на старинных часах – в пору только закуковать.
Наконец выходят они одетые из горницы. Степанида сняла свои ботики с печки и стала надевать их. Потянет, потянет, да как топнет ногой вроде бы на меня и на Маруську. Мы только вздрагиваем.
– Скажи, чтоб запрягали, – приказал мне Мотяков.
Я кликнул кучера – он в соседней избе расположился. Тот в момент запряг. Входит с ним. Мотяков и не глядит на меня.
– Лошади готовы?
– Так точно, – отвечаю.
Он покосился на Смирнова. Тот храпит в обе ноздри.
– Утром привезешь его на своих лошадях в Свистуново… А насчет горницы не вздумай трепаться. Язык отрежу!
И уехал. Встал наутро мой агитатор и спрашивает:
– Ну, когда мы встречу проведем с народом?
– Дак вы уже, – говорю, – выступили.
– Когда?
– Вчера вечером.
– Да ну? Убей – не помню. И что же я говорил?
– Хорошую речь произнесли. Точь-в-точь как по бумажке.
– А что я, сидел?
– Нет, – говорю, – за трибуну держались.
– Ну, спасибо, Булкин. Хорошо у тебя служба поставлена.
Мне бы, дураку, промолчать, а я обрадовался этой похвале и говорю:
– Вы бы это Семену Ивановичу сказали, а то он остался недоволен. Уехали по служебным надобностям.
– Что ему, водки не хватило?
– Потревожили его ночью… Петухи поют, собаки лают. Деревня!
– Ничего… Я все улажу.
Вот тебе, неделя не прошла – вызывает меня Мотяков. Сидит в кабинете один и руки не подал. Я было на стул присел, возле двери. Он поманил меня пальцем:
– Подойди-ка к столу. Хочу на тебя посмотреть.
Подхожу, смотрю ему на стол; перед ним лежит разнарядка на заготовку леса по колхозам. Он меня распекает, а я ту разнарядку читаю – кому сколько кубов запланировано.
– Я еще понимал бы, – говорит, – ошибся, допустим. Подглядел чужую личную жизнь. Но чтобы агитатора в курс дела вводить! Этого я тебе никогда не прощу.
Отчитывал, отчитывал, потом и говорит:
– Ступай к председателю райисполкома на совещание. А я подумаю насчет твоего поведения. Как с тобой поступить.
Заест он меня таперика, думаю. Иду в райисполком, а самому и в голову ничего не лезет. Какое тут совещание, ежели Семен Мотяков тебя за штаны взял. Кабы по миру не пустил в чем мать родила?
Ну, собрались мы, все председатели. Глядь – и сам Семен Иванович идет, в руках держит тую самую разнарядку. Садится он за стол рядом с председателем райисполкома и говорит:
– Товарищи руководители колхозов! Мы вас пригласили посоветоваться. На совесть вашу, значит… Кто сколько может заготовить и вывезти лесу? Сами понимаете, обстановка требует. Соседи взяли высокие обязательства. Неужели мы отстанем?
Значит, выколачивать высокий процент решили. Вроде бы как добровольно… Перекрыть контрольную цифру, что у них в разнарядке. Надо бы мне промолчать, а я ляпнул не подумавши:
– Дак у вас же есть разнарядка… Там все расписано.
Мотяков аж подпрыгнул:
– Кто тебя уполномочил выступать за райком партии? Ты кто такой? Тебя допустили к священному столу секретаря райкома, а ты бумаги на нем читать?! Не дозрел ты еще до руководителя…
И дали мне строгача. А потом уполномоченные зачастили. Первым нагрянул к нам секретарь по животноводству. Целый лагун медовухи выпил. Красный сделался, глаза выпучил и все приглядывается – за что бы зацепиться. Идет, ноги в стороны расставляет, вроде бы у него промежность распирает. А навстречу по селу конюх наш на жеребце едет, все с галопа осаживает того на рысь… Тут секретарь и зацепился.
– Кто дал право ездить на производителе? – спрашивает меня.
– Это не езда, а проминка.
– Кто же проминку делает галопом?
– Где же ты видишь галоп? Это рысь!
– Не рысь, а галоп!
– Может, иноходь тоже галоп?..
Ну, шире – дале. Заходим в кабинет – он на меня:
– Тебе, – говорит, – не токомо что людей – производителя доверять нельзя. Сдавай дела!
Ну, меня и взорвало – я тоже лагун выпил. Хватаю свою печать, обмочил ее чернилами и шлеп ему в будку:
– На, руководи!..
Щеки у него пухлые и потные. Печать моя смазалась, и потекло ручьями по щекам.
– Ах, так! – он схватил чернильницу – да в меня.
Я ей на лету ладонь подставил – все брызги опять в него. Он хватает телефонную трубку и прокурору:
– Прошу, – говорит, – арестовать Булкина. Он руку поднял на районную инстанцию, на меня то есть.
А тот его и спрашивает: на бюро, мол, разбирали? Нет? Тогда обождем…
И вот вызывают меня на бюро. Я нарочно надел тот самый китель, в котором сражался с секретарем по животноводству, – когда он запустил в меня чернильницей – рукав у меня залило.
– Как же, – говорю, – так выходит? Я его якобы избил чернильницей, а чернила на меня полетели?
– А кто тебе дал право ставить служебную печать на руководящее лицо? – спрашивает Мотяков.
Я было насчет производителя заикнулся, но меня и слушать не хотят. «Тут, – говорит Мотяков, – дело не в жеребце, а в политике… Дать ему строгана!» И записали мне двенадцатый по счету выговор. А про себя они постановили – проверить мою черную кассу и отдать меня под суд. Но кто не имел в тую пору черной кассы?
Накануне этого бюро авария у нас случилась. Дали нам за молоко новый ГАЗ-51. А шофера нет. Тут как раз из армии пришел племянник Сморчкова, счетовода нашего. У меня, говорит, есть права. Вызвали мы его на правление и решили ему дать новую машину. Оказалось, что эти права он где-то спер и подделал. Поехал он на другой день в город и врезался в МАЗ. Звонят мне оттуда – выезжай, забирай свою телегу! Едем с Сашкой на конях в область. Двести километров за сутки покрыли. Являюсь в рембазу. «Выпиши, говорят, наряд». – «Когда машину исправите?» – «Через полгода». – «Брат родной?! А на чем урожай вывозить?» – «Это дело нас не касается…» – «Поедем, Сашка, в Пугасово…»
Взяли мы бочку меду, мешок муки. Ходы знакомые… Заехали сначала в Тиханово, по фляге меду – литров по сорок завезли начальнику милиции Змееву и прокурору Абрамкину. Приняли… Ну, значит, тормоза поставлены. Таперика газуй до поворота – шламбалка открыта.
Заехали мы на пугасовскую автобазу, показали кому надо свое добро… Ну, что ты? За это самое не токмо что машину починить – кишки тебе новые поставят. Через неделю загудела моя машина, только куры разлетаются с дороги.
А мед и муку списали мы по черной кассе, якобы за ремонт. Вот на эту свежую раструску они и побежали, как мыши…
Приезжает ко мне не кто иной, как сам начальник милиции Змеев:
– Петр Афанасиевич, я к тебе на случай выявления хулиганства. Братья Хамовы с Дранкиными подрались.
– Чего их выявлять? Забирай и тех и других. Все они виноватые.
– Так-то оно так, но мы все ж таки власть. Нельзя забирать огульно. Надо выявлять по очереди.
– Ну, выявляйте.
Поселился он у меня. Пьет, ест, на улицу глаз не кажет. А мне не жалко. Живи! Чего у меня не хватало? Одних баранов было двадцать штук, да две свиньи. Пей, Змеев, ешь! И я вроде бы ничего не замечаю. А он нет-нет да и сходит в бухгалтерию. Выбрал там документы насчет меда и муки и уехал. А на прощание сказал Якову Ивановичу: «Смотри у меня, Булкину ни слова. Не то вместе с ним загремишь».
Но Яков Иванович напился у меня и все рассказал. «Подлец я, говорит, иуда-предатель. И хуже того – сотрудник. Привлек он меня на свою сторону. Хочешь – мне сейчас плюй в рожу, хочешь погоди. Но все равно я тебя уважаю…» Признается он, а сам плачет. Перепили мы.
На другой день поехал я в район. Захожу в магазин – Змеев как раз там:
– Здорово! Ты где остановился?
– У приятеля.
– Нет уж, давай ко мне. Располагайся, как дома.
– Это где? – спрашиваю. – В камере, что ли?
Он и остолбенел.
– Спасибо, – говорю, – Змеев, что не побрезговал моей хлеб-солью. – И пошел прочь.
А он мне вслед:
– Ты вот как заговорил… Ну, погоди, ты у меня запоешь по-другому.
Не успел я до своих дойти, как догоняет меня наш милиционер Тузиков:
– Петр Афанасиевич, срочно в кабинет Змеева.
Прихожу. Он с улыбочкой приглашает к столу, на «вы», якобы незнакомого. Сажусь.
– Прокурор приказал арестовать вас насчет кражи и следствия.
– Вам, – говорю, – виднее. Вы – люди при исполнении обязанностей.
– Напишите, товарищ Булкин, объяснение. Куда вы бочку меда дели?
Я написал – сто двадцать литров на ремонт ушло, сорок литров начальник милиции взял, тов. Змеев, а сорок литров прокурор Абрамкин. И подаю ему тоже с улыбочкой; обращаюсь на «вы», якобы незнакомы.
– Здесь, товарищ начальник, все расписано.
Он прочел и ногтем свою фамилию подчеркнул:
– А это зачем? Сними мою фамилию. Я же к тебе по душевной откровенности, вроде бы предупреждаю тебя.
– Спасибо за вашу заботу, а вычеркнуть не могу.
– Это еще доказать надо. Я у вас не брал.
– Точно, – говорю. – Я вам лично не давал. Брала ваша жена от моего кучера. Мы порядок тоже знаем.
– Шельма! А ежели я тебя посажу?
– На то вы и состоите при исполнении обязанностей.
Так он меня обнюхивал, обнюхивал, а взять боялся. Но тут случилась история – на место Мотякова прислали нового секретаря Демина. А я попал под кампанию: кто из председателей не окончил ЦПШ, ШКМ или хотя бы ШКШ – увольнялись. Новый секретарь Демин привез в Брёхово нового председателя Петю Долгого. А мое увольнение пошло в зачет – растраченный мед покрыло.
Сноска: читателям, которые не знают, что такое ЦПШ, ШКМ, ШКШ, объясню: ЦПШ – есть сокращенно церковно-приходская школа; ШКМ – школа крестьянской молодежи, а ШКШ значит школа кройки и шитья.
Петя долгий
Я все логически себе воображаю: почему Петя Долгий поднял колхоз? На этот вопрос ответил мой брат Леванид. Дурак, говорит, тот коммунист, кто хочет построить коммунизм своими собственными руками. Надо строить его сообща, в том числе и руками врагов. И вот я логически себе воображаю: у нас есть руководители, которые не токмо что врагов не приобщают к строительству светлого будущего, но даже мужикам не доверяют. Да что мужикам! Отцу родному не доверит.
Помню, на другой день, как меня сняли, Петя Долгий сказал:
– Петр Афанасиевич, может, ты за ферму возьмешься?
– Пустое дело, – говорю. – Там никто не работает.
– А ты попроси.
– Да я уж просил.
– Кого?
– Всех.
– Ну с кем вы говорили персонально? К кому ходили?
– Да по совести сказать, ни к кому. Я ведь их и так, паразитов, знаю – не пойдут.
– Вам, товарищ Булкин, надо идти не по руководящей линии, а по командной. Переходите в сельсовет, пока не поздно. Не то еще посадят.
И верно. Тут как раз ходили слухи, будто на меня снова материал написали. И ведь помог же мне устроиться председателем сельсовета. А иной пустил бы меня по линии врага народа.
Я прошу не путать врага обыкновенного с врагом народа. Враг обыкновенный временно недопонимает наших преимуществ, вроде бы заблуждается. Его надо перевоспитывать и привлекать к работе.
Враг же народа все понимает. Находится он в нашей среде и вредит от своего бессилия. Его надо изобличать, изолировать от общества и привлекать к суровой ответственности, то есть репрессировать в тюрьму.
Таперика опишу вам Петю Долгого. Человек он еще молодой, но женатый, детей имеет. А на должность заступил совсем юнцом – и тридцати годов не было. Но росту здоровенного, через иную лошадь перешагнет. Кулаки что кувалды. А с лица смирен, белобрысенький, вроде бы подслеповатый – все прищуркой смотрит.
Приехал к нам с одним чемоданом, как тот студент – в белом костюме и в босоножках. Поселил я его к старухе Бухрячихе. Спрашиваю ее через недельку:
– Ну, как, баб Васюта, не пьет новый председатель-то?
– Не пьет, кормилец, не пьет. Я уж ему и лагушок ставила, и самогоночки… В рот не взял. Только вот ходит в подштанниках. И ботинки на нем с боков худые – на одних ремешках держатся. А намедни спрашивает: «Бабушка, трусов у вас в магазине не продают?» – «Нет, говорю, до такой срамоты еще не доходили». – «Как же мне быть? Белья-то я не взял с собой». А я ему вроде бы со смехом: «У меня есть Ванюшкины кальсоны. На». И он принял… Надел, а они ему по колено. Долгий, как столб телеграфный.
С той поры и прозвали его Петей Долгим. И пошло гулять по селу:
– Вот так председатель! В Ванюшкиных кальсонах ходит.
– Поизносился, бедный, в дороге-то.
– Зато у нас оперится. Должность прибыльная.
– Мужики, не верьте ему. Он хитрит. Деньги у него есть. Он вроде бы из этих тридцатитысячников. Ведь как-никак, а тридцать тысяч ему сунули для чего-то.
– Известно для чего… завлекать нас начнет на работу этими тысячами.
И вот он первым делом объявил:
– С нового года станем платить не трудоднями, а деньгами. А ему Корней Иванович Назаркин:
– У бога новых годов много…
А Петя Долгий свое:
– С января колхозники переходят на зарплату. Каждый месяц аванс будете получать.
Собрание проводили в школе; народу привалило полным-полно – и в классе, и в коридоре, и на крыльце.
– А если дохода не будет, чем заплатите? – спросил Парамон.
– Свиноферму продадим – а заплатим, – ответил Петя Долгий. – Буря пшеницу положит, вода кукурузу зальет, но ваша зарплата будут стоять… как у рабочего класса.
– А как быть с минимом? – спросили его.
– А миним, – говорит, – отменяется.
Тут ему окончательно не поверили. Посмеиваются мужики. У нас ведь как было с трудоднями? Установлен миним в сто тридцать пять трудодней. Ты его отработал – и делай что хочешь. Можно, к примеру, на лесозаготовки идти или кирпич бить в Тиханово. Но ежели у тебя минима нет, ты вроде бы в зависимости: во-первых, никуда на заработки не пустят; во-вторых, могут обложить двойным налогом в размере одна тысяча семьсот рублей, как единоличника. Раньше брали налог с коровы, с овцы, даже с козы шерсть брали. Хоть и нет на козе шерсти, но отдай. Где хошь бери. Чего посеял, с каждой сотки – опять налог. А ежели минима нет – все в двойном размере. Вот мужики и смеются: «Как же так? Ежели ты отменишь миним, все на сторону уйдут».
А ежели он платить станет и в самом деле? Но чем? Денег на текущем счете ни копейки – одни долги. А что и появляется, все идет в погашение или в неделимый фонд, государству то есть.
– Я вам вот что скажу, мужики, – подмигивал Корней Иванович, – те тридцать тысяч, что ему дали в городе, он пустит в оборот. Половину из них он, поди, уж проездил да проел. А половину нам отдаст. Кто его проверит? Потом сядет да уедет. А у нас коров поведут. Нет, денег этих брать нельзя.
Упорный был старик этот, Корней Иванович. Когда в январе и в самом деле платить стали на трудодни, он сперва послал в правление внука своего, Максимку:
– Сходи-ка, сходи… Да посмотри, чем платят. Може, облигациями?
Но вопрос с закорюкой в том, как Петя Долгий изловчился? Откровенно сказать вам – ни за что не поверите.
А дело было так. На нашей лесопилке заготовлены были доски на новый свинарник. Вот эти доски он и пустил в оборот. Вызвал пильщиков и говорит:
– Распилите мне все эти доски на штакетник.
Ваша команда – наше исполнение… Распилили. Вот тебе, он по радио объявление делает.
– Кому нужен штакетник, приходите в контору, покупайте за наличный расчет.
И народ валом повалил в правление. Огороды, пожалуй, с единоличной поры не огораживались, потому что равнение держали на общественный сектор. Пока мы темпы давали, бабы поразвели коз: рога и копыта есть, а молока нет. Скотина эта нахальная и очень зловредная насчет огородов. Собака в дыру не проскочит, а эта пролезет. Дуры бабы! Не учли такого оборота. Сами же потом плакались.
Вот бабы и слетелись в правление за штакетником, как куры на просо. И такой гвалт устроили – прямо друг на дружку лезут, давятся. Боялись, что всем не хватит. Тут к ним вышел Петя Долгий и говорит:
– Успокойтесь, дорогие хозяюшки! Штакетнику всем хватит. А ежели вы хотите иметь новые заборы, записывайтесь в очередь у Якова Ивановича. Мы создадим бригаду строителей и все ваши огороды по шнурочку огородим. Деньги вносить сразу, по пятерке за погонный метр.
Бригаду такую создать – плевое дело. Кто не охоч до своих же огородов?
Петя Долгий сам разбивку сделал; не успел как следует проверить, – глядь – приезжает «газик». Уполномоченный из райкома!
– Хорош председатель! – кричит из кабинки. – Предвыборная кампания, а он огороды городить. Наглядной агитацией заниматься надо.
А Петя Долгий ему:
– Вот я и занимаюсь наглядной агитацией.
– Нет! Это мы тебе покажем наглядную агитацию… на бюро!
– Это когда еще будет, а я вам сейчас покажу.
Петя Долгий пошел к машине и указал своей пятерней на околицу:
– Вон, видишь дорогу! Ну и катись, пока не поздно.
– Я приехал на помощь! – кричит уполномоченный.
– Тогда вылезай из машины, бери молоток, гвозди и прибивай штакетник.
– Вы что, издеваться? Ладно!..
Нашего уполномоченного только и видели.
– Ну, Петр Ермолаевич, – говорят ему мужики, – за этот самый забор они вас и упрячут.
– Вот и давайте поскорее огородимся. Навались, пока видно, чтоб другим было завидно! – посмеивается Петя Долгий.
И огородился! А к концу месяца колхозники деньги внесли за ограду. Он этими деньгами с ними же расплатился.
– Что это выходит, мужики? – говорит Корней Иванович. – Он нашим салом нам же по сусалам.
И скажи ты на милость! Пошли в феврале колхозники на работу… Интерес появился. А более все оттого, что хотелось знать – как же он вывернется вдругорядь. Подошел конец месяца, он вызывает бухгалтера:
– Яков Иванович, сколько у нас дохода поступило за молоко и мясо?
– Тысяч сто тридцать.
– Поезжайте в банк и все их снимите.
– Как – все? Для чего?
– Зарплату будем выдавать колхозникам…
– Все деньги на зарплату? А неделимый фонд?
– Осенью у нас денег будет много, тогда и в неделимый фонд отчислим. А пока он может подождать.
– Хорошо… Но надо бы согласовать.
– Соберем собрание и согласуем…
– Да нет! Надо с районом.
– Яков Иванович, мы сами хозяева.
– Слушаюсь…
И на этот раз вышло. Но когда весной Петя Долгий до свинофермы добрался, тут уж приехал Семен Иванович Мотяков. Актив собрали, и сцепились они с Петей Долгим.
– Авторитет себе дешевый зарабатываешь! – кричал Мотяков. – Подачки бросил колхозникам… Как же, зарплату выдал! Все это идет от теоретической беспечности.
А Петя Долгий с улыбкой:
– Правильно! И Маркс был беспечный человек. Он еще сказал: «Если производителю не дать всего необходимого для жизни, он все равно добудет это иными путями».
Мотяков только головой мотнул и продолжал свое:
– Нам ли заигрывать с колхозниками? Зарплатой трясти перед носом? Период агитации за колхозы давно окончен. Работать надо, враз и навсегда!
– Вот мы и работаем, – отвечает Петя Долгий.
– Нет, вы развалом занимаетесь! Свиноферму распродаете.
– Зато укрепляем молочную ферму. У меня луга заливные, а вы мне свиней суете. Зачем?
– Затем, что они в плане. А план есть государственное задание, – напирал Мотяков.
– План составляете вы, а вы еще не государство.
– Зато я смогу запретить вашу антигосударственную практику! – Мотяков выпил стакан воды, взял свой портфель и уехал.
Думали, на этот раз снимут нашего Петю Долгого. Но тут посевная приспичила, народ на работу валит – колхоз передом идет… Как тут снимать председателя! Ладно, строгача ему дали. Авось, мол, одумается.
А он опять за свое. «Хлебороб, говорит, у хлеба живет. Так пусть он о хлебе не думает. Дадим ему хлеба вволю!»
И вот решили на правлении: ежели ты имеешь двадцать три выхода в месяц, то кроме заработанных денег дадут тебе по пуду хлеба на едока по государственной цене, то есть почти даром. А ежели ты вдова, то хлеб на всех твоих едоков идет бесплатно. Куда с добром! Повеселел народ. Прямо не работа пошла, а песня с пляской. Сочинять стали: музыка Глуховой, слова Хамова, так и далее.
Но не успел еще урожай созреть, нам – бац! Из района новое задание – сдать три плана. Брат родной! Восемнадцать тысяч центнеров! Мы подсчитали: выходит тютелька в тютельку – сколько уберем, столько и сдадим. Под метелочку. Петя Долгий уперся: половину, говорит, сдам, а остальное колхозникам и на семена. Тут я должен сказать, он проявил политическую безграмотность. Настоящий коммунист как должен поступать? Ты за колхозников переживай, а государству все отдай сполна, что потребуют. И правильно ему Мотяков сказал: «Ты колхозников ставишь на первое место, а государство на второе. Отстраним!»
Приехали в колхоз трое, во главе с Мотяковым:
– Собери массу! Говорить будем.
Ладно, собрались на собрание…
– Товарищи! – выступает Мотяков. – Вы знаете, что все мы переживаем очередную трудность… Засуху и недород.
– Она, засуха-то, больно чудная, – говорят мужики. – Вон через дорогу, в Прудках, засушило, а у нас нет. Вроде бы одна небесная канцелярия над нами.
– Небо одно, да молитвы другие, – крикнули с места, и все засмеялись.
– Товарищи, не будем ссылаться на объективные трудности. У вас уродилось лучше, вы и должны пример показать. Откликнемся на призыв партии – сдадим нашему государству двадцать тысяч центнеров!
А кто-то из зала:
– Зачем двадцать тысяч? Давайте сдадим тридцать! Вот это по-нашему.
– Правильно! – Мотяков аж руками потер. – Не то некоторые маловеры и скептики отказываются, – он покосился на Петю Долгого. – Ничего, трудовой народ поставит их на место, враз и навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?